Страшно только в первый раз

Алексей Мальцев
Страшно только в первый раз

Одно с другим не стыкуется

Когда они с Монро с разницей в одну минуту вернулись в кают-компанию, то застали там странную картину. Стас Буйкевич читал стихи, как понял Петр, собственного сочинения:

 
И все же выше голову, коллеги!
За альма-матер самый первый тост!
Ведь кто-то должен в наступившем веке
Гадюке-СПИДу наступить на хвост!
 

На поэта обрушился гром аплодисментов, а немного смущенный Буйкевич продемонстрировал всем небольшую книжку с ярко-малиновой обложкой:

– Друзья, вы не поверите, в издательстве «Трость» у меня неделю назад вышел сборник стихов «Капризы погоды, капризы любви». Все желающие могут приобрести его с автографом автора, подходите, не стесняйтесь. Стихи посвящены медицине, дежурствам, нашим будням. Профессии, короче…

Народ кинулся приобретать книги, а до ушей Петра донеслась едкая фраза:

– Тоже мне, автограф-сессию устроил. Капризуля, блин. Хотя, может, оно и к лучшему. Авось, не заметит отсутствия своей благоверной.

Петр не сразу понял, что голос принадлежал его бывшей жене. Ну, Эллочка… Ничего от нее не ускользает!

Он смотрел на то, как Стас подписывает свои книги, и не мог понять: тот ли это Ковбой, что каких-то пять минут назад разговаривал непонятно о чем с Лунеговым на втором этаже турбазы. Одно с другим никак не стыковалось: там – цинизм, открытое пренебрежение; здесь – высокая поэзия. Неужели перед ним один и тот же человек, не показалось ли ему там, сквозь щелку? Мог запросто ошибиться.

Что-то в этой поэтической идиллии было не так, что-то никак не клеилось с остальным, выпирало, а Петр не мог понять – что. Ковбой тем временем был поглощен раздачей автографов.

– Удивлен? – раздалось совсем рядом.

Петр вздрогнул, повернулся и увидел черные кудри Лунегова. Оказывается, лишь они вдвоем с патологоанатомом не стремились заполучить автограф поэта. Все остальные – даже скептически настроенная Элла – выстроились в очередь.

Макс держал в руке две наполненные стопки:

– Он такой у нас во время операций бывает, матом хирургов кроет, а потом – рифма за рифмой, глядишь, на книжку и насочинял. Выпьем, Петро…

– Ну, раз ты настаиваешь, – Фролов взял предложенную стопку. – Хотя еще час назад мы не были знакомы.

– Я тебя знаю, Элла много рассказывала. Я – Макс, приехал самый последний, если ты помнишь.

«И жену мою подвез заодно», – хотел добавить Петр, но вспомнил только что увиденное на втором этаже и произнес:

– Что она еще про меня… тебе? – он застыл со стопкой, которую хотел уже опрокинуть в рот. – Мне очень интересно.

– Расслабься, – Лунегов выпил, как бы показывая пример, смачно крякнул, схватил со стола ломтик черного хлеба, зажевал. – Ничего такого у нас нет. Мы – просто коллеги.

«Конечно, коллеги… – подумал про себя Петр, так и не решаясь выпить зажатую в пальцах стопку. – И со Стасом Буйкевичем ты просто коллега. Однако только что подслушанный разговор приподнял завесу над такими отношениями, где вы коллегами отнюдь не являетесь. Там, скорее, волчья стая, причем Буйкевич – вожак, а ты так, на подхвате. И год назад вы что-то натворили такое, за что ты ненавидишь вожака, но сделать ничего не можешь. Лишь скрипишь зубами да тявкаешь негромко».

Макс тем временем продолжал:

– Я допускаю, что у тебя могло сложиться такое мнение. Мы весь праздник шушукаемся. Но не более того, поверь…

Петр почему-то вспомнил запутанные слова Пресницкой о том, что они с ней – друзья по несчастью, но ему пока ничего не угрожает. Пока… гром не грянул. Если он правильно понял ее абракадабру, то если гром грянет, тогда у Эллы с Лунеговым все срастется. И что это за гром, черт возьми?!

Он нашел глазами Олесю: женщина в толпе других поклонниц творчества Буйкевича ждала своей очереди за поэтическим сборником, в сторону Фролова не смотрела.

Петр перевел глаза на стопку в своей руке. Все-таки интересно: что может быть общего между терапевтом, заведующим отделением, и патологоанатомом, заведующим моргом? Кроме либо совпадения, либо расхождения клинических и патологоанатомических диагнозов, естественно. Что? По идее, они должны встречаться лишь раз в неделю, по вторникам, на общебольничных линейках.

Элла на заведовании работала недавно. О том, что собирается занять кресло главврача, ему ни слова не говорила. В конце концов, это – ее личное дело, он ей не муж…

Неожиданно ему на глаза попался Цитрусов. Он кому-то очень активно жестикулировал. Петру стало интересно, и он начал искать, с кем у Валери мог состояться этот воздушный диалог. И вскоре нашел. В проеме дверей стояла Анжела и не менее эмоционально жестикулировала в ответ.

Это уж ни в какие ворота!

Что может быть общего между фельдшером «Скорой», по совместительству – байкером с нетрадиционной ориентацией, и очаровательной медсестрой хирургического отделения, крутящей роман с травматологом, пишущим стихи и выпускающим поэтические сборники?

Чтобы окончательно не свихнуться, он в один глоток опростал стопку, уселся на свое место и принялся за уже остывшее горячее.

– Ну что, нагулялся? – услышал он вскоре голос бывшей супруги. – Я видела, даже успел с Максом о чем-то переброситься парой слов.

Повернувшись в ее сторону, Петр увидел, как Элла листает малиновую книжку Буйкевича. Странно, раньше он не замечал за ней любви к поэзии. Впрочем, они уже больше года в разводе, за это время данный интерес мог в ней пробудиться.

– Увидел, перебросился… Но ничего интересного твой Макс мне не сообщил.

– Во-первых, он такой же мой, как твоя – Инга Ревенчук, – констатировала Элла, оторвавшись от поэтических строк. – Во-вторых, странно, что он тебе не рассказал ничего интересного про нее. У них не так давно был сногсшибательный роман. Год назад тебя не было на празднике, у тебя дежурство приключилось, и ты не захотел меняться.

– И что интересного случилось на прошлогоднем празднике?

Петр вспомнил, как год назад, будучи еще мужем и женой, они повздорили из-за того, на чей День медицинского работника идти: медиков медсанчасти или докторов и фельдшеров «Скорой». Петр согласился тогда подмениться только при условии, что она пойдет с ним в ресторан, где праздновали его коллеги. Она наотрез отказалась. В результате он вышел на смену, а она поехала на эту же турбазу.

– Интересного много, – заметила Элла, продолжая листать сборник Буйкевича. – Например, как она буквально вешалась на шею Максу, а он к тому времени уже начал охладевать, терять, так сказать, интерес. Переключился на другую.

Его немножко всколыхнуло услышанное, но вскоре он забыл об этом. Его больше интересовало настоящее. Приблизившись к Элле, он вполголоса проговорил:

– Скажи, ты по-прежнему не замечаешь ничего подозрительного?

Она захлопнула книжку, отложила ее в сторону и покачала головой:

– Я совсем забыла, что кликуха моего бывшего мужа – Эркюль Пуаро! – начала она ему выговаривать. Сначала тихо, но с каждым словом все отчетливей и громче. – Что он не врач, работающий на «Скорой», вернее, врач только наполовину, а на вторую половину он – следак. Диссоциативное расстройство личности, кажется, так это называется. Один другого периодически вытесняет и начинает воду мутить. Сейчас, похоже, от выпитой водки он на всю голову стал этим, вторым. Тут без экстренного вмешательства психиатрии не обойтись.

К счастью для Петра, неожиданно грянула музыка, и гости пошли танцевать. Он крепко взял Эллу за локоть, буквально перебив на полуслове:

– Я приглашаю вас на танец, сударыня!

Двинув ему легонько локтем по ребрам, она повиновалась. Весь танец оба напряженно молчали. Когда снова оказались за столом, Петр заметил:

– По-моему, мы неплохо смотрелись среди танцующих. Мы подходим друг другу. Как танцевальная пара, я имею в виду.

– Ну, разве что как пара, – с напускным сожалением ответила Элла.

Петр взглянул на часы и присвистнул: стрелки показывали половину одиннадцатого. У него было ощущение, что праздник только начался, а на самом деле… Не зря его так клонило в сон.

Выпито и съедено достаточно, пора и честь знать. Он встряхнул головой и едва не рухнул посреди танцпола: в его объятиях была Инга. А Элла косилась на них, обнявшись в танце с Лунеговым. Выходит, он настолько напился, что в его мозгах абсолютно не отложился промежуток между танцами.

– Хватит ломать глаза, – приказала его бывшая любовница, легонько ткнув своей острой коленкой ему в бедро. – Этот танец – мой, и я хочу насладиться им по полной. Смотри на меня!

– Можно узнать… тему кандидатской? – с трудом выговорил Петр, все еще находясь в прострации.

– Туберкулезное поражение голосовых связок, я давно этим интересовалась, – нехотя пропела она. – Ты вряд ли помнишь, но мы с тобой про них как-то говорили. Чистая фтизиолярингология. Не так уж редко встречается, кстати.

– Да, что-то припоминаю, – глубокомысленно заметил он, хотя вспомнить даже не пытался. – Как ты умудряешься совмещать диссертацию с работой, не понимаю.

– У тебя устаревшие данные, я уже год как не работаю в медсанчасти. За это время успела собрать материал, систематизировать, подготовиться…

– Погоди, погоди, – замотал головой Петр. – А как же тогда освободившаяся должность главврача? Или это тоже устаревшие данные?

– Почему же? – кокетливо улыбнулась Инга, взглянув на него снизу вверх. – Как раз самые свежие. Мне предложили. Я пока думаю, браться за докторскую или подождать…

Голоса за перегородкой

Он проснулся в полной темноте от того, что его мочевой пузырь рисковал разорваться, спровоцировав таким образом в животе острую хирургическую ситуацию. Сев на кровати, Петр прислушался.

В приоткрытое окно доносился отдаленный гул шоссе, звенели кузнечики. Голову словно кто-то наполнил жидким гипсом и оставил застывать: тяжелая и гудящая, она ничего не соображала.

 

На койке рядом мирно посапывала Элла. Простыня сбилась к ногам, ночнушка задралась. Петр залюбовался выпуклым бедром супруги. Они явно поспешили с разводом!

Он потряс головой, взъерошил волосы. Выходит, он не помнит, как они вернулись в номер, как легли спать. Возможно, о чем-то говорили… Или он был в полном отрубе и бывшая супруга вынуждена была его тащить на себе? Он ничего не помнил, словно кто-то подсыпал ему в водку клофелин.

А что, если так и было?

Он с трудом нашел трико, оделся и осторожно, чтобы не разбудить Эллу, вышел в коридор. Гробовая тишина турбазы только подтвердила его опасения. Когда все спят мертвецким сном, происходит самое мерзкое.

Он взглянул на часы, которые не снимал с руки вторые сутки. Стрелки показывали половину второго.

В туалете у него закружилась голова, он чуть не потерял сознание. В чувство его привели звуки из соседней, женской половины.

Сначала послышались шорох и скрип дверей. Потом – цоканье каблучков и резкий вздох.

– Не поняла, – раздалось за перегородкой. Петр узнал удивленный голос Инги. – Тебе что здесь надо? А, напился так, что не смог добежать… Ладно, уматывай, пока я добрая.

Шаги направились к дверям и вскоре затихли. Скрип дверцы – кто-то покинул туалет.

Кого она там застала? Кто так удивил Ревенчук? Мужчина!

Петр хотел быстро выглянуть в коридор, но понял, что не успеет – может поскользнуться и растянуться на кафеле. К тому же в женскую половину в этот момент вошла еще одна женщина.

Сначала за перегородкой все происходило молча, потом Петр услышал голос Инги:

– Видела нахала? Наплюй. Забудь! Не отвлекайся на ерунду, – в приказном тоне выдавала его бывшая любовница. – Все по плану? Ты все сделала, как я просила?

– Да, все спят – пушкой не разбудишь.

Голос отвечавшей Фролов слышал впервые, причем готов был поклясться, что за столом с ними его обладательница точно не сидела.

Что, если это – сотрудница турбазы? Петр забыл, зачем он пришел в туалет – в гудящей голове голоса говоривших раздавались, как в пустой бездонной бочке, он разбирал их с трудом.

– Хорошо, документы я подготовлю. В понедельник подходи в отделение, посыльный лист на твоего мужа будет лежать под стеклом у медсестры на мужском посту. Запомнила? На мужском!

В этот момент за перегородкой зажурчала вода, по-видимому, Инга решила сполоснуть руки. Различать голоса стало трудней.

– Спасибо, Инга Яковлевна, век не забуду, я вам очень обязана.

– Хватит раболепства! И не надо меня по имени называть! Здесь стены имеют уши, запомни! – оборвала собеседницу Ревенчук. – Сейчас идешь к себе – и чтоб носа не показывала до утра. Увижу – никакого посыльного, усекла?

– Не беспокойтесь, буду сидеть, как мышка.

– Ключ в условленном месте, как договаривались?

– Да, положила еще утром. Там все готово.

– Все, спасибо. Иди к себе и не высовывайся!

Посыльный лист на мужа на столе у медсестры на мужском посту в понедельник – это уже кое-что! Это конкретика, которую можно проверить. Кое-что состыковалось в мутной, почти не соображающей голове доктора. Это ниточка, потянув за которую можно распутать все дело… Но какое, черт возьми, дело? Что здесь затевается? Какая-то пакость, без сомнения.

Удручало еще и то, что, похоже, во главе всей этой нелицеприятной затеи находилась его Инга. Властная, расчетливая, не терпящая малейшего раболепства, она руководила всем. Правда, чем именно – он не представлял даже примерно. Самым невыразимым, болезненным и удручающим было то, что Инга все еще волновала его. Как женщина. Он это понял в те короткие минуты, когда случайно довелось обнять ее.

Петр сжал кулаки: надо было уехать со стоянки домой, ведь хотел же! Собирался! Тогда была возможность.

Что помешало? Что удержало?

Он напряг туманные мозги: тогда приехал Сбитнев – уролог и оператор одновременно. Квадратный, лысый, немного неуклюжий, чем-то похожий на медведя. Вообще-то он приехал раньше, чем нужно. Минут за двадцать. С объемной сумкой.

Сейчас, в принципе, еще не поздно сбежать…

Он знал, что никуда не уедет. Уже не уедет, не имеет права!

Когда в дамской комнате все стихло – ее обитательницы сделали свои дела и покинули ее, – он рванулся было к выходу, но тут почувствовал, что еще шаг – и не выдержит. Слишком много было выпито.

Кто из мужиков мог ночью случайно зайти в женский туалет? Это ж надо так напиться! Хотя… Пьяный в доску так резво кабинки не покинет! Он будет мычать, ругаться… Нет, не похож этот Мистер Х на напившегося.

Спустя пару минут Петр вышел, шатаясь, в коридор и прислушался. Мертвая тишина обезоруживала. Как будто ему померещился этот диалог. Да, он все еще под кайфом, и нешуточным, но эти женщины при нем разговаривали! Ему не приснилось, у него нет слуховых галлюцинаций!

Голос второй говорившей он узнает непременно. Если услышит, конечно. Она наверняка работница турбазы. Скорее всего – с кухни, имеет отношение к приготовлению блюд. Она и усыпила всех. Петр знал, что при определенном стечении обстоятельств – это серьезное преступление!

Пройдя из конца в конец по первому и второму этажам и ничего не услышав, он вернулся к себе в комнату, разделся, лег в постель и мгновенно уснул.

Пирсинг Великого Октября

Проснулся он от того, что его кто-то сильно тряс за плечо. Он с трудом оторвал голову от подушки и разлепил глаза. В комнате было еще темно, но небо в оконном проеме уже светлело. На его фоне он кое-как разглядел лысую голову Антона Сбитнева.

– Петро, просыпайся, – горячо шептал уролог, то и дело тряся своей гладкой головой. – И срочно выходи в коридор, я тебя там жду. Срочно, слышишь, без разговоров.

– Что случилось? – прохрипел спросонья Петр, собираясь запустить в уролога подушкой. – Ты что, сдурел? Сколько времени?

– Еще рано, все спят. И будить их не надо. Да, случилось, срочно просыпайся и выходи. Смотри, жену не разбуди. Лучше пусть поспит еще.

С этими словами Сбитнев исчез. Петр кое-как сел на койке, взъерошил волосы. Свет, пробивающийся под дверью из коридора, неожиданно заслонила тень. Уролог нервничал, ожидая его, вышагивал туда-сюда. Петр решил не испытывать его терпения, быстро надел трико и вышел.

– Я слышал, ты из нас – самый соображающий в этих делах…

– В каких делах? – не понял щурящийся от неонового света Фролов. – И от кого ты мог это слышать?

– Это не важно, – оборвал его Энтони, – просыпайся скорее. Тут такое творится, мама, не горюй! Только спокойно, без ненужных рефлексов. Короче, Ингу эту, похоже, прикончили…

– Что?! – Петр схватил уролога за майку, в которой тот был, и закричал, не обращая внимания на все предупреждения Сбитнева: – Повтори! Повтори, что ты сказал!

Тот без труда высвободился из рук Петра и зажал ему рот:

– Я же сказал, без рефлексов!

От ладони, зажавшей рот Петру, почему-то пахло гипсом. Словно уролог только что занимался не свойственным ему делом – гипсовой иммобилизацией переломанных конечностей.

Когда доктор немного вышел из шока, они направились в комнату Инги, которую, насколько Петр помнил, она делила с Олесей Пресницкой.

– Я решил ее наказать, понимаешь… За вчерашние слова… Ну, ты помнишь нашу перепалку насчет вегетарианства и прочей ерунды… Как когда-то в лагере, хотел вымазать ее зубной пастой. Прикольно бы получилось.

– Ты ничего лучше не придумал? – строго спросил Петр, останавливаясь возле комнаты Инги. – Все еще детство в заднице играет?

– Ну, извини, хотел отомстить, если хочешь. Это наш с ней блудняк, ты в него не лезь… Кстати! – уролог взглянул на дверь, которую Петр собирался открыть. – Инги там нет, ее труп лежит в другой комнате.

Петра передернуло от услышанного, он застыл на мгновение, не зная, что ему дальше делать.

– И где же… эта комната? Ведь Инга здесь поселилась вместе с Олесей Пресницкой, так? Говори, не тяни!

– Я тоже так сначала подумал, но, когда подходил, наткнулся на Пресницкую, она и сказала мне, что Инга в этой комнате не ночевала. Я потом заглянул для полного спокойствия, уточнил. Пойдем, мне Пресницкая показала, где…

– Так, может, ты ее и того? – предположил Петр, направляясь за урологом. – Вы вчера шикарно лаялись за столом, многие это слышали. Мне было бы обидно, окажись я на твоем месте.

Уролог остановился, Петр чуть не налетел на него.

– Это что, шутка такая? Я смеяться должен?

– Не должен, – уточнил Петр. – Задуматься ты должен. Ладно, давай, показывай, где ты ее обнаружил.

Уролог усмехнулся одной половиной лица:

– Хе, я уже начинаю жалеть, что тебя разбудил. Надо было идти досматривать сон. Пусть бы другой кто-нибудь потом на нее наткнулся.

– Кстати, почему тебе не спалось? Вся турбаза дрыхнет так, словно наглоталась барбитуратов, а ты перед рассветом бродишь, пастой мажешь коллег… Ты – сомнамбула?

– Да сосед мой всю ночь шастал. Он странный, ты сам знаешь, – поморщился Энтони, вспоминая Цитрусова. – Все дела какие-то у него. То придет, то уйдет. А я сплю чутко… Вот и решил, что зря такое утро терять. Дай-ка подшучу, пока у всех крепкий сон.

Они медленно, стараясь не шуметь, поднялись на второй этаж. Сбитнев впереди двигался практически бесшумно, несмотря на внушительный вес.

Когда вошли в комнату Инги, рассвет в окне уже неплохо прорисовывал детали, от которых становилось не по себе. Одна из коек была застелена, на другой лежало накрытое простыней женское тело.

«Почему ты подумал, что тело женское, дружище? – поймал себя на мысли Петр. – Ведь простыня скрывает все… Или почти все!»

Он словно окаменел – не мог пошевелиться. Так стоял минуту, вторую… Пока Сбитнев не понял, что надо взять инициативу на себя. Уверенно обошел коллегу, одним движением сорвал простыню.

Увидев то, что было под простыней, Петр вскрикнул и зажмурился. Ему показалось, что зажмуриться недостаточно – изображение проникает сквозь веки, заставляя созерцать эту жуть в свете утренних лучей. Он закрылся руками, отвернулся, но и это не спасло: увиденное стояло перед глазами, словно успело отпечататься на сетчатке.

Пришлось повернуться и посмотреть еще раз.

Энтони не обманул: это была Инга. Серые глаза смотрели в потолок, гримаса обезображивала синюшное лицо, толстые губы были приоткрыты, между ними виднелся язык. Как будто женщина перед смертью решила подразнить убийцу.

Желудок Петра сократился, рвотная волна пошла вверх, доктор согнулся в три погибели… Сбитнев понимающе смотрел на его конвульсии, молча перетаптываясь с ноги на ногу.

Первое, что бросалось в глаза – зловещая, абсурдная пионерская атрибутика. Красный галстук на шее и пионерские значки, безжалостно приколотые к соскам. Яркий галстук и выбежавшая кровь на ареолах сосков вносили оттенок какой-то зловещей клоунады, как в американских фильмах ужасов, где маньяки наряжались клоунами.

Левая рука держала раскрытый сборник Буйкевича, словно Инга читала его перед смертью. Согнутая в локте правая рука лежала на груди, в пальцах виднелось что-то непонятное.

– Смотри, она словно прикрывает грудь, – высказал предположение Антон, на что Петр отрицательно покачал головой:

– А по-моему, не прикрывает. Думаю, убийца хотел, чтобы она отдавала нам пионерский салют. Представляешь картину: читает книгу и отдает салют… Просто окоченение в мышцах только-только начало развиваться, и рука опустилась под собственной тяжестью, этого убийца учесть не мог… Или…

Петр взял ладонь покойницы, разогнул пальцы, нашел несколько волос, поднял, посмотрел на свет.

В этот момент дверь комнаты резко заскрипела и захлопнулась. Оба непроизвольно вскрикнули, отпрянув от трупа.

– Кто это?! – Сбитнев рванулся к двери, выглянул наружу, прислушался. Потом вернулся в комнату. – Никого… Но это не сквозняк, точно! Это человек!

– Возможно, кто-то хочет нас отсюда выкурить, – продолжая невозмутимо рассматривать волосы Инги на просвет, произнес Петр. – У меня такое впечатление, что здесь… незаконченная картина. Мы нагрянули слишком рано. Кто-то хотел, чтобы мертвая Инга отдавала салют, но у него не получилось, он зачем-то вышел, а тут мы… Вмешиваемся.

– Салют? – Сбитнев сморщился так, что его лысая голова стала походить на гнилую очищенную картофелину. – Дурость какая! Зачем это нужно? Кому? Что за идиотизм!

– Это не идиотизм, а послание, чтобы мы голову поломали, – буркнул Петр, перебирая волосы Инги в своих пальцах. – Он привязал ее кисть к волосам, чтобы рука застыла в салюте, видишь, за большой палец.

– Почему тогда волосы развязались?

– Или… ему кто-то помешал, – закончил свою мысль Петр. – Возможно, ты с зубной пастой. Или он захотел куда-то сходить, что-то принести. Это я и хотел сказать. Такая вот зловещая инсценировка.

– Обрати внимание, – рука Сбитнева потянулась к книжке Буйкевича, но Петр схватился за нее, словно тот мог порвать натянутую нить мины-растяжки, и тогда здание турбазы взлетело бы на воздух.

 

– Не трогай ничего. На что обратить внимание?

– Ему, значит, можно трогать, – обиженно промямлил уролог, – а мне нельзя. Книжка-то вверх ногами!

Петр присмотрелся к тексту, потом поднял глаза на Сбитнева:

– Точно! Чем не Агата Кристи? Что этим хотел сказать убийца?

– У меня сейчас голова треснет от напряга! Спроси что попроще.

В этот миг в коридоре отчетливо заскрипели половицы. Кто-то тяжело двигался к лестнице на первый этаж. Уролог снова рванулся к двери, но в этот момент кто-то снаружи вставил ключ в замочную скважину и со щелчком повернул.

Сбитнев наткнулся на запертую дверь. Дернув ее пару раз на себя, он хотел от души заехать кулаком, но потом передумал: будить турбазу в этот ранний час в его планы не входило.

Петр взглянул на закрытое окно:

– Все, не могу больше, давай найдем ключ, откроем дверь и на крыльце покурим. Потом надо будет разбудить Макса, он все же патологоанатом, пусть поточнее определит время и причину смерти.

Антон указал пальцем на толстые губы и язык покойницы:

– Причина, думаю, ясна… Анафилактический шок. Только при нем язык не помещается во рту.

– Возможно, ты прав… Пошли.

– Только глаза трупу закрыть надо и накрыть простыней, – спохватился Сбитнев, чем вызвал у Петра приступ немотивированной злости: Инга – не труп, она – их коллега! Разве можно про нее так?

В следующий момент им снова пришлось вздрогнуть: звякнув, под дверь влетел ключ. Кто-то предложил им открыть дверь изнутри, собираясь при этом скрыться.

Оказавшись в коридоре, Сбитнев принялся проверять все двери: ни одну не удалось открыть. Убийца явно предлагал им поиграть.

На крыльце было свежо, на стоянке местами угадывался легкий туман, на траве тут и там серебрилась роса.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Рейтинг@Mail.ru