Исповедь солдата

Алексей Игнатов
Исповедь солдата

Безудержная сила выжить рвёт моё сердце,

Безудержная сила выжить сжимает голову в тиски,

Безудержная сила выжить выматывает душу,

Безудержная сила выжить, не уходи.

Мне без тебя не выжить, ты силы мне экономишь,

Адреналин зашкаливает в сто крат,

Свои эмоции я заберу с собою

Для убежденья, что я выживший солдат…



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


День выдался пасмурным, да и понятно, почему: на дворе – середина ноября, 15-е число. Оно было так далеко, но наступило так быстро…

Я всё лето работал и отдыхал в поселке Солотча и, честно говоря, служить в армии не собирался. Многие мои друзья уже «откосили» либо скрываются от службы в армии, да и я особо не торопился. Но, хорошо подумав, я решил, что служить надо: «А то как потом деду и отцу в глаза смотреть буду?» К тому же после выхода указа президента Российской Федерации Б.Н. Ельцина срок службы уменьшился на 6 месяцев. И полтора года наверняка пролетят незаметно, мне будет даже полезно. Да и мой лучший друг Серёга к тому времени уже прослужил полгода. И я начал психологически готовить себя к большим трудностям: стать солдатом и служить, как полагается, в рядах российской армии. Я поехал в военкомат, где получил повестку на 15 ноября.

…«Вставайте, Алёша», – сказала нам мама. Сразу мы встать не могли, да и не хотели, так как это было последнее утро, проведенное вместе. Из объятий Светы мне не хотелось уходить. Мы познакомились в Солотче. Вместе работали в баре: она официанткой, а я охранником. Она стала близка мне как в духовном, так и в физическом плане. Светка была опытной девушкой, старше меня на целых 10 лет. Но разницу я не замечал, так сильно её аппетитные формы манили 18-летнего юнца: она делала со мной всё, что позволял представить мой молодой извращённый ум.

Последний утренний секс зарядил меня на следующие полтора года. Я встал, умылся – завтрак уже был на столе.

Мама достала из холодильника начатую бутылку водки и поставила её на стол. Ужасно раскалывалась голова – то ли от похмелья, то ли от того, что мало поспал. Подумал, что пить не смогу, но в такой безвыходной ситуации я всё-таки выпил стопку, закусил огурцом и колбасной нарезкой, оставшейся после проводов в армию. С отцом ещё выпили, покушали – наверное, жор напал, не иначе…

Мамка со Светкой смотрели на меня как на маленького ребенка – так жалостливо, что самому захотелось плакать. Отец сидел рядом и поучал, как нужно себя вести и давать сдачу, а я его не слушал, только пил водку и закусывал. Думал об одном: к 9 часам я должен приехать в призывной пункт, ведь гулять на гражданке мне оставалось совсем немного. Удивительно, но я почему-то не переживал и не нервничал, на душе была просто пустота, и всё.



После утреннего похмелья я оделся. Для меня уже было приготовлено модное спортивное трико с нашивкой «Montana», с зелено-красными лампасами, и легкая фуфайка.

Проводы были в один день с Геной Крючковым. Мы с ним учились в одном классе, призвали нас в одну команду (220-ую), да ещё и жили мы в одном подъезде. Вместе с нами был и весь наш дружный пацанский школьный класс.

В 08:30 к нам подошли друзья. Мы выпили, присели на дорожку и шумной гурьбой поехали в военкомат. Ехали в автобусе, пели песни, пили водку. Было весело и шумно. Мы мечтали о спокойной службе, и дедовщина, о которой в то время много говорили, казалась нам «по барабану». Но всё оказалось совершенно по-другому. В военкомат всех нас, призывников, запустили и больше оттуда не выпустили, а родственники и друзья остались за большим забором. Нас было около 40 человек: одни шатались по казарме, другие втихую выпивали.

Мы с Генкой решили перелезть через забор и метнуться на волю за водкой для поднятия себе настроения. Хорошо, что для этого была лазейка. После десятиминутной самоволки мы зашли в казарму с двумя пузырями и спрятали их в пакеты. В отдельной комнате сидел фотограф, который делал снимки за 50 рублей и надевал на всех камуфляжную форму и зеленые береты. Очередь была огромная, и мы попались на эту удочку. Нам обещали выслать фотографии, но ни родители, ни я не получили их – вероятно, пленки в фотоаппарате просто-напросто не было.

Спиртное мы решили отложить на время переезда до части, но до какой конкретно и сколько до нее, мы, разумеется, не знали. Местные офицеры приказали нам сидеть тихо и ждать наших «покупателей», то есть мы, получается, выполняли роль «товара». Мы просидели около 8 часов в полной неизвестности. Многие успокоились, кто-то даже спал и храпел, а мы с Генкой сидели и грустили, не зная, что ждет нас завтра. Было даже страшно, как-то не по себе.

После приказа нас всех построили. Но, как только назвали наши фамилии и стали разделять, случилось непредвиденное – Генки в моем списке не оказалось. Мы подошли к какому-то офицеру с двумя большими звездами на погонах и попросили о зачислении нас в одну команду. Выслушав, он сказал, что сделать это невозможно. Мы начали прощаться. Генку отпустили обратно домой до следующего призыва, а я провожал его грустным взглядом, ведь он был единственной связующей ниточкой между мною и Рязанью, а теперь я лишился и этого. Сказать, что у меня не было настроения – это не сказать ничего, в душе – только паника и плохое предчувствие по поводу предстоящей службы. И тут я вспомнил о двух бутылках водки, которые мы с моим близким другом так и не успели распить. Одному пить не хотелось, да и, честно говоря, в горло уже не лезло. Я подошёл к какому-то морячку-контрактнику, который чего-то ждал, сидя в казарме с нами, и протянул ему пакет с водкой. Он посмотрел, улыбнулся и пожелал мне удачи.

Нас, оставшихся, построили и сказали, что служить мы будем в Москве в дивизии оперативного назначения им. Ф.Э. Дзержинского (ОДОН). Я даже немного обрадовался, так как всегда хотел служить в элитной части. На вокзал Рязань-1 мы пошли пешком, до него было не очень далеко.

Сильная метель заметала следы моего детства, и назад дороги не было.

Со стороны мы смахивали на пленных – одетые в старую одежду, одинокие, брошенные, никому не нужные. В ожидании электрички я сходил на вокзал и позвонил с таксофона родителям. Трубку подняла мама, и, услышав мой голос, расплакалась. Мне пришлось её успокаивать. Я говорил, что служить буду в Москве, что скоро увидимся. После разговора побежал на поезд.

В электричке до Москвы все ехали тихо, уже протрезвевшие, и каждый думал о чем-то своем. Я сел у окна и смотрел на пролетающую мимо меня природу, метель. С этими мыслями, под стук колес, я задремал, положив голову на стекло. Мне показалось, что я спал около 40 минут, но, приоткрыв глаза, увидел яркие фонари Казанского вокзала. «Вот и Москва», – подумал я, и не спеша пошёл к дверям.

На вокзале нас всех пересчитали и повели к машинам. Это были военные УРАЛы – чистые, мытые, с изображением красивой пантеры на дверях. Мы расселись по машинам, и нас повезли в часть. По поводу сохранности багажа я не переживал, так как, кроме принадлежностей для чистки зубов, у меня с собой ничего не было. Ехали уже в ночь. Шёл и сразу таял снег, была ужасная слякоть, а на душе ещё хуже. Хотелось выпрыгнуть из машины и бежать, бежать от этой пугающей неизвестности. Кто-то начал расспрашивать у сержанта о службе, о еде, о дедовщине, но тот молчал, а затем коротко буркнул «Сами всё увидите» – ведь для него мы были абсолютно чужими людьми, и, разумеется, никакой жалости он к нам не испытывал. Я сидел и молчал, хотя вопросов было очень много, но, как в пословице, «молчи – за умного сойдешь». Я не хотел выглядеть испуганным и растерянным, в отличие от задававших вопросы ребят.

Спустя сорок минут дороги, за огромным красивым забором появился большой микрорайон. На крыше пропускного пункта красовалась белая металлическая пантера в черном треугольнике – именно такую нашивку я видел у сержанта на бушлате левого рукава, она мне очень понравилась. Дивизия оказалась большой, везде было чисто и аккуратно. Бойцы ходили строем, и никаких лишних движений. Но, к моему глубокому сожалению, всё вдруг резко изменилось, моему спокойному настроению пришёл конец.

Нас высадили из машин, построили в колонну по три и куда-то повели. Я иду и ужасаюсь. Со всех сторон раздались крики: «Духи! Вешайтесь, вы попали в ад!» – от этих слов бежали мурашки по коже, а я ведь взрослый мужик. На меня никогда раньше не было такого психологического давления. Я был в шоке, не ожидал такого… Под эти крики мы дошли до Дома офицеров, напомнившего мне Театр драмы в моем родном городе Рязани. Возле него уже собралась толпа – это были такие же молодые ребята, как и я, только из других российских городов. Перед нами в большом зале выступал офицер. Я тогда плохо разбирался в званиях, но, как потом выяснилось, это был полковник из Генерального штаба. Он рассказывал, как у них в дивизии всё хорошо, что проблем со службой не будет, что призвали нас на полтора года. С этого дня пошёл отсчет времени службы, то есть оставалось примерно 547 дней и ночей. Соответственно, был выбор – где и кем служить. Если ты баянист, то тебе прямиком в музыкальную роту. Если ты водитель, то в гараж. Если ты спортсмен, то в специальное подразделение.

Я встал перед выбором, в какой роте служить. Так как всю свою сознательную жизнь я посвятил спорту (классическая борьба, хоккей и основное направление – гребля на байдарке, где я достиг серьезных успехов), то решил попробовать попасть в спецроту.

В зале стояли сержанты из разных рот, которые отбирали себе матёрых и выносливых ребят. Я сразу увидел двух спортивных парней, причем в красивых серо-белых камуфляжах, которых ни у кого не было из присутствующих там. Я подошёл к ним и выразил желание попасть к ним в роту. В ответ они расспросили меня о том, каким видом спорта я ранее занимался. Сами они служили в спецподразделении «Витязь» – я слышал о «витязях» ещё на гражданке и мечтал попасть туда, но не ожидал увидеть их здесь. Сержанты рассказали о трудностях службы, о специальной физической и моральной подготовке. Мне пришлось пройти 15-минутный тест на выносливость, а именно: отжаться от пола 50 раз, покачать пресс 30 раз, в стойке помахать руками и ногами. Но без специальной подготовки и после двухдневного похмелья я провалил тест. После такой физической нагрузки я почувствовал, что мой организм полностью истощился: я побледнел, в глазах всё поплыло и помутнело, меня резко затошнило, дыхание сбилось, закружилась голова. Я очень хотел попасть в это подразделение, но один сержант одобрил меня, а другой забраковал. Я подумал и решил, что здесь надо просто плыть по течению. Меня записали, как выяснилось позже, в 3419-ю часть 4-го полка, хотя на тот момент мне уже было всё равно, единственное желание – доползти бы до кровати.

 

Сделали фамильную перекличку и куда-то повели. На улице было темно, только кое-где горели фонари. Куда меня ведут, я не знал, военный городок казался мне огромным. Мы подошли. На четвертом этаже казармы находилась рота. Нам сказали: «Ложитесь пока, куда хотите, завтра разберёмся». К нам подходили уже служивые, узнавали, откуда мы родом и кричали: «Духи, вешайтесь!» Потом я узнал, что это были полугодки.

Я прилег на кровать с ощущением того, что мы – неоперившиеся воробьи, вокруг которых летают стервятники. На тот момент мне были неизвестны причины их озлобленного состояния, но они реально хотели нас порвать. Да и мое спортивное трико уже кто-то забил, хотя мне было уже всё равно. В глубине души я переживал только за то, чтобы это не продлилось на всю ночь, потому что уж очень хотелось спать. После команды «Отбой!» все куда-то разбрелись, и стало так тихо, как дома. Разумеется, мы спали на голых матрацах и подушках, прямо в одежде. Я засыпал с мыслью об этом бардаке: что ждет меня, как сложится моя служба – и на душе было хреново… Мне казалось, что я вот только-только закрыл глаза, как вдруг пронзительный возглас «Подъём!» вывел меня из спокойного состояния сна. Нас не торопили. Мы потихонечку встали, обулись и пошли умываться. Конечно, подъем в 06:00 утра меня пугал, и полтора года мне стали казаться вечностью. Один из сержантов приказал нам взять «мыльно-рыльные» принадлежности и идти в баню. Нас оказалось 25 человек. Мы построились в колонну по двое и просто пошли, как на прогулку. Сержант на нас гаркнул: «Бычьё! Нога в ногу! Лафа кончилась». Мы от такой неожиданности стали подстраиваться друг под друга, мешкая ногами и опустив головы вниз, чтобы не сбиться с шага. Сержант вел себя по-деловому, покрикивал на нас. Вокруг снова раздавались те же крики: «Духи, вешайтесь!» – но я уже смирился с этим и пропускал всё мимо ушей, хотя и было неприятно.

Баня находилась в ужасном состоянии: черные, облезлые от влажности стены с грибком, тусклый внутренний свет, закрашенные краской окна. Вскоре мы разделись. Всю нашу гражданскую одежду бросили в одну кучу и выдали военное обмундирование. В бане было 6 кранов, 3 из которых – холодные, и 3 – горячие. Вначале необходимо налить холодную, а затем горячую воду, чтобы не ошпариться. Воду набирали в тазы. Пока выходишь из общей очереди, воды уже оставалась половина, так как возле кранов была толпа – все лезли, стараясь побыстрее закончить, ведь ориентировочное время на мытье было около 20 минут, не больше.

Помывшись кое-как, хоть и не грязные, мы выходили в раздевалку. После мытья кто-то не досчитался денег, часов, и это неудивительно. Я спокойно оделся и ждал, ведь воровать у меня было нечего. Оделись в новую военную форму, успев перед мытьем в бане зайти на вещевой склад. Сержант показал, как завязывать портянки, но сразу, конечно, мало кто понял, и пришлось одевать по наитию. Мне повезло в том плане, что мои размеры были стандартные, и выглядел я как огурчик. Ну а те, кто был не по росту, худой или толстый, выглядели очень смешно. Вместе с формой мы получили нашивки, кокарды и петлицы. Пошли в казарму, где полностью можно было перешить и подогнать одежду под свои размеры.

Позже выяснилось, что я попал в минометную батарею, хотя в нашей общей казарме находились ещё две роты: разведки и специального назначения. Два дня мы учились шить и подшивать подворотнички, нашивки, всю одежду (от сапог до шапки) и ставили клейма во избежание путаницы. Нас обучали вязать портянки, заправлять постель и складывать одежду при отбое. В общем, привыкали к армейским будням. Нас, молодых, особо не напрягали, подъемы и отбои за 45 секунд отсутствовали. Питание было, конечно, не домашнее, но вполне меня устраивало, а дедовщиной даже и не пахло. Так я и начал «плыть по течению», думая о спокойной размеренной службе. Но в глубине душе я сомневался и задавался вопросами: «По мне ли это спокойствие?», «Что я хочу получить от этой службы?» Так я по своему желанию оказался перед выбором: либо в карауле и в нарядах по столовой, либо в группе специального назначения с краповым беретом. Конечно, мой выбор пал на мужскую романтику, спецназ, о котором я всегда мечтал, и желал «служить – так служить». Я настолько был воодушевлен показательными примерами этого рода войск, что мне волей-неволей захотелось туда попасть. У сержантов была красивая пятнистая форма, которую я видел только у бойцов подразделения «Витязь», а впоследствии увидел, что и все деды этой роты одевались аналогично. Позже мне стало известно о красивом названии спецподразделения («Кондор»), имевшего свой резной жетон – это то, о чём я мечтал.

Постепенно я узнавал зачисленных ранее ребят, а также офицеров и их порядки. Сержант роты произвел на меня большое впечатление. Во-первых, он имел краповый берет – для спецов это высшая награда, заслужить которую можно было, выполнив какую-либо сложную задачу, и, во-вторых, он отличался своими физическими и бойцовскими качествами. Я и двое моих сослуживцев решили подойти к офицеру роты, лейтенанту Гусеву. С каждым из нас он беседовал, спрашивал про род занятий, про семью (кто родители, наличие братьев и сестер). Офицер рассказал о трудностях несения службы, но меня это не останавливало – я был настолько опьянен этой романтикой, что готов был пойти на всё. Мое желание сбылось: нас троих записали в группу специального назначения (ГСН). Мы перешли в расположение роты. Моя кровать находилась на первом ярусе, чему я был очень рад. Знакомство с новыми сослуживцами прошло быстро и без проблем. Я был счастлив от мысли служить во благо дивизии и страны. Я хотел свернуть горы, чтобы стать настоящим мужчиной, военным профессионалом.

Утро в ГСН началось с дикого вопля «Подъем!» Сержант с бешеными глазами стал орать и подгонять нас кожаным ремнем, как будто мы скотина, и махал им над нашими головами. Те, кто не успевали собраться, получали бляшкой по заднице, а вслед – крики «Бычьё!» Разумеется, в такой суматохе надеть форму, да ещё и свою, было сложно. Сержант громко кричал, а мы, молодые юнцы, толкались жопами, как куры в курятнике перед забоем. На туалет, где образовалась длинная очередь, и умывание дали всего лишь две минуты, – и бегом на взлетку, построение на зарядку. Опоздавших ждало наказание – 50 отжиманий и куча всяких оскорблений.

Со стороны мы выглядели полными оборванцами, смешно и неопрятно, ведь одеться и обуться в таких условиях оказалось сложно. Сержант бесился, покраснел от злости, начал тыкать, указывать на наши недостатки и обещал сделать из нас людей. Он дал ещё минуту на приведение в порядок своего внешнего вида и потом стал воспитывать, как должен жить боец в роте спецов. Смысл этого понятен. Наше подразделение – это элита 4-го полка, все остальные – отстой, или, по-нашему, гансы. Почему такое наименование, я не знаю – возможно, из-за неопрятного внешнего вида (что духи, что деды), за исключением нескольких приближенных к столовой и складам. Гансы всегда ходят в наряды по полку и хуже всего по столовой – благо, что наша рота от этого кошмара полностью освобождена.

Мы стояли, открыв рты, как под гипнозом, а он продолжал оскорблять и унижать нас. Конечно, я злился, но, как оказалось, это была мера психологического воздействия для затачивания в нас злости и грубости. Задача подразделения – сделать из нас зомби, беспрекословно выполняющих офицерские приказы и приказы старшего, а также сформировать сплоченность в нашем коллективе, чтобы друг за друга стояли стеной. И если хоть кто-то из нашего призыва получит по голове от чужих или (что ещё хуже) потеряет шапку или ремень (а он был кожаный только у нас), то тогда держись! Но за одно утро этому не научишь, и поэтому будем это всасывать через пот и кровь.

Мы перевели дух. На какое-то время сержант замолчал, но ненадолго, резко дав приказ «Построиться!» возле казармы для проведения утренней зарядки. Я стоял и думал о том, что это обычная процедура, и физо нам точно не помешает, ведь служба есть служба. Сержант стал нас пристально рассматривать. Я понял, что здесь что-то не так, и замандражировал. Он спокойно объяснил, как проходит зарядка в подразделении, что нужно осваивать практику. Мы построились в колонну по три, вперед встали все те, у кого рост 190 см и выше. Я был в середине. Такое обязательное построение нам было непонятно, но сержант быстро объяснил, что когда наша рота бежит по военному городку, то и другие роты со всей дивизии бегут, и зарядка в одно время. Смысл заключался в том, что если нам навстречу бежит другая рота и не сворачивает, то и нам нельзя этого делать, и получалась стенка на стенку. А когда расстояние между ротами уменьшалось, а скорость увеличивалась, то первые в колонне бойцы с поднятой ногой пробивали защиту противника, и начиналось месиво, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Главное – держаться вместе в кучке, прикрывать спины друг друга, и тогда возможен успех. Но главный смысл – это остаться с минимальными побоями и в своей одежде, так как пропажа или потеря её приведет к нервному стрессу и к большим физическим нагрузкам, иначе сержанты «съедят».

Мой первый опыт прошёл успешно, хотя я испытал сильный стресс от неизвестности. Я успокаивал себя хотя бы тем, что моё место в колонне, слава Богу, не в первых рядах. Тем не менее, сердце разрывалось от напряжения, волнения и страха. Когда произошло столкновение, я не мог понять, что и как. Если махать руками, то не уследишь за шапкой, а держаться за шапку – значит быть в синяках и в крови. Я натянул шапку на глаза и включил «мельницу». Это была обычная дворовая драка, которая ни к чему хорошему не приведет. Я удивился этому глумежу: куда смотрят офицеры? Но в первую очередь меня поразило то, что наши сержанты спокойно вели беседу и ни на что не обращали внимание. Такое скотское отношение к молодому составу меня шокировало. Пока мы бежали, утирая кровь и сопли, я задумался: ведь это только начало, цветочки, а ягоды будут огромными. В этот раз мне немного повезло – у меня опухло только левое ухо. А вот моему сослуживцу повезло меньше: он потерял шапку и весь оставшийся день будет заниматься физо, изо дня в день, пока не найдет её. Я бежал с ощущением того, что так надо, это по-мужски, по-спецназовски, а сержант потом добавил, что все должны нас уважать и бояться. Мы прибежали в казарму. Нас построили. «Залетного» солдата сразу отправили мыть туалет, а нам приказали вооружиться вениками, тряпками и цинками (вместо ведра), снова построиться для ознакомления с правильной уборкой расположения. Это выглядело целой наукой, которую нам необходимо было быстро освоить.

День начался с поразившей меня зарядки, а уборка казармы меня капитально напрягла – это было начало созревания «ягодок», о которых я думал. Начну по порядку, не спеша, хотя эмоции переполняют настолько, что нет слов. Первая задача молодых – это быстро, по струнке, заправить свои постели, с помощью табуретки и тапочка выровнять все углы, при этом синхронность должна быть идеальной, а торцевые углы под 90 градусов. Сержант предупреждал, что плохая заправка постелей – это первый залет, за который можно здорово «опиздюлиться» на мате.

Следующий этап: берем цинк, стругаем в него хозяйственное мыло и вручную вениками, как миксером, взбиваем до полной пены. Освоить эту науку оказалось не так-то просто, потому что вода холодная, мыло жесткое, да и пена, как снег в тридцатиградусную жару, тает на глазах, а времени на уборку всего 20 минут. Но смысл в другом: он выливает пену и ставит спичечный коробок торцом на пол – пена должна закрывать коробок, и затем её собирают тряпками. Этот процесс выполняется двумя группами: одни готовят пену, а другие смывают её. Занятие неприятное, поначалу даже немного унизительное: лазить на четвереньках под кроватями в то время, как сержант в качестве надзирателя над головой ремнём машет.

После этих злосчастных 20 минут начинается проверка, а мы стоим и молимся. Но боги на полтора года забыли о нас… Разумеется, сержант нашёл грязь, натянул нитку – кровати заправлены с браком. Пока все роты готовились к завтраку (а это около 40 минут), мы отжимались на кулаках и держали пресс, а он ходил вокруг нас и говорил, что это «всего лишь курс молодого бойца, с дедами будет вешалка». Мы держали пресс. Служащие других рот выглядывали из-за кроватей, подшучивали над нами, не догадываясь о том, что мы зверели на глазах, и злость наша впоследствии будет выливаться на них, гансов, а их офицеров мы будем посылать на три веселых буквы.

 

Но для меня это была всего лишь служба во Внутренних Войсках, которая длилась уже 5 дней и ночей. Наша рота молодых составляла примерно 25 человек. Мы постепенно сдружились и стали как одно целое, поддерживая и помогая друг другу во всем. Я стал немного привыкать. Физически нас не обижали, хотя сержант был строг, но справедлив – мне казалось даже, что он относился к нам с пониманием. Он много нам рассказывал о службе, о своих испытаниях на пути к получению крапового берета, а также о роте, которую побаивался весь полк, зарождая своими рассказами в нас чувство гордости и уважения.

Постепенно мы начинали «расправлять крылышки», буреть. А когда мы шли в строю, нас все обходили стороной – от этого получаешь громадное удовольствие! Романтика… Но срочная служба и романтика – вещи несовместимые, а мы, молодые и бестолковые, куда-то лезем на рожон. Воспитательная работа с нами ещё продолжалась.

Опишу ещё одну важную составляющую моей службы в армии – это приём пищи. Слово «жрать» – вот подходящее слово. А жрать хотелось очень сильно. В столовую мы шли предпоследними, чтобы все роты с нашего КМБ (я их буду называть гансами) поели, и на наших местах никого не было. При входе в столовую нас все пропускали, так как шли мы плотным строем. И здесь произошёл казус. Перед нами стояла рота охраны (деды их называли рексами) – бойцы под 2 метра ростом, охранявшие периметр дивизии. Так вот они наглым образом начали теснить и зажимать нас. Недолго думая, наш сержант подошёл к их сержанту и, слово за слово, бранясь, ударил ногой в нижнюю челюсть. От такой растяжки мы обалдели. Тот, конечно, обмяк, и вся их рота сжалась в уголке и замолчала, а мы были горды за свою роту, проходя к подносам и расталкивая их строй.

Сержант Булкин строго смотрел, чтобы никто не прошёл сквозь наш строй, а то всему призыву будет «вешалка», умрем от физо. Он сказал главные слова: «Это цветочки, деды вас просто порвут». То ли пугает, то ли правда. Я как-то не особо верил этим словам, так как его наказания для нас – это уже полный ужас. Мы, смыкая ряды, поджимались, становясь похожими на один большой комок – со злыми лицами, готовыми броситься в драку в любой момент. Сержант сразу объяснил, что у нашей роты 8 столов, которые должны быть всегда свободными и, разумеется, чистыми. И, не дай Бог, к нашему приходу кто-то за ними сидит: наша реакция молниеносна, похожая на сорвавшихся с цепи псов, и уже пощады никакой!

Отстояв немного в очереди, мы стали получать от поваров еду. На завтрак была перловая каша с мясом (конечно, от мяса была только подлива), одно яйцо, кусочек масла и чай, но более-менее. Мы ели, как и все. А вот у сержанта (я даже немного обалдел от такого) была полная с верхом тарелка мяса, три яйца и два куска масла. С ним настолько мило и безропотно разговаривали повара, что мне даже показалось, попроси он целую корову – ему бы её завернули и доставили по нужному адресу. Времени поесть было немного, поэтому мы ели быстро и аккуратно, помня всегда о том, что вслед за нами придут наши деды, и столы должны быть чистыми. Спешка в еде тоже вещь опасная. Надо, чтобы все обязательно поели – в роте так принято. Если нет «залетов», глумиться не будут. Но порядок при приеме пищи был жесткий. Всё, что находилось на подносе, должно быть съедено (в основном это касалось хлеба). Ни в коем случае нельзя класть вилку и ложку, а также масло и хлеб на поднос и тем более на стол. Всё должно лежать исключительно на тарелках, а если вдруг упало, то какой бы ни был смачный кусок, поднимать его запрещалось. Захочешь поднять, чтобы никто не заметил, сыграешь в русскую рулетку – я не советую это, наказание жестокое. Сержант спокойным голосом произнес: «Я вас особо не гоняю – проблемы мне не нужны; я уже гражданский и через три недели буду дома. Я своё отгонял, вы мне не духи, а вот ваши деды вас ждут на растерзание». После таких слов почему-то стало страшно. Потом Булкин сказал о том, что если мы хотим сохранить свою честь и не опуститься, то «никогда не падайте с тылу, с фронта в столовой, и, разумеется, в туалете».

По поводу питания. Ну так принято в нашей роте – и деды питаются так же, а чтобы заслужить это, необходимо проявить жесткость и наглость, а для ясности швырнуть в повара тарелкой с пустой кашей, тогда вас и помнить будут. Но в столовой были и авторитетные повара, которые, если и работали, то только на рубке мяса или на фасовке масла. Их, конечно, надо знать в лицо, дабы не ругаться, а в лучшем случае подружиться, так как их помощь пригодится в будущем. Эту информацию мы впитывали вместе с перловой кашей и щами из кислой капусты, казавшимися нам уже вкусными и родными.

После двадцати минут приема пищи сержант в приказном тоне сказал: «Закончить прием пищи, встать на выход» – этот приказ мы выполнили моментально, без промедления, с пустым ртом и, разумеется, с пустыми карманами. Поначалу некоторые бойцы не могли справиться с постоянным голодом и набивали свои карманы оставшимся хлебом. Но сержант быстро обозначил этот серьезный залет путем скармливания залетчику двух буханок черного хлеба. А самое главное в этом уроке то, что пока он ел, сидя на стуле, мы все отжимались, а он на нас смотрел и видел наши мучения. Этот урок мне показался жестоким, но зато желание покушать вне столовой отрезало напрочь. В моей душе был какой-то восторг и росло чувство собственного достоинства. Мне казалось, что я взрослел на глазах, и эта сила и энергия, скапливаясь в моем теле, вот-вот могли взорваться.

Я старался служить честно и правильно, никогда не «косил», поэтому к концу КМБ был в пятерке лидеров, а пацаны уважали и прислушивались ко мне. Для меня это было вполне естественно, ведь и на гражданке я слыл спортивным, смелым, а самое главное – справедливым парнем. Я никогда не приветствовал жестокость по отношению к людям, не умевшим постоять за себя, и они, в свою очередь, всегда могли найти защиту в моем лице. В моей голове неотступно было отцовское наставление: «Будь всегда добрым и сильным». Меня постоянно мучили вопросы: «Что дальше?», «Для чего я здесь?», «Каково моё предназначение?» Дедов мы видели раз в неделю, рано утром. Они получали обмундирование и оружие для выезда в какую-то деревню, на полигон. Моя встреча с полным составом роты ГСН произошла на тумбочке – в наряде. Все старослужащие были в красивых серо-черных зимних камуфляжах, а полугодки в зеленых робах, с измученными злыми лицами. Перед тем, как выбежать из роты, один из них подошёл и прошептал: «Нам недолго осталось, а вы, духи, будете умирать». Я ему тогда ничего не ответил, но посмотрел на него как на врага, и он это понял. Конечно, я понимал, что такое дедовщина, но до нас стали доходить слухи о беглецах и о людях, лежавших в госпиталях с разорванными селезенками, с синяками и гематомами. Я не мог понять, что происходит в армии и есть ли контроль над всем этим.

Служба шла своим чередом, и романтическое настроение быстро улетучивалось. Помимо зарядки, уборки и ежечасных физических нагрузок, мы оттачивали на плацу строевую подготовку. Это меня не напрягало, так как повезло с размером сапог, да и портянки я вязал идеально. Но мои сослуживцы корчились от боли, стирали ноги в кровь, отчего постоянно бегали в ПМП для перевязки. Но сержант им не верил, или не хотел верить, и постоянно орал, что в ГСН «косарям не место, из всего вашего призыва дослужат до дембеля, дай Бог, половина». Я в это верить не хотел, так как мы очень сдружились, и все эти трудности нас сплотили, связали одной цепью.

Рейтинг@Mail.ru