Алексей Сергеевич Гагарин Будем жить!

Глава 1

На заднем дворе Дорстроя, возле железнодорожного полотна, мощный оранжевый бульдозер спокойно, без натуги, карабкался на гору щебня, двигая перед собой отвалом шевелящийся, шелестящий вал мелких сухих камешков. На железнодорожном полотне, поднятом на полтора метра над землей, стояли три только что выгруженных вагона с откинутыми вниз на дне люками.

Виктор Кирюшин, двадцатишестилетний парень в темно-синем комбинезоне и в связанной матерью черной шерстяной шапочке сгребал на бульдозере привезенный щебень в большую высокую гору, с другой стороны которой его друг Николай Черкашин на своем фронтальном ковшовом погрузчике черпал ковшом щебень и высыпал в кузов КамАЗа. Бульдозер вполз на вершину горы. Щебенка, поднимая пыль, ссыпалась с отвала, обнажив отполированный до блеска стальной нож. На вершине, на ровной поверхности, бульдозер, качнувшись, выпрямился. Заходящее, но ещё яркое весеннее солнце ударило в глаза Виктора сквозь запыленное лобовое стекло. Он прищурился, быстро включил заднюю скорость, и бульдозер легко пополз вниз, снова накренившись назад. Солнце исчезло. На небе стало видно серое, грязноватого цвета облако, которое подкрадывалось к солнцу, намереваясь его закрыть.

Виктор оглянулся, посмотрел в заднее окно бульдозера на нависший зловещий вал тучи над длинным корпусом под шиферной крышей мастерских Дорстроя. В торце корпуса стоял ряд высоких старых тополей, опушенных легкой лимонной весенней дымкой и усыпанных черными гнездами грачей. Птицы беспокойно, тревожно и неслышно из-за ровного шума мотора взлетали над гнездами и снова садились на ветки тополей.

Тревожно было и на душе Виктора. Но не из-за надвигавшейся темно-синей с белесой дымкой тучи, которая грозила то ли весенним ливнем с ураганом, то ли поздним снегом. Он не обращал на нее внимания. Тягостные мысли его были далеко. Он чувствовал себя смутно и гнетуще, словно был в чем-то виноват. Виноват так, что нет ему прощения. Чувство это у него появилось после того, как ему позвонила Анастасия Петровна, мать Павла Мельникова, спросила, давно ли звонил он Паше. Ей только что сообщили из военкомата, что Павел пропал без вести два месяца назад. Виктор звонил Павлу, звонил и Николай, звонили не раз за эти два месяца, но металлический голос равнодушно отвечал, что телефон отключен или находится вне зоны действия сети.

Павел Мельников, Николай Черкашин и Виктор Кирюшин дружили с детского сада, учились в одном классе. Паша после школы поступил в летное училище, стал военным летчиком, участвовал с первого дня в Специальной военной операции на Украине. Прошлой осенью Виктор с Николаем пытались уйти по контракту на СВО, но начальник Дорстроя уговорил местного военкома отказать им, мол, бульдозеристы на таком же фронте, только мирном. И теперь Виктор терзался мыслями, что Паша, возможно, погиб, и что если бы они с Николаем не отступились легко после отказа военкома заключить с ними контракт, с Пашей ничего не случилось бы. Хотя понимал: как они могли защитить летчика? Но всё же думалось смутно, что только одно сознание, что его друзья сражаются где-то рядом, могло спасти его.

Бульдозер спустился с горы щебня к железнодорожному полотну, на котором замерли, возвышаясь, три вагона. Виктор посмотрел в окно, как погрузчик Николая, поднимая пыль, высыпал сухой щебень в наполненный кузов самосвала и отъехал от него. КамАЗ рыкнул, выпустил из трубы сизый дым и, покачиваясь на неровностях дороги, начал медленно отползать от высокой горы щебня, направляясь к открытым воротам Дорстроя. Погрузчик развернулся, отъехал в сторону на лужок, покрытый зеленой дымкой молодой зелени, и остановился, замер. Николай высунулся из кабины и махнул рукой Виктору, предлагая заканчивать работу.

Виктор задом отогнал бульдозер поближе к погрузчику, опустил широкий отвал на землю, заглушил мотор, взял тряпку, вылез из кабины на гусеницу и начал протирать запыленное за день лобовое окно. До него в наступившей тишине сразу же донеслись сварливые крики грачей на тополях рядом со зданием мастерских. Жутковатая туча увеличилась, гнетуще нависая над тополями. Возле обшарпанной стены здания ещё виднелся грязноватый вал снега, ссыпавшегося с крыши, а совсем рядом уже светились первые робкие цветы мать-и-мачехи.

Николай вылез из кабины погрузчика, запер дверь и крикнул Виктору:

– Кончай тереть! Сейчас ливанёт, вымоет…

– Тише! Никому не рассказывай! – откликнулся Виктор, продолжая вытирать окно.

У него была привычка отвечать так, когда он был не настроен разговаривать, чтоб отстали от него. Николай знал об этом и достал смартфон, нажал кнопку вызова телефона Павла Мельникова со смутной надеждой, что вдруг тот откликнется, но снова ответил металлический голос, что телефон отключен.

Виктор кинул пыльную тряпку на пол кабины, взял из-за сиденья небольшой рюкзачок с термосом, запер дверь и спрыгнул с гусеницы на лужок, вдохнув полной грудью легкий сладковатый запах молодой травки. К бульдозеру, виляя хвостом, подбежала рыжая глазастая дворняга, села у ног Виктора, с надеждой подняла к нему свою хитроватую мордочку и словно улыбнулась ему глазами. Виктор присел, потрепал ее ласково за уши, говоря:

– Не забыл я тебя, Жулька, не забыл! Оставил бутербродик.

Он достал из рюкзачка бумажный сверток, развернул его и протянул собаке бутерброд с колбасой. Жулька выхватила из его руки лакомство и начала торопливо есть. Виктор снова потрепал ее по шее рукой.

– Сторожи наши танки, чтоб к ним никто ни на шаг не приближался.

Николай с нетерпеливой улыбкой смотрел, как Виктор угощает дворнягу.

– Помчались, а то до бытовки добежать не успеем. Ливанет!

С обратной стороны здания, в котором располагались мастерские, склады и бытовки рабочих, на площадке напротив дверей стояло несколько легковых автомобилей рабочих Дорстроя. Заднее крыло машины Виктора было смято. Фонарь разбит.

Проходя торопливо мимо нее, Николай проговорил:

– Заскочим на минутку в ГИБДД к Андрею. Он звонил, просил подписать постановление.

Пока они умывались в бытовке, переодевались, зловещая туча накрыла солнце, на улице стало пасмурно, темно и ещё тревожнее. Когда они вышли из здания, сильный порыв ветра метнул в них первые крупные капли дождя. Они бросились к машине, только успели вскочить в нее, как ливень с шумом, стеной обрушился на землю.

Глава 2

Когда Николай с Виктором подкатили по лужам и ручьям на дороге к зданию ГИБДД, дождь не прекратился, только успокоился немного. Николай остановил машину возле входа, первым выскочил из нее и метнулся к двери. Виктор следом. Оба они, стряхивая с курток капли дождя, прошли по узкому коридору к кабинету хорошо знакомого им по школе старшего лейтенанта Андрея Угарова. Он учился на два класса старше. Николай постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь. Увидев его, Угаров махнул рукой.

– Входи, входи!

Он сидел за своим столом и смотрел новости по небольшому телевизору, висевшему на стене.

– Вымокли? – с добродушной усмешкой пожал Угаров по очереди руки друзьям и указал рукой на стулья возле стола. – Ужас какой-то! Потоп! Мимо нас по улице поток унес гусыню с гусенятами.

Говоря, он копался в стопке листов на столе, вытянул один и протянул Николаю.

– Прочитай и подпиши!

Николай взял лист, сел и стал читать постановление о ДТП, а Угаров с Виктором обратились к телевизору, на экране которого шли последние новости из СВО. Шли кадры базы азовцев: на стенах нарисованы свастика, эмблема полка «Азов», герб Украины, на столе – книги с портретами Гитлера.

Диктор взволнованным голосом быстро комментировал:

– На базе «Азова» разбросаны одежда, патроны, неонацистская атрибутика и множество книг ультраправого толка. Здесь мы видим и откровенные свастики, и эмблемы танковых дивизий СС. Голова Адама, или «Мертвая голова», представлена здесь в таком виде, в котором она была на кокардах СС. Орел вермахта, но внизу, вместо свастики, трезуб. Видимо, азовцы считают себя преемниками вермахта.

Николай быстро подписал постановление и протянул лист Угарову.

– А тому, кто разбил мою машину, что вы решили?

– Как положено по закону, – спокойно ответил Угаров. – На два года лишили прав. Не будет пить за рулем.

На экране телевизора появились кадры, как бандеровцы расстреливают наших пленных, лежащих на земле лицом вниз.

Угаров умолк, кинув постановление перед собой на стол, и удрученно уставился на экран вместе с Виктором и Николаем.

– Опубликованы новые видеосвидетельства массовой кровавой расправы украинских военнослужащих над безоружными российскими военнопленными, – говорил диктор. – Зверское убийство российских военнопленных – не первое и не единичное военное преступление. Это распространенная практика в ВСУ, активно поддерживаемая киевским режимом и в упор не замечаемая его западными покровителями.

Угаров хмуро проговорил:

– Я уже три раза писал рапорт, чтоб меня направили на СВО. Не пускают! Уволюсь и пойду по контракту!

– Мы пытались… – угрюмо откликнулся Николай. – Не взяли…

– Вы, должно, знаете о вашем третьем мушкетере? – спросил Угаров, засовывая постановление в ящик стола. – Вас же в классе звали мушкетерами.

– Знаем… – тягостно вздохнул Виктор. – Пропал без вести Паша…

– Сбили его самолет… И может, вот так, как этих… – подавленно выговорил Угаров, – расстреляли и закопали…

В это время в доме Виктора Кирюшина, сидя в горнице, смотрели последние новости по телевизору его мать Мария Дмитриевна, пенсионерка, бывшая учительница начальных классов; жена Наташа, начинающая полнеть молодая женщина, на прошлой неделе в семье отмечали ее двадцатипятилетие; четырехлетняя дочка Катюша, беловолосая девочка с белым бантом на голове и сосед Сергей Степанович, крестный отец Виктора, семидесятилетний старик, лысый, с седой щетиной на щеках и большим ноздреватым носом. Мария Дмитриевна, поглядывая на экран и быстро мелькая спицами, вязала носок. Наташа с дочкой, мало обращая внимание на телевизор, листали на столе книжку детских сказок, которую принес им Сергей Степанович, заглянув на минутку, но задержался из-за дождя. Только он один, уныло потирая рукой седую щетину на щеке, внимательно и молча смотрел и слушал, что показывает телевизор. На экране шли кадры расстрела наших пленных со скорбными и возмущенными комментариями диктора.

Мария Дмитриевна отвлеклась от вязанья и тяжело, с упреком взглянула на Сергея Степановича, который не одобрял то, что наши начали военную операцию на Украине.

– Вишь, кум, а ты говоришь, зачем на Украину полезли? – проговорила она сурово.

– Да-а, даже Гитлер до такого не додумывался, – виновато покачал головой Сергей Степанович. – Звери!

– Ешё чуть-чуть они б силенок подкопили, пока мы чухались, да так шарахнули по нам… – заявила Мария Дмитриевна убежденно и вновь замелькала спицами. – Они ведь прямо говорят, что хотят пройти парадом по Красной площади на американских танках.

Сергей Степанович на этот раз не согласился с ней, считая, что до Тамбова далеко, пробормотал неуверенно:

– До нас даже Гитлер не дошел.

– Гитлер и Москву не взял, – твердо ответила Мария Дмитриевна и продолжила убежденно. – А эти и Москву взяли бы, и до нас дошли: немцы, французы, американцы, все с ними. Прямо говорят, не скрывают: русских всех под нож. Видал, что творят.

– Мож, пропаганда? – с сомнением выговорил Сергей Степанович.

Наташа оторвалась от книги и доброжелательно взглянула на него:

– Эти кадры не наши снимали. Они сами сняли расстрел и в соцсетях выложили, похвастались.

Она умолкла на мгновение, глядя на экран телевизора и вздохнула тяжко:

– А ведь среди этих пленных мог быть и Витя. Осенью он всё рвался на фронт…

Мария Дмитриевна снова оторвалась от вязанья, взглянула на сноху и покачала головой.

– Витя не мог быть среди них!

– Почему? – смотрела на нее Наташа.

– Он бы не сдался, – опустила голову к вязанью Мария Дмитриевна.

– Да, Витёк бы не сдался, – на этот раз уверенно подтвердил Сергей Степанович. – Умер бы, зубами бы рвал фашистов, но не сдался.

Виктор с Николаем вышли на улицу из ГИБДД, когда дождь совсем перестал. Туча ушла на юго-запад в сторону Мучкапа, открыв потускневшее перед самым горизонтом солнце. Тихо было на улице, свежо. Сладко пахло первыми робкими листочками черемухи, росшей за заборчиком у самого окна ГИБДД. Вода всё еще бежала вниз по улице к реке Вороне, но это уже был не бешеный поток, как во время ливня, а затухающий ручей.

Николай и Виктор постояли на пороге минутку, вдыхая свежий очищенный ливнем воздух. На душе у обоих было тягостно, оба были под впечатлением расстрела бандеровцами наших пленных, оба думали о Павле Мельникове.

– Ах, Паша, Паша! – вздохнул Николай и посмотрел на Виктора долгим взглядом.

Тот не отвернулся, не отвел взгляда.

– Что будем делать? – спросил Николай.

Виктор понял, что тот имеет в виду, и твердо, уверенно ответил:

– Я готов!

– А жена? Мать? – спросил Николай.

– Наташа, надеюсь, поймет, а мать поддержит, – по-прежнему твердо ответил Виктор.

– Значит, завтра с утра в военкомат?

– Да, с утра в военкомат, – подтвердил Виктор и добавил: – Только мне надо сейчас купить в торговом центре Катюше плюшевого медведя. Она давно мечтает о Мишке. Заедем?

– Поехали, – ответил Николай и направился к своей машине.

Глава 3

Виктор входил в калитку своего двора с большим плюшевым медведем уже после того, как зашло солнце. На западе в том месте, где только что спряталось солнце, багрово светилось небольшое плоское облачко. Тихо было на улице, свежо. Во дворе видны были следы от потока воды. Виктора радостно встретил пес Пушок, небольшой, пушистый, игривый, загремел цепью, размахивая хвостом, и потянулся обнюхать плюшевого Мишку.

– Это не тебе, Пушок! Это Катюше. Она давно хотела Мишку, – приветливо обратился к псу Виктор и радушно потрепал его по голове. – Как тут без меня? Всё в порядке? Не испугался ливня? Не унесло тебя водой?

Пушок ещё энергичней и радостней замахал хвостом. Виктор подошел к собачьей будке, возле которой были следы потока, но стояла она на пригорке, и вода ее не коснулась. Виктор наклонился, заглянул в будку. Сухо! Крышу Виктор сделал прочную. Не промокла! «Хорошо, хоть сообразил, поставил у забора на возвышенности, а то снесло бы водой!» – подумал он и снова приласкал собаку, говоря:

– Ладно, ладно! Понял, всё хорошо… – и вздохнул: – А мне тяжко… Пойду я…

Виктор, переобувшись в коридоре на коврике в тапки, вошел в прихожую. Услышав шум открываемой двери, из горницы ему навстречу радостно выскочила дочь Катюша, приостановилась, глядя с восторженной улыбкой на отца с большим Мишкой в руках, и с радостным визгом кинулась к нему.

– Ми-и-ишка-а-а!

Виктор подхватил её на руки, поцеловал в щеку, опустил на пол и протянул ей Мишку. Она прижала его к себе. Медведь был с нее ростом.

Из горницы на шум выглянула жена Наташа. Виктор чересчур торопливо подскочил к ней и тоже поцеловал в щеку. Наташа, глядя внимательно на него, спросила с некоторым недоумением:

– Чей-та ты Мишку купил? Зарплата вроде не скоро.

– Катюша так хотела Мишку. Видишь, как рада.

Виктор погладил по голове сияющую дочь. Она крепко, с любовью прижимала к себе медведя. К ней подошла рыжая кошка с белой мордочкой Дашка и стала обнюхивать ноги Мишки.

– Невеселый ты какой-то. Улыбаешься, а глаза грустные, – всё так же внимательно смотрела на него жена. – Случилось что?

– Всё-то ты видишь, всё чувствуешь! – Виктор обнял жену, прижал к себе на некоторое время и прошептал на ухо: – Мы завтра идем с Колькой в военкомат, записываться по контракту…

– Я так и знала! – с горечью высвободилась из его объятий Наташа.

Она догадывалась, чувствовала, что Витя рано или поздно не выдержит, отправится на СВО, страшилась этого, старалась не разговаривать на эту тяжелую для нее тему.

– Пашка пропал без вести… – глухо, уже иным тоном, сказал Виктор.

– Ой-ой… Что же это такое? – воскликнула Наташа и крикнула в сторону горницы. – Мама, мама!

Виктор с некоторой глухой ревностью невольно отметил про себя, как эмоционально вспыхнула жена при горьком известии о Паше. Он знал, что Наташа в школе была влюблена в Пашу. Из горницы спешно показалась Мария Дмитриевна с вязаньем в руке. Наташа сразу после свадьбы стала звать свекровь мамой.

– Мама, Пашка Мельников пропал без вести!

Мария Дмитриевна охнула потрясенно:

– Как? Когда?

Наташа снова эмоционально и тревожно вскрикнула:

– Мам, и Витя туда собрался! За друга мстить!

Виктор всё ещё не отпускал от себя дочку, словно она была ему защитой, быстро и решительно заговорил:

– Я не могу себя уважать, когда люди воюют с нацистами. Эти звери открыто твердят, что хотят уничтожить Россию. Уничтожить русских… А я, как баран, буду сидеть дома и ждать, когда меня, тебя, маму, доченьку нашу на бойню поведут… Так, да?

Говоря это, Виктор глядел на мать, обращался к ней.

– Мам, как поступил бы мой отец? Стал бы покорно ждать, когда кто-то решит его участь?

Мария Дмитриевна вздохнула тяжко, горестно:

– Горячий он был…

Отец Виктора умер в прошлом году от рака легких.

Виктор снова уверенно заявил:

– Значит, решено! Завтра я иду в военкомат.

Мария Дмитриевна, прижав левой рукой к животу недовязанный шерстяной носок со спицами, правой перекрестила сына.

– Благословляю!

Глава 4

Ночью Виктору не спалось. Наташа лежала рядом, уткнувшись лбом в его плечо. Тихонько посапывала. Он с томительной нежностью ощущал ее легкое дыхание на своей руке и думал: «Что с ней будет, если меня убьют? Что будет с Катюшей, с мамой?» Вспомнилось, как переживала, замкнулась в себе после смерти отца его мать. Но у матери был он, взрослый сын, мужчина, хорошо зарабатывающий, ее опора, были любящая сноха, внучка. Да и со смертью отца мать, как и все в семье, смирилась, знала, что рак неизлечим, видела с мучительной горечью, как гас на ее глазах отец, совсем недавно ещё сильный, крепкий мужик, работавший водителем самосвала в том же Дорстрое. А с его, Виктора, смертью в доме останутся одни женщины, нелегко им будет. А если Наташа выйдет замуж, не будет же она маяться одна всю жизнь, переедет к мужу, мать останется совсем одна. Старушка, одинокая старушка!.. Но не всех же на войне убивают.

Вспомнился дед, он хоть и прихрамывал после ранения на той, жестокой войне, но вернулся живой, воевал с первого дня все четыре года. В тылу не сидел, был рядовым пехотинцем. Четыре раза в госпиталях лежал, последнюю пулю получил уже на улицах Берлина. Оттого и прихрамывал. Виктор хорошо его помнил, дед брал его с собой на рыбалку. Чудесно было сидеть на берегу реки рядом с молчаливым дедом, смотреть на поплавок, греться на приветливом утреннем солнце, слушать, как разливается в недалеких кустах соловей, как откликается ему издали другой. Они, словно специально для них, старательно давали концерт…

Да, не всех убивают на войне. Может и он вернется домой, пусть раненым, пусть без ноги, сейчас хорошие протезы делают, и лет через тридцать – сорок он будет также сидеть со своим внуком на берегу реки и слушать соловьев. Кто-то из воевавших на Украине говорил, что каждый второй возвращается домой либо в цинковом гробу, либо калекой. Да, каждый второй, но ведь и каждый второй возвращается домой победителем. Почему не он? Нет, не может со мной случиться самое страшное. Ранения, может, не избежать, но нельзя оставлять одних трех его любимых женщин. Господь не допустит!

Виктор пытается вспомнить молитву. Читал однажды в какой-то книге «Отче наш», но запомнил только первую строку: «Отче наш, иже еси на небеси!» А что дальше, не помнил. Запала в душу только одна строка: «Не введи нас в искушение и избави нас от лукавого». Хорошие слова! Надо полностью выучить… Мать с отцом набожными не были, не учили его молитвам. Хотя, когда отец доживал последние дни, Виктор видел однажды, как ночью мать на коленях молилась перед недавно купленной в церкви иконой Пресвятой Богородицы и что-то шептала. Выходит, она знала какие-то молитвы, но не говорила о них с сыном.

Томительно, беспокойно на душе Виктора. Сна совсем нет. Он устал маяться горестными мыслями, решил выйти во двор, проветриться, может, тогда придет сон. Виктор легонечко отстранился от спящей жены. Она не заметила этого, по-прежнему дышала ровно, расслабленно. Он потихоньку выполз из-под одеяла и, крадучись, неслышно ступая, вышел из горницы в прихожую, приостановился, глянул на открытую дверь в маленькую спальню, где спали мать с Катюшей. Там было тихо. Скорее всего мать не спит, слышит, как он крадется в коридор.

Кошка Дашка вышла из комнаты и направилась к нему. Он на цыпочках подошел к входной двери и тихонечко надавил на нее. Она не скрипела, открывалась тихо. Дашка первой вышла в коридор. Собака, видно, чутко уловила шорох открываемой двери и загремела цепью. Виктор вспомнил, что Пушок не ладит с Дашкой, шум поднимут, взял кошку на руки, впустил ее тихонечко назад в комнату и прикрыл за собой дверь. В коридоре охватила его ночная прохлада. Он обулся, накинул на плечи куртку и вышел на улицу.

Двор дома Виктора освещен был тусклым светом фонаря со столба. Пушок, услышав хозяина, жизнерадостно загремел цепью и подбежал к порогу. Виктор опустился на деревянную ступеньку. Пес тут же присел перед ним, глядя на него умильно и начал энергично подметать хвостом землю. Виктор погладил Пушка по голове. Пес, обрадовавшись ласке, потянулся к нему, намереваясь ответно лизнуть хозяина в лицо, но Виктор задержал его за голову, нежно потрепал за уши, говоря:

– Вот так, Пушок! Скоро расстанемся мы с тобой… Может, навсегда…

Собака оживленно дернулась, потянулась к его руке. Он снова погладил ее по голове. Пушок в ответ замотал головой.

– Говоришь, не переживай… – сказал Виктор. – Но там стреляют, взрывают по-настоящему, это не компьютерные стрелялки… А если убьют? Что тогда? Мне-то всё равно, а как Наташа, Катюша, мама? Что с ними будет? Вот так, Пушок! А ты говоришь… Тяжко!

Пушок поднялся, потянулся к нему. Виктор обнял его. Пес лизнул его в нос.

– Говоришь, не все гибнут, не всех ранят… Думаешь, меня это не коснется? Может быть, может быть… – Виктор отстранил пса, потрепал его ласково. – Ты тут побольше с Катюшей играй, чтоб она не сильно скучала. Ладно?

Пес снова потянулся к нему.

– Да-да, ты прав, Пушок! Я физически крепок, могу вытерпеть многое, непривередлив в еде. Выдержу!.. А вот с Пашкой что-то случилось. Нет вестей от него. А мы с детства втроем росли.

Послышались тихие шаги в коридоре. Вышла Наташа и села на ступеньку рядом с мужем, обняла его за плечи.

– Про Пашку рассказываешь Пушку?

Виктор вздохнул:

– Пашку все любили… Я знаю, и ты его в школе любила…

– Я каждого из вас троих любила, но выбрала тебя.

Виктор ничего не ответил на ее слова. Сидели молча, слушали, как отчего-то беспокойно возился молодой поросенок в своем закутке, как негромко переговаривались гуси, видимо, обеспокоенные непонятной возней поросенка.

Перед мысленным взором Наташи вдруг возник школьный коридор, Пашка Мельников с белокурым чубом и с едва заметными усиками, сидящий на подоконнике в окружении нескольких одноклассников. Среди них она, влюбленная, очарованная Пашкой, с улыбкой и обожанием не сводит с него глаз. Он рассказывает что-то веселое, все слушают его, смеются, и громче всех она. К ней подходит ее подруга Клава и дергает за руку, просит:

– Пошли на улицу.

– Погоди! – Наташа недовольно отдергивает руку.

Потом вспомнилось Наташе, как возвращались они с Клавой домой из школы, шли по улице мимо частных домов, и подруга с досадой выговаривала ей:

– Чего ты так пялишься на Пашку? Все уже смеются…

– А разве заметно? – смутилась, встревожилась Наташа.

Она считала, что эту ее тайну никто не знает, никому никогда она не говорила, что Пашка нравится ей, что она только и думает о нем. Клава пришибла ее своим ответом:

– Весь класс уже знает… Плюнь ты на него. Разве ты не слыхала, он закрутил с Люськой из девятого.

Наташу бросило в жар от этих слов. Она онемела на мгновение, потом собралась, стараясь, чтоб подруга не поняла ее состояния, и переспросила, хотя хорошо знала эту Люську:

– Это такая дылда?

– Ну да.

– Чего хорошего он в ней нашел? – пробормотала Наташа.

– Спроси у него. Он с ней каждый вечер в Парке Победы гуляет.