Алексей Гротов Чуткий Бог

Она ждала меня у фонтана ровно в шесть.

Я увидел её ещё издалека – рыжее пятно волос, курточка джинсовая, руки в карманах, и эти дурацкие розовые очки, в которых она похожа то ли на стрекозу, то ли на ретро-диву из американского кино про пятидесятые. Она стояла ко мне спиной и смотрела на воду. Фонтан не работал – то ли сломался, то ли сезон ещё не начался, то ли город решил, что людям не до красоты. В бассейне плавали окурки и прошлогодние листья, но Таня смотрела так, будто видела там что-то прекрасное. Может, и видела. Она вообще умела находить красивое там, где его нет.

Я подошёл тихо, хотел закрыть ей глаза ладонями, но в последний момент постеснялся. Мы ведь ещё не настолько близко. Два кино и один парк с утками – это не повод для внезапных нежностей.

– Привет, – сказал я вместо этого, и голос мой предательски хрустнул, как тот самый сыр с плесенью.

Она обернулась. Улыбнулась. И у меня внутри что-то ёкнуло, перевернулось и встало на место, которого раньше не существовало.

– Привет, Артём, – сказала она. – Ты пунктуальный. Это приятно.

– Я всегда пунктуальный, – соврал я. – Это мой конёк.

Мы пошли в сторону набережной. Просто так, без цели. Я люблю такие прогулки, когда не знаешь, куда идёшь, и это неважно. Важно только, кто рядом. Солнце уже садилось, тянуло оранжевым и розовым, и город вдруг перестал быть серым и облезлым, а стал каким-то… киношным, что ли. Как будто оператор включил фильтр «романтика», и даже мусорные баки вдоль дороги выглядели как арт-объекты.

Таня рассказывала про учёбу. Она училась на психолога, верила в гештальты и незакрытые гештальты, в эмпатию и активное слушание. Я слушал активно и даже кивал, хотя половина терминов пролетала мимо. Но мне нравилось, как она говорит. Быстро, взахлёб, иногда перескакивая с пятого на десятое, потому что мысли обгоняют слова. Она размахивала руками, и розовые очки то и дело сползали на кончик носа, и она поправляла их указательным пальцем, смешно морща переносицу.

– Ты слушаешь вообще? – спросила она вдруг, остановившись на полуслове.

– Ага, – сказал я. – Гештальт. Незакрытый. Надо закрывать.

Она засмеялась. Заразительно, громко, на всю улицу. Мимо проходила бабушка с тележкой, покосилась на нас недовольно, но Тане было плевать. Она смеялась, и я смотрел на неё и думал: «Вот оно. Вот ради чего всё».

– Ты странный, – сказала она, отсмеявшись. – Ты это знаешь?

– Знаю, – согласился я. – Мне говорили.

– И тебя это не парит?

– А чего париться? Я такой, какой есть. Если кому-то не нравится – это их проблемы.

Таня посмотрела на меня долгим взглядом. Сквозь розовые стёкла я не мог разобрать, что в нём – интерес, сомнение или диагноз.

– Ты правда так думаешь? Или просто говоришь?

Я задумался. Честно задумался, потому что вопрос был не праздный. Она ведь психолог, она эти штуки за версту чует.

– Думаю, – ответил я наконец. – Стараюсь думать. Это как мышца. Качаешь – растёт.

– Позитивное мышление? – она склонила голову набок, как птица, которая разглядывает червяка и решает, стоит ли его есть.

– Ага. Стакан всегда наполовину полон.

Таня хмыкнула.

– А если в стакане отрава?

– Значит, полстакана отравы, – не растерялся я. – Всё равно полон.

Она засмеялась снова, но на этот раз в смехе мне послышалось что-то другое. Не насмешка, нет. Скорее… удивление. Как будто она встретила зверя невиданной породы и пыталась понять, опасен он или можно гладить.

Мы зашли в кафе. Дешёвое, сетевой общепит с пластмассовыми столами и кофе, который пахнет орешками, но на вкус – подгорелая резина. Таня взяла капучино с корицей, я – американо, потому что он самый дешёвый. Сидели напротив друг друга, и она рассказывала про свою жизнь.

Про то, как росла без отца. Про то, как мать работала на трёх работах. Про то, как она сама поступила в универ, хотя все говорили – не потянет, денег нет, сиди дома, рожай. Про то, как год назад у неё были проблемы с парнем. Какие проблемы – не уточнила, я не стал лезть. Не моё дело. Главное, что теперь всё хорошо. Она сильная. Она справилась.

– А у тебя что? – спросила она, допивая свой капучино. – Родители, детство, травмы?

– Да нормально всё, – пожал я плечами. – Родители есть, живут в области. Отец на заводе, мать в магазине. Детство как детство, дрался, учился, в футбол гонял. Травм особых нет. Ну, нос сломал однажды, я рассказывал.

– А психологических?

Я задумался. Психологических. Вроде бы нет. Или есть, но я о них не думал. Если о них не думать, они же не существуют, правильно?

– Не, – сказал я. – Всё пучком.

Таня посмотрела на меня опять этим своим взглядом. Сверлящим. Как будто она видит не меня, а рентгеновский снимок моей головы, и там что-то есть, но она пока не говорит.

– Ты счастливый, – сказала она. – Правда. Редкий экземпляр.

– Это плохо?

– Это странно. В наше время быть счастливым – это почти диагноз.

Мы вышли из кафе, когда уже стемнело. Фонари горели в половину силы, экономили электричество. Таня зябко повела плечами, я снял куртку и накинул ей на плечи. Она не отказалась. Даже улыбнулась.

У метро мы остановились. Ей направо, мне налево. Стояли, топтались, не зная, как попрощаться. Я чувствовал, что надо что-то сказать. Что-то важное. Чтобы она запомнила. Чтобы поняла.

– Тань, – начал я и тут же забыл, что хотел сказать.

Всё началось с душа.

Обычное утро. Я стоял под горячей водой, мылил голову дешёвым шампунем с запахом химической вишни, и вдруг почувствовал пальцами что-то странное. Слева, под челюстью. Там, где обычно ничего нет, теперь перекатывался маленький твёрдый шарик. Размером с горошину. Или с небольшую дробинку.

Я надавил. Больно. Убрал палец. Надавил снова. Та же история.

– Странно, – сказал я вслух. – Вчера вроде не было.

Я постоял под водой ещё минуту, пытаясь вспомнить, когда в последний раз простужался. Неделю назад? Две? Вроде не дуло, не морозило. Организм крепкий, я вообще болею редко. Раз в год, и то насморк.

Шарик никуда не делся. Торчал под челюстью, как заноза, которую не видно, но чувствуешь языком, когда проводишь по зубам.

– Ладно, – решил я. – Само рассосётся. Организм умный, он знает, что делать.

Я выключил воду, вытерся, побрился. Глянул в зеркало. Шея как шея. Если не щупать – ничего не видно. Значит, и беспокоиться не о чем. Может, лимфоузел. Лимфоузлы же увеличиваются, когда организм с чем-то борется. Значит, мой организм с чем-то борется. Молодец, организм. Так держать.

Я улыбнулся отражению и пошёл на кухню варить кофе.

На работе день тянулся медленно. Я обзванивал клиентов, записывал отказы, строчил отчёты. Вадик снова матерился, начальник ходил хмурый, уборщица тётя Зина мыла пол с таким видом, будто смывает с него грехи всего человечества. Всё как обычно.

Но шарик под челюстью напоминал о себе. Я то и дело трогал его пальцем, проверял. На месте. Не рассосался. Даже вроде стал чуть больше. Или показалось.

– Чего ты там себя щупаешь? – спросил Вадик, заметив мои манипуляции. – Вшей наловил?

– Лимфоузел, – сказал я. – Увеличился.

– Чего?

– Ну, лимфоузел. Такая штука в шее. Иммунитет, короче.

Вадик присмотрелся.

– Красный?

– В смысле?

– Покраснело там? Горячий на ощупь?

– Да вроде нет.

– Тогда не парься. У меня тоже иногда скачут. Пройдёт.

Я кивнул. Вадик мужик опытный, у него жена-медсестра, он в этих делах шарит. Если сказал «не парься», значит, не парься.

Но вечером, лёжа на диване, я снова трогал этот шарик. Он мешал. Не физически, а как-то… морально. Как будто внутри завелась маленькая заноза, которая не болит, но чешется, и ты всё время про неё думаешь.

Я взял телефон. Залез в интернет. Набрал в поиске: «увеличенный лимфоузел на шее».

И тут понеслось.

Рак. Лимфома. Метастазы. Туберкулёз. ВИЧ. Страшные слова прыгали с экрана, как блохи. Я читал одну статью, потом вторую, потом форум, где люди описывали свои симптомы, и у всех всё заканчивалось плохо. У кого-то – химия, у кого-то – операция, у кого-то – «не стало через полгода, светлая память».

Я отложил телефон. Посидел минуту. Взял снова.

«А если не больно и не красный?» – спросил я у гугла.

Гугл ответил: «Это может быть признаком хронической инфекции или онкологии. Требуется биопсия».

Я выключил телефон совсем. Выкинул его на кресло, как будто он был заразный.

– Глупости, – сказал я вслух. – Люди пишут всякое. У кого-то болит голова – сразу опухоль мозга. У кого-то кашель – сразу рак лёгких. Надо меньше читать.

Я пошёл на кухню, налил воды из-под крана. Стакан был мутноватый – трубы старые, но я не придавал значения. Главное, что стакан полон. Я выпил залпом, даже не почувствовав вкуса.

Шарик под челюстью пульсировал в такт сердцебиению. Или мне казалось.

На следующий день я решил: надо проверить. Не потому что боюсь, а чтобы убедиться, что бояться нечего. Позитивное мышление – это не страус, который прячет голову в песок. Это воин, который смотрит опасности в лицо и говорит: «Пошла вон, опасность, я сильнее».

Я записался в поликлинику. Через госуслуги, к терапевту. Талоны были только через неделю, но я не расстроился. Неделя – это время, чтобы организм сам всё починил. К тому моменту, как я приду к врачу, лимфоузел уже вернётся в норму, и мы просто посмеёмся над моей мнительностью.

Неделя прошла. Лимфоузел не вернулся в норму.

Он стал плотнее. Или снова показалось.

Я сидел в очереди к терапевту в поликлинике с обоями цвета утренней тошноты и слушал, как кашляет старушка напротив. Кашель у неё был глубокий, грудной, с хрипами. Она смотрела в одну точку и не моргала. Я улыбнулся ей. Она не ответила.

– Артём? – выглянула медсестра. – Заходите.

Терапевт оказалась усталой женщиной лет пятидесяти с глазами человека, который видел слишком много чужих болезней и давно перестал удивляться. Она выслушала меня, пощупала шею, посмотрела в горло, измерила давление.

– Давление у вас низковато, – сказала она. – Давно?

– Не знаю. Я не мерил.

– А надо. Лет-то сколько?

– Двадцать семь.

– Двадцать семь, – повторила она. – Возраст. А лимфоузел да, увеличен. Месяц уже?

– Недели две.

– Две недели – это много. Надо сдать анализы. Общий, биохимию, кровь на ВИЧ, гепатиты. И к гематологу.

У меня внутри всё похолодело. Не от страха – от неожиданности. ВИЧ? Гепатиты? Я же никого не трогал. Я вообще мясо плохо прожаренное не ем, потому что боюсь глистов.

– А зачем ВИЧ? – спросил я как можно спокойнее.

– Плановое обследование, – сказала врач, даже не подняв глаз. – Сдадите, и спите спокойно. Лимфоузлы просто так не увеличиваются. Надо искать причину.

Она выписала направления. Целую кипу. Я смотрел на эти бумажки и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не страх даже, а… тяжесть. Как будто на плечи положили мешок с картошкой и сказали: «Неси».

Я вышел из кабинета. Старушка с кашлем всё так же сидела и смотрела в стену. Я хотел сказать ей «всё будет хорошо», но язык не повернулся. Потому что я сам не знал, будет или нет.

В регистратуре я записался на анализы. Кровь сдавать завтра с утра, натощак. Результаты через три дня.

Три дня. Это не срок.

Дома я открыл дверь и понял, что не могу зайти. Стою на пороге, держусь за ручку, и смотреть внутрь не хочется. Там темно, хотя за окном ещё светло. Там пахнет моей жизнью – дешёвым кофе, старыми носками и одиночеством.

Я зашёл. Включил свет. Сел за стол.

Стакан. На столе стоял стакан с остатками воды со вчерашнего дня. Вода застоялась, на стенках пузырьки, на дне что-то белое осело. Накипь.

Я взял стакан, вылил воду в раковину и поставил обратно.

Пустой

Я смотрел на пустой стакан и думал: «А если бы я не вылил? Он бы стоял наполовину полный? Или наполовину пустой? И какая теперь разница, если я не знаю, что там плавает на дне?»

Позвонила Таня.

– Привет! – голос у неё был весёлый, журчащий. – Ты чего не пишешь? Я соскучилась.

Я хотел рассказать. Про лимфоузел, про анализы, про гематолога, про ВИЧ, про тяжесть. Хотел сказать: «Тань, мне страшно. По-настоящему страшно. Не понарошку».

– Да нормально всё, – сказал я. – Работы много. Как ты?

– Я отлично! Представляешь, мне сегодня сказали, что я похожа на Одри Хепбёрн. Ну, в этих очках.

– Ты красивее, – сказал я.

– Льстец, – засмеялась она. – Слушай, давай в субботу куда-нибудь сходим? В кино, или просто погуляем. Я так соскучилась по тебе.

В субботу. Три дня. Результаты анализов придут в пятницу.

– Давай, – сказал я. – В субботу отлично.

Мы поболтали ещё минут пять. Я слушал её голос, смеялся в нужных местах, а сам смотрел на пустой стакан и думал: «Надо бы помыть. А то накипь въестся».

Вечером я достал направления. Посмотрел на графу «ВИЧ». Потом сложил все бумажки в стопку и убрал в ящик стола.

– Завтра, – сказал я себе. – Завтра сдам.

Ночью я проснулся от того, что щупал шею. Шарик был на месте. Тёплый, плотный, чужой.