Алексей Розенберг Аджика

© Алексей Розенберг, 2026

ISBN 978-5-0069-4690-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Культура пития

Петр Егорович решил бросить пить. Начисто.

– Все! – говорит, – Больше не капли! Вы, как хотите, граждане, а я – алес! Баста! Лучше, вон, книжку, какую, хорошую почитаю, или телевизор посмотрю. Но сами-то вы, конечно, того, не стесняйтесь – пейте в свое удовольствие!

И сам сидит во главе стола, и на гостей глазом эдак презрительно зыркает, отчего гостям, безусловно, в желудках неуютно и аппетиту не прибавляет.

– А то, знаете, – продолжает вещать Петр Егорович, – До добра это питье не доводит! Сплошные драки и мелкие неприятности, так, что на утро и вспомнить стыдно! А все от того, что нет у нас культуры питья – иной гражданин так мечет, что смотреть больно!

И так – зырк глазом на одного гостя, что тот, не успевши проглотить, обратно все в стопку выплюнул, отчего, конечно сильно засмущался и, извинившись, встал из-за стола и ушел.

– Да-с, – сказал Петр Егорович, проводив взглядом гостя, – Так на чем это я? А! Да! Культура питья! Нету у нас, граждане, такой культуры! Ведь это не только, знаете, мизинец оттопырить и ножкой шаркнуть перед полтишком! Это, ведь, еще и правильно закусить этот полтишок требуется! А мы этого совершенно не умеем! Некоторые, эвон, пьют на рубль, а жрут на двадцать – какая уж тут культура? Ась?

Тут, надо сказать, сразу несколько человек, сильно смутившись, покинули праздничный стол. А одного даже выносить пришлось с синим лицом – бутербродом поперхнулся.

– Вот, – продолжил Петр Егорович, когда шум поутих, – А на других посмотришь: вроде ведут себя прилично, в меру выпивают да закусывают – ну все чин чинарем! Вроде бы… А если внимательней присмотреться, так и сразу видать, что не в меру – они же, подлецы, вообще не остановятся, пока все под чистую не сметут! Ты ж выпей стопку, надкуси бутерброд и сиди себе чинно, беседы умные веди! Так ведь нет – из всех разговоров только «чавк» да «глыть», да «подайте мне вон то блюдо»! Никакой культуры!

Тут один гость в драку, было, полез – насилу успокоили и вывели. А с ним и остальные гости под шумок жилплощадь освободили, так что Петр Егорович остался один.

– Да-с, – сказал сам себе Петр Егорович, задумчиво оглядывая стол, – Никакой культуры питья… Так что, это, безусловно, правильно, что я решил завязать. Лучше действительно какую-нибудь книжку, там… Черт… Пропади оно пропадом! Ну не выбрасывать же все теперь, в самом деле?!

Петр Егорович подвинул себе блюдо с холодцом, щедро обмазал холодец горчицей и, наливши до краев фужер для шампанского водкой, резко выдохнул и выпил.

– Никакой культуры! – пробормотал он, жуя холодец и снова наполняя бокал водкой, – Совершенно! Да и черт с ней – перетопчемся!

Напутали

Однажды Петр Емельянович помер и был захоронен на городском кладбище. И вот лежит, значит, мертвый Петр Емельянович в гробу под землей и скучает. Ни тебе папироску выкурить, ни стопку другую принять, ни с дамочками пообщаться на фривольные темы. Да что говорить – нос и тот почесать проблематично. В общем, скука смертельная.

И вдруг слышит Петр Емельянович, что будто скребется кто. Ну, он без задней мысли-то крышку и пихнул, а та и отлетела в сторону. И видит Петр Емельянович, что над ним склонивши шибко бородатое лицо.

– Вот уж не ожидал, что у вас, святой Петр, такая запущенная борода! – сказал Петр Емельянович, – Прямо как у врача моего лечащего!

– Я и есть, Петр Емельянович, твой врач, – грустно сказало лицо. – Ты уж прости нас грешных – напутали малость с карточками, пока ты от наркоза отходил… Уж не взыщи. Пойдем-ка обратно в лазарет, будем тебя долечивать.

Ничего не сказал на это Петр Емельянович. А собравшись с мыслями, задвинул кулаком в бородатое лицо и припустил наутек с кладбища.

И с тех пор Петр Емельянович к врачам более не ходил, и в больницы уж тем более не ложился.

Такие дела.

Плавленый сырок

Петр Михайлович любил плавленый сырок. Причем настолько, что буквально жизни без него не видел.

Доходило до того, что он тратил последние деньги, покупая это лакомство в блестящей обертке.

– Мне, – говорил Петр Михайлович, разворачивая фольгу, – На любой другой продукт начихать с водонапорной башни. Что ваше мясо с рыбою, что консервы с огурцами. Мне сырок подавай! Ибо нет ничего вкуснее и питательнее этого дивного продукта!

И шасть пол сырка за раз в рот и жует сидит, глаза от удовольствия закативши.

Хороший был человек, Петр Михайлович. Помер, правда, через свою чрезмерную любовь к плавленым сыркам. Ибо сырок, безусловно, закуска хорошая, но если чересчур часто им закусывать, то никакая печень не выдержит.

Такие дела.

Аджика

– Елизавета Михайловна, а вы когда булочки лопаете, вы их аджикой мажете?

– Зачем же, Виталий Евгеньевич? Они же сладкие! Говорите глупостей…

– Ну от чего же глупостей? Вы, Елизавета Михайловна, сначала попробуйте, а уж потом говорите.

– Ах, отвяжитесь Виталий Евгеньевич. Ни чего я пробовать не буду.

– А зря. А вы, Елизавета Михайловна, прежде чем булочку слопать надрез на ней делаете или так?

– Какой надрез? Это еще зачем?

– Ну как же! Булочка ведь круглая, и ежели на нее ложку аджики положить, то аджика непременно свалиться, заляпав вам платье. А ежели аджику в надрез напихать, то она уже никуда не денется.

– Виталий Евгеньевич! Ну что вы несете! Я же сказала вам что не ем аджики! То есть, конечно, я против нее ничего не имею, но с булочками не ем!

– А зря. А вот вы, Елизавета Михайловна, за сколько, так сказать, укусов обычную булочку съедаете?

– Ну, как придется, Виталий Евгеньевич. Обычную – так за два. А что?

– Ну так нельзя, Елизавета Михайловна! Надо маленькими, так сказать, укусами булочку есть. А за два – вы себе, извиняюсь, всю пасть сожжете аджикой-то.

– Да идите вы к черту, Виталий Евгеньевич! Что вы прицепились ко мне с вашей аджикой? Не собираюсь я есть ее! Тем более с булочками!

– А зря. А вот, скажем, откушав булочку – вы ее чем запиваете?

– Ну уж не аджикой, если вы об этом!

– Да что вы, Елизавета Михайловна! Кто ж ее пьет? Ее кушать надо. Так и все-таки? Чем запиваете-то?

– Сладким чаем с малиной. А что?

– И вам не противно во рту?

– Так! Что вы имеете в виду?

– Ну как же, Елизавета Михайловна! Это же невыразимо противно, когда после острой аджики сладкий чай, да еще и с малиной, в рот попадает! Что-то у вас с вкусовыми рецепторами видно не то. Вам бы врачу показаться.

– Это вам, черт побери, врачу показаться надо! Ополоумели тут со своей аджикой! Что вы ко мне пристали? Вы, Виталий Михайлович, меня до белого каления довести удумали? Последний раз вам заявляю – я не ем вашу мерзкую аджику! Не ем, не ела, и есть не собираюсь! Точка!

– А зря. А вот когда вы…

– Так! С меня хватит! Подите к черту! Я ухожу, а вы сидите тут со своей аджикой, дурак несчастный!

Елизавета Михайловна вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Виталий Михайлович некоторое время посидел, прислушиваясь к удаляющимся шагам, засим, потерев руки, достал из тайничка бутылку водки и, плеснувши в себя стопку, с удовольствием закусил булочкой, обмакнув ее в острую аджику…

Утро Затупина

Раннее утро. Кабинет директора Затупина.

Сам директор Затупин сидит за столом и, с глупым выражением лица, смотрит на лист бумаги, который держит перед собой двумя пальцами.

Входит секретарь Света.

– Доброе утро, Петр Захарович!

– Доброе? Хм… Светочка, золотце – это что такое есьм?

– Об чем вы, Петр Захарович?

– Вот об этом, Светочка!

Затупин помахал листком и бросил его на стол.

– Прихожу утром и вижу у себя на столе эту мерзость! Вы мне ничего не хотите сказать, Светочка?

– Помилуйте, Петр Захарович! В душе не чаю, об чем речь!

– Светочка, не делайте рыбье лицо – оно вас старит! Я про эту вот мерзость, вот эту бумажку вас спрашиваю!

– Петр Захарович, да что за бумажка-то?!

Затупин посмотрел на Свету, затем на бумагу, затем опять на Свету, затем, схвативши лист, стал трясти им в воздухе.

– Вот эта, в три креста по закиси, бумажка, Светочка!!! Вот эта, мать ее на бубя, бумаженция!!! Вот она!!! Видите?!

– Да что вы так раскричались-то, Петр Захарович? Вы можете внятно объяснить об чем речь?!

Затупин, открывши рот, посмотрел на листок, затем на Свету, затем по сторонам, затем заглянул себе за спину, затем под стол, затем снова на листок, и опять на Свету.

– Светочка, голубушка, золотце мое ненаглядное, с вами все в порядке? Или ты издеваешься надо мной?!

– Да что с вами такое-то, Петр Захарович? В вас будто бес вселивши! Что вы от меня хотите-то – я не пойму?

– Да я, в твою…

Тут Затупин обнаружил, что у него в руке, вместо злополучного листка бумаги, пальцами зажата чайная ложечка, отчего его лицо приняло глупейшее выражение.

Помычав что-то нечленораздельное и пожевав губами, Затупин положил ложечку на стол и посмотрел на Свету.

– Светлана Семеновна, я просто хотел попросить вас сварить кофе… да видимо еще не совсем проснулся…

– А! Ну это бывает, Петр Захарович! Я и сама с утра, пока кофе не выпью, так ничего не соображаю. Сейчас сделаю!

Света подошла к столу, взяла чайную ложечку и, помахавши ею перед носом Затупина, спросила:

– А что мне с этим заявлением делать? В приказ или… в ведро?

Затупин тупо посмотрел на ложечку, затем на Свету, затем опять на ложечку, обратившуюся в лист бумаги, затем опять на Свету, и, почесавши кончик носа, сказал:

– Вы мне, Светочка, кофе покрепче заварите, а с этим после разберемся. Заберите пока к себе.

– Как скажете, Петр Захарович.

И Света, держа в руке то ли лист бумаги, то ли чайную ложечку, покачивая бедрами, вышла из кабинета.

Редкая болезнь

Один гражданин страдал очень редкой болезнью – внезапное схлопывание обоих полушарий головного мозга.

Ну, то есть, как страдал? Собственно, он-то как раз и не страдал, а вот окружающие, прямо скажем, испытывали различные неудобства.

Тут вот что: болезнь этого гражданина проявлялась только в самые ответственные моменты. А конкретно в те, когда от гражданина требовалось принять какое-либо решение или дать ответ на важные вопросы.

То есть, живет себе этот гражданин, работает, ест, пьет, в туалет ходит – в общем, мало чем отличается от остальных граждан. Но как только возникает ситуация, требующая принятия какого-либо решения, то у гражданина, в тот же момент – БАЦ! и все содержимое черепной коробки скукоживается до размеров горчичного зернышка!

И вот смотришь на этого гражданина и диву даешься: только что был приличный человек, а тут уже стоит окунь, с выпученными глазами, и слюной из открытого рта капает, ажно оторопь берет… Диво!

В общем, жаль, конечно, этого гражданина. Тем паче, доктора говорят, что это схлопывание не излечимо. Мол, если в детстве не переболел, как, к примеру, свинкой, то все, хана – считай, пропал человек.

Но больше, конечно, жальче тех, кому приходится иметь дело с такими вот больными гражданами.

Бюстик

Петр Афанасьевич, раздобывши где-то бронзовый бюстик какого-то африканского диктатора, подвесил его на веревку, и, со свистом раскрутив, приложил к голове Семена Егоровича.

Семен Егорович не был йогом или, там, каким-нибудь шаолиньским монахом, однако такой фортель пережил, и даже отодрав от головы бюстик, без всяких, там, раскручиваний, ответно приложил к голове Петра Афанасьевича.

Видавший виды череп Петра Афанасьевича ответного подвоха не ждал, и пришел в полную негодность, отчего сам Петр Афанасьевич натурально преставился.

А Семен Егорович, заштопавши суровой ниткой дырку в своей голове, спокойно допил чай с малиновым вареньем, и, обтерев бюстик африканского диктатора от запчастей Петра Афанасьевича, сунул его в карман, перешагнул через поскучневшего друга и удалился по своим делам.

Так что, будете в гостях у Семена Егоровича, обратите внимание на рояль – бюстик и ныне там.

Такие дела.

Коммивояжёр

Петр Сергеевич сидел за столом посреди гостиной, и задумчиво рассматривал незнакомого гражданина с квадратной челюстью, отплясывающего на столе то ли чечетку, то ли еще какие коленца. При этом гражданин размахивал руками, на петушиный манер, будто имел намерение взлететь, и натурально кукарекал.

«Как есть петух…» – подумал Петр Сергеевич, и вслух сказал:

– Вы мне стол развалите, любезный!

– Соглашайтесь! – прокукарекал с квадратной челюстью, и припустил еще резвее.

– Вы, вообще, в своем уме? – спросил Петр Сергеевич.

– Вы даже не представляете, от чего отказываетесь! – прокукарекала челюсть, – Вы такого нигде не найдете! Ни за какие деньги!

– Такого – уж точно нигде, – сказал Петр Сергеевич, описав пальцем дугу в направлении незнакомца.

– Вот и соглашайтесь! – незнакомец подпрыгнул под самый потолок, лихо кувыркнулся в воздухе и приземлился на стол, усевшись на шпагат. – Что вам стоит? Вы же ничего не теряете, а наоборот – приобретаете чудеснейшую вещь, абсолютно незаменимую в хозяйстве!

– Я, любезный, уже утомился вам объяснять, что мне от вас ничего не нужно, – Петр Сергеевич встал со стула и скрестил руки на груди.

– Ваши объяснения, по меньшей мере, не убедительны! – прокукарекал с квадратной челюстью, ловко вскочивши из шпагата в стойку цапли, – Подумайте, как следует!

– Я все давно обдумал, и последний раз предлагаю вам уйти подобру-поздорову, – Сказал Петр Сергеевич.

Гражданин с квадратной челюстью замер и внимательно посмотрел на Петра Сергеевича.

– Значит вы отказываетесь? – неожиданно человеческим голосом и без кривляния спросил он.

– Натурально!

– Так что же вы мне голову морочили? – незнакомец подвигал квадратной челюстью и обиженно насупился. – Я столько времени на вас потратил! Столько сил! А вы?..

– Вы сами виноваты, любезный, – сказал Петр Сергеевич, – Я не заставлял вас устраивать мне цирк. Я ведь сразу же, как только открыл дверь, заявил вам, что мне не требуется ваше «величайшее достижение величайших умов планеты за сущие копейки», так как у меня уже есть кофемолка. Хоть и старенькая, но вполне себе рабочая. Но вы же не послушали меня?

– Мда… – с презрением произнес незнакомец, укладывая блестящее хромом устройство в коробку, – И откуда только такие берутся?.. Не скажу вам: «Доброго Дня»!

– Этот же вопрос занимал и меня, все то время, что вы тут распинались, – сказал Петр Сергеевич, – Но я не так обидчив, как вы. Так что: доброго вам дня и удачи в продвижении чудо-техники!

И Петр Сергеевич поддал гражданину с квадратной челюстью легкого пинка под зад и затворил за ним дверь.

Пропавшая бутылка

У одного гражданина из холодильника пропала бутылка водки. Прямо средь бела дня. Только гражданин захотел откушать в обед стопку-другую под, скажем, кислые щи, полез в холодильник, а там кроме еды и нет ничего! Причем, гражданин был абсолютно уверен, что еще с утра, как минимум одна бутылка точно наблюдалась, а теперь шаром покати.

В общем, от такого неприятного факта гражданин немного разволновался, так что кислые щи вылетели в окно вместе с кастрюлей, а сам гражданин лишился приличного клока волос на голове.

Пришедши к вечеру немного в себя, гражданин стал трезво мыслить и сделал вывод, что попереть бутылку водки из холодильника могла только одна знакомая ему гражданка – собственная супруга, отчего, конечно же, между ними приключилась небольшая драка.

Из последних сил гражданка доползла до телефона и вызвала на подмогу свою маму, которая будто бы все это время караулила за входными дверями, так как не успела гражданка выронить трубку из обессиленных рук, как ее мамаша уже во всю волтузила сковородкой нехорошего зятя.

Однако, за пару десятков лет совместной жизни с гражданкой, гражданин имел стойкий иммунитет к совершаемым с завидной периодичностью набегам суровой тещи, так что мало обращая внимание на удары сковородой, он спокойно сидел за столом и курил папиросу, терпеливо дожидаясь, когда мамаша выдохнется.

Что с ней вскоре и случилось.

Тут гражданин воспользовался затишьем и вторично обшарил холодильник, вывалив для удобства все содержимое на пол. Однако, тщетно. Бутылки водки там не было.

За поисками гражданин совершенно не заметил, что мамаша гражданки не только успела набраться новых сил, но и сменила сковородку на утюг, так что страшный удар по темечку оказался для него совершенно неожиданным.

Но не только неожиданным, но и благотворным: помимо пролитой крови, удар пролил свет и на таинственное исчезновение бутылки! За мгновение до того, как отдать богу душу, гражданин со всей ясностью припомнил, что никуда бутылка не девалась – ведь он самолично перепрятал ее в уборную в сливной бачок, где та и покоится в целости и сохранности, и беспокоится, безусловно, больше не о чем.

И с этой благостной мыслью, гражданин удовлетворенно почил.

Ерунда

Егор Степанович сидел на стуле в гостиной, и увлеченно рассматривал через увеличительное стекло искусно выполненную из тончайшей золотой проволоки копию самого себя.

Причем копия была настолько неотличима от оригинала, то есть самого Егора Степановича, что если бы не ее миниатюрный размер, то поставь их рядом – и ни за что не отличишь.

Тут, конечно, особо пристрастный читатель воскликнет, что, мол, копия-то сделана из проволоки, к тому же еще и золотой, что при сравнении с оригиналом сразу бросится в глаза, и материалом, и цветом, на что мы с удовольствием щелкнем такого читателя по носу и предложим повнимательнее взглянуть на самого Егора Степановича: и тогда утеревши нос, этот читатель самолично убедиться, что и Егор Степанович искусно выполнен из тончайшей золотой проволоки!

То есть он и сам точнейшая копия натурального Егора Степановича, сидящего в этот момент в гостиной и увлеченно рассматривающего через лупу свою искусно выполненную миниатюрную копию, рассматривающую, в свою очередь, копию еще меньше!

Тут, конечно, читатель с распухшим носом позволит себе усомниться в подлинности и этого Егора Степановича, на что мы с удовольствием щелкнем его вторично по носу, и обратим его внимание на клеймо, расположенное за левым ухом Егора Степановича, и доказывающее, что этот Егор Степанович подлинный, а не какая-нибудь, там, азиатская подделка.

К слову, такое клеймо имеется на всех копиях Егора Степановича, увлеченно рассматривающего через увеличительное стекло свою уменьшенную копию, увлеченно рассматривающую сквозь лупу миниатюрного Егора Степановича, увлеченно рассматривающего через увеличительное стекло свою искусно выполненную копию.

Тут, конечно, читатель, приложив к носу лед, попросит не валять дурака, а сразу указать на оригинал Егора Степановича, на что мы ему со всей ответственностью заявим, что он в очередной раз сморозил глупость, но из сострадания к его носу, мы усадим его на стул в гостиной, выдадим увеличительное стекло и предложим самому докопаться до истины.

А нам такой ерундой заниматься некогда – дел по горло.

Адью-с!

Новогодний розыгрыш

Решил Петр Петрович разыграть Марью Сергеевну – как-никак новогодняя ночь и все такое, да и вообще.

И вот, значит, вырядился он дедом Морозом, нацепил роскошную рыжую бороду, медную каску брандмейстера и, взявши в одну руку ржавую алебарду, на манер посоха, а в другую – старенький штопаный сидор, набитый каким-то хламом, поперся к Марье Сергеевне в гости.

Пришел и давай в дверной звонок наяривать, мол, открывайте подобру-поздорову, пока не случилось.

А надо сказать, Марья Сергеевна и сама была не против кого-нибудь разыграть, посему разглядевши в дверной глазок деда Мороза, быстренько вырядилась капитаном дальнего плаванья и, нацепивши козлиную бородку и расписной кокошник, распахнула двери.

Петр Петрович не ожидал такого коленца со стороны Марьи Сергеевны, посему решил, что ошибся адресом и дал деру, побросав алебарду и сидор. А Марья Сергеевна, вполне довольная произведенным эффектом, решила не ограничиваться розыгрышем деда Мороза, и подобравши сидор и алебарду, отправилась разыгрывать Петра Петровича, который за это короткое время уже добежал до дому, и запершись на все замки, активно выпивал.

И вот, значит, Марья Сергеевна приперлась к Петру Петровичу и стоит, звонок накручивает. А Петр Петрович смотрит в дверной глазок и натурально видит капитана дальнего плаванья с его алебардой и сидором, и от этого начинает немножко нервничать: мол, как этот сукин сын смог его выследить? Эдак, подлец, еще и милицию наведет, чего доброго…

Так что, Петр Петрович раздумывать не стал, а выстрелил в глазок из нагана, по-быстрому собрал чемоданчик, высадил окно и дал деру.

Говорят, поймали его в Кологриве – прятался у своей тетки в погребе, в бочке с квашеной капустой.

А Марья Сергеевна же, оправившись от испуга и пулевого ранения в мозг, удачно вышла замуж за своего лечащего врача и уехала с ним в Африку заниматься миссионерской деятельностью среди диких племен.

Такие дела.

Бедный зять

– А что это вы, Михаил Егорович, такой хмурной ходите? Случилось чего?

– Да что-то, Анна Петровна, не очень важно себя чувствую.

– Не иначе, как приболели?

– Да вроде того, Анна Петровна. Что-то желудок мутит.

– С чего бы это, Михаил Егорович?

– Да вот сам не пойму. Не иначе, как сожрал чего не то…

– Помилуйте! Чего же вы могли не того сожрать? Мы все сегодня ели то же, что и вы. Но со мной, и с маменькой все в порядке. Так что вряд ли это от еды, если, конечно, вы еще где-нибудь не умудрились чего-нибудь слопать…

– Да нет, Анна Петровна. Я и из дома-то сегодня не выходил… Черт его знает… Пойду прилягу.

***

– А куда это зять запропастился, Аннушка?

– Прилечь пошел. Жалуется, что живот разболевши.

– Не иначе, как сожрал чего не то…

– И вы туда же маменька! Чего не то-то? То же, что и все ел. И из дому никуда не уходил.

– А он, Аннушка, часом не язвенник у тебя?

– Да вроде как нет, а что?

– Ну, мало ли. Папаша твой, царствие ему небесное, тоже вот животом маялся и помер. А на вскрытии оказалось, что язвенник…

– Страсти какие вы говорите, маменька!

– Ну, почему же страсти? Знали бы, что язвенник, так я не стала бы ему в суп столько острого перцу постоянно класть… И как он, царствие ему небесное, только ел его?..

– Так вы что же, и Мишеньке моему перцу набухали?

– Да господь с тобой, Аннушка! Ты же сама по тарелкам разливала!

– Но варили-то вы! Ох, пугаете вы меня маменька. Пойду его проведаю…

– Сходи-сходи. Может попить захочет…

***

– Не пойму: и чего она так носится со своим Мишенькой? Не зять, а пустое место! Животик у него бедненького прихватило… Видали? Ну да ничего! Скоро иначе заживем! Уж я Аннушке такого видного жениха приглядела – ух! Всем на зависть! И квартира у него пятикомнатная, и дача шикарная, и машин аж три штуки! А денег!.. Что ты! Не чета нынешнему! А эту квартирку мы продадим вместе с барахлом. Или нет – лучше сдадим кому-нибудь. Пусть денежки капают. Ладно. Если сейчас любимый зятек не преставиться, то ужином я его точно добью!

Вещий сон

Дмитрию Олеговичу приснилось, будто бы он крадется по темному дремучему лесу с большим сачком, на вроде того, каким ловят бабочек, только размером побольше и вместо марли холщовый мешок.

И вот, Дмитрий Олегович крадется среди деревьев, и при этом старается издавать как можно меньше шума. Но это у него мало получается, так как ноги каждый раз норовят наступить на лягушек, которые либо начинают истерично квакать, либо взрываются под ногой со звуком ружейного выстрела. И совершенно естественно, что производимый гвалт и грохот никак не могут способствовать удачной охоте Дмитрия Олеговича.

Но Дмитрий Олегович не унывает, а лишь тихонько чертыхаясь, продолжает красться с сачком на перевес, высматривая добычу.

Поскольку это был всего лишь сон, то и добыча, на которую охотился Дмитрий Олегович, была не вполне себе обычная – Дмитрий Олегович охотился на еловые шишки.

Нет, разумеется, он не собирался их есть – хоть это был и сон, но даже во сне Дмитрий Олегович оставался, насколько это возможно, благоразумным человеком. Шишки ему нужны были для самовара. Просто в отличие от реального мира, в мире сна шишки обладали прескверным характером и тремя маленькими кривенькими ножками, с помощью которых они довольно резво удирали от охотника, строя ему на ходу довольно оскорбительные рожи.