Алексей Стацевич Гвоздь

Гвоздь

Овсянка получилась густой.

Сергей специально варил погуще, но не от хорошей жизни, а потому что считал, что так дольше держится тепло. Отец с недавних пор ел нехотя, по-стариковски, и пока добирался до середины тарелки, более жидкая каша успевала бы остыть.

Было время завтрака. Сергей примостился на шаткой табуретке у кровати, тарелка с кашей балансировала у него на коленях, ложка – в руках. В комнате пахло пригоревшим молоком – в маминой кастрюле всегда подгорало, сколько ни мешай. На съемной квартире пылилась ненужная хозяевам чугунная посуда, но Сергей все забывал ее утащить.

Отец с утра был не в духе: зыркнул исподлобья, на «доброе утро» отмолчался. Кашу он жевал с закрытыми глазами и нарочито медленно, тщательно, до шевеления ушей. Время от времени останавливался, хмурил брови, открывал глаза и смотрел на белое пятно хрустальной люстры – будто проверяя, на месте ли он сам. Убедившись, что на месте, закрывал глаза, и лицо отпускало.

Его правая рука лежала на одеяле ладонью вверх, пальцы скрючены – наследие второго инсульта. Рука еще шевелилась, подрагивала, но уже почти не сгибалась. Левая же замолчала насовсем.

– Тьфу, погань какая, – сказал он и брезгливо поморщился – одной стороной лица. – Пересолил.

Сергей замер, замерла и полная ложка – где-то между тарелкой и ртом. Соли в каше отродясь не водилось: варил он ее по-больничному пресной, врачи запретили соль. Отец знал, что сын не солит, но, похоже, подзабыл, как и многое за последние годы: даты, имена, события. А может, и не подзабыл, а сказал из вредности, ведь ляпнуть такое было в его духе.

Сергей без стука опустил ложку в тарелку, лениво перемешал содержимое и попробовал на лишнюю соль, причем дважды – для надежности. Соли, разумеется, не обнаружил.

– Не выдумывай. Нормальная каша, – сказал он, раздражаясь. – Ешь давай, чуть-чуть осталось, потом чай.

– Опять ромашковый?

Сергей расплылся в ехидной улыбке.

– Ага, твой любимый.

Отец предпочитал кофе. Крепкий. Без молока. Без сахара. Без ромашек. Но кофе тоже запретили.

Когда с завтраком было покончено, Сергей сгреб посуду и тенью утек в коридор. Здесь взгляд его по давней, но дурной привычке бессмысленно скользнул по обоям, туда, где раньше торчал одинокий гвоздь.

Гвоздя не было лет тридцать, а то и больше, Сергей выдернул его еще подростком. Выдернул и заштукатурил отверстие – настолько криво, что заплатка до сих пор ядовито скалилась на стене неопрятной кляксой.

На гвозде этом когда-то висел дедов ремень – кожаный, солдатский, с потемневшей от времени латунной пряжкой со звездой. Ремень красноречиво вырисовывал границы дозволенного, напоминая, что бывает за провинности.

Отец снимал его только по одному поводу – для скорой экзекуции. И когда тяжелая рука тянулась к пряжке, маленький Сережа заранее впадал в истерику – бежал в свою комнату, забивался под кровать, умолял, отбрыкивался, ревел в голос, но отец был глухой к слезам. Виноват – получи.

Сергей донес наконец посуду до кухни, сунул тарелку в раковину и пустил воду; та засочилась холодной рваной нитью – по утрам напор частенько хромал. В ожидании чуда держа пальцы под струей, он размышлял о том, что отпуск скоро закончится, что лето скоро закончится, а он трижды подряд проводит и то, и другое – вот так, рядом с немощным отцом. Которого не то чтобы любит, скорее даже наоборот – за былые дела, за старые грешки, за слова обидные. Но бросить все равно не может, не по-людски это как-то.

Еще он вспомнил Машку – та неделю назад умотала на море с очередным хахалем, фоточки вон в соцсетях выкладывает, загорелая, белозубая, счастливая. Все ухаживание Сергея одним поступком обнулила, без раздумий. Могла бы и подождать, дура такая, пока он с отцом разберется, врач же упомянул, что не так долго осталось. Но нет, куда там. «Жизнь слишком мимолетна, чтобы тратить ее на твои проблемы, Сережа!» Ну и черт с тобой.

Чуда не случилось, напор так и не наладился. Сергей наспех сполоснул тарелку, накормил сушилку легким завтраком и дернулся в спальню – старик уже окликал его, нервно, тем требовательным голосом, каким обычно звал по нужде.

– Подними. Да поживей ты!

Сергей подступил к кровати, придвинул стул-туалет, обхватил отца под мышки и приподнял – тело высохшее теперь, невесомое, как пень без сердцевины. От невесомости этой всякий раз делалось не по себе: где тот дуб в сто тридцать килограммов? Который сам поднимал кого угодно, одной рукой да за шиворот?

Он спустил с отца штаны и впитывающие трусы – рутинная, но неприятная обоим процедура, – и переместил того на сиденье. Усадил, придерживая за плечо. Отец кренился то влево, то вправо, то заваливался вперед, и все пытался ухватиться за сына, но хватка слабая, символическая, толку от нее ноль. Лицо его сосредоточилось, напряглось и покраснело, как у человека, занятого важным делом.

– Не пялься, – выдавил он натужно.

Сергей, в общем-то, и не пялился. Точнее, пялился, но не туда, а в окно, во двор, где сосед выгуливал мелкую лохматую собачонку, похожую на свалявшееся облачко тополиного пуха. Название породы улизнуло из памяти.

Собака нарезала круги возле хозяина, запутывала его в длинном поводке, путалась сама и лаяла без остановки. Сосед беззвучно открывал рот: то ли матерился, то ли дрессировал – окна закрыты, и не разобрать ни слов, ни интонаций.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.