Александра Львовна Мусихина Свет Элурии

Глава 1. Зов неведомого

Учитель русского языка и литературы, Северов Алексей Михайлович проживал свой тридцать восьмой год. Каждый прожитый день, строился по заданным параметрам: проверка тетрадей, полных чернильными кляксами и грамматическими ошибками; школьный гул — постоянный фоновый шум, заглушающий любые попытки уединиться со своими мыслями; бесконечные родительские собрания, где чаще всего приходится выслушивать не жалобы на успеваемость, а претензии к самой сути преподавательской деятельности. Романтика, мистика, страсть, всё это существовало для него лишь в пыльных томах классиков, которыми он так усердно делился с подрастающим поколением, вкладывая в каждое слово частичку своей души, а взамен получая лишь пустые взгляды и зевоту.

Его жизнь текла тихо и размеренно. Жена? Дети? Эти слова для него казались лишь пустыми строчками в жизни других. Он был увлечён исключительно миром слов и образов, миром высокой поэзии и пронзительных строк Пушкина и Бродского. В его жизни не было места для постоянных, тяжёлых и сложных отношений. Любая мысль о близком человеке, о детях, о семье, всегда казалась чуждой, как будто она принадлежит не ему, а персонажам романов, которые он читал ночами.

Ещё с юности, его дни протекали в библиотеках, где он корпел над переписыванием стихов, размышлениями о смысле того или иного художественного произведения или стихотворения. Такой ритм жизни не оставлял места для романтических связей. Он понимал, что его никогда не будет ждать дома жена с дымящимся борщом на кухонной плите. Никто не будет звонить ему в обеденный перерыв, чтобы поговорить о их будущем. Нет, у него были всего лишь бумага, книги и слова — и этих вещей ему было достаточно.

Внешне Алексей Михайлович обладал всеми данными, чтобы вызвать восхищение: высокий, стройный, с выразительными, благородными чертами лица. Светлые волосы, словно обрамлявшие его задумчивый взгляд, и пронзительные серо-голубые глаза, в которых, казалось, отражалась вся глубина его интеллектуального мира. Да, он был немного придирчив, но эта придирчивость исходила от истинного мастера своего дела. Он являлся человеком, не терпящим компромиссов и халтуры, будь то неверно поставленная запятая в сочинении ученика или легкомысленная детская шалость, нарушающая хрупкое равновесие в классе.

В редкие, как раритетное явление, минуты, когда школьная суета, обычно наполненная криками, стуком стульев и скрипом мела по доске, ненадолго затихала, он ощущал потребность творить. В эти моменты он доставал лист бумаги и карандаш — инструменты, которые для него были такими же необходимыми, как и книги.

С закрытыми глазами он нарисовал нечто, что возникало в его воображении: величественные пейзажи — раскинувшиеся под лучами заката горы, озёра, в которых отражались облака, медленно скользящие по небу. Или, напротив, дикие животные — лев, скрывающийся среди зарослей, или волк, поднимающийся на хребет гор, каждое их движение отражало внутреннюю грацию и свободу.

Порой, его рука двигалась сама по себе, рисуя портреты неизвестных лиц или сказочных персонажей, чьи глаза на листе казались глубокими, хранящими свои невысказанные истории и мысли.

Такие часы творчества становились для него магическими. Забыв о всём вокруг, он погружался в мир, который создавал своими руками и воображением. В этот момент он был совершенно свободен: свободен мыслить, чувствовать, видеть мир иначе. Часами растворяясь в этом творчестве, он переносился туда, где нет ни проблем с дисциплиной, ни бесконечных жалоб родителей, ни невыученных уроков.

Этот ноябрьский вечер казался слишком затянувшимся. Родительское собрание в 7 "В" классе длилось уже три часа. Проблемы в классе копились долго и вылились полное безобразие: отсутствие желания учиться, вечные подростковые склоки, вызываемые бурлящими гормонами, и родители, которые сваливали всю ответственность за воспитание своих детей на школу. Алексей Михайлович, как всегда, старался найти общий язык, объяснить, призвать, убедить, используя весь арсенал своих знаний. Но чаще всего его слова растворялись в воздухе, будто дым не достигая цели.

Около десяти вечера, когда город, уставший от дневной суеты, медленно погружался в вечернее спокойствие, он, прикрывшись воротом своего теплого пальто, шел по безлюдным, укутанным в вечерние тени улицам. Морозный ветер, колкий и беспощадный, щипал открытые участки лица, а мелкий, назойливый снег, словно не желая мириться с его стремлением домой, упрямо летел в глаза, не давая разглядеть дорогу впереди. В голове, как поплавок, плавала лишь одна единственная мысль, одна мечта – горячий душ и ароматная чашка травяного чая с лимоном. Сквозь парк, опустевший и затихший в это время, он шёл под звук треска голых, обледенелых веток, предвкушая тепло и уют родного дома.

И вдруг, где-то в стороне, из-за массивного, раскидистого куста шиповника, раздался тихий, жалобный стон, переходящий в странный, глухой звук, похожий на падение. Хоть Алексей хотел скорее вернуться к теплу и уюту, но простое человеческое милосердие и желание помочь тому, кто, возможно, оказался в беде, пересилило. Он резко свернул с тропинки, ноги сами понесли его в сторону, откуда доносились тревожные звуки.

За ветвями шиповника, прижавшись спиной к заиндевевшему стволу, сидела девушка. Ее вид поразил Алексея. Одета она была совершенно не по погоде: легкое, тонкое платье с открытыми плечами и изящные, совершенно не рассчитанные на снег и мороз ботиночки. Но было и то от чего Алексей вовсе замер. Это раны, много ран. На ее теле виднелись свежие порезы. Из некоторых сочилась кровь. Увидев его, девушка сначала вздрогнула, в глазах мелькнула животная агрессия, как у загнанного зверька. Но затем, словно собрав остатки сил, она тихо, едва слышно прохрипела:

— Помогите…

— Конечно, — мгновенно отозвался Алексей, его голос звучал немного растерянно, словно он сам не мог поверить в происходящее. — Скорая помощь? — предложил он.

— В больницу… нет, нельзя, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала такая стальная решимость, что Алексей, к своему удивлению, не стал настаивать. Он, преодолев секундное замешательство, помог ей встать, укутал в свое теплое пальто, и, поддерживая, повел к себе. Всю дорогу до дома его преследовал странный, едва уловимый, но отчетливый аромат трав, исходящий от девушки, смешивающийся с запахом морозного воздуха. Всё его существо было охвачено тревогой, переплетенной с непонятным чувством. Что могло произойти с этой хрупкой, раненой девушкой? Кто мог нанести ей такие ужасные раны?

В тепле своей скромной, но уютной квартиры, он наконец-то смог осмотреть девушку внимательнее. Она была необыкновенно красива, как нефритовая статуя: волосы цвета воронова крыла, пухлые вишневые губы и глаза… Они показались Алексею скорее нереальными. Красновато-карего цвета, они притягивали и завораживали. «Наверное, цветные линзы» – промелькнула у него мысль.

Достав аптечку, он приступил к обработке ран девушки. И был потрясен до глубины души. Некоторые порезы, еще совсем недавно кровоточащие, начали затягиваться на его глазах, будто их и не было. Это не поддавалось никакой логике.

— Кто ты? — наконец, задал он вопрос, который мучил его с момента встречи.

Девушка подняла на него свои странные глаза. В них больше не было страха, только тихая грусть и… что-то еще, что он не мог понять.

— Меня зовут Лиза, — прозвучал ее голос, чистый, как ручей. — И, я… вампир.

Алексей отшатнулся. Вампир? Это слово, знакомое ему по бесчисленным книгам и фильмам, казалось нереальным, абсурдным.

— Эти раны нанесли мне охотники, — продолжила Лиза, словно читая его мысли. — Они долго выслеживали и наконец, нашли меня.

Она начала рассказывать Алексею свою историю. Рассказывала о себе, о своей долгой, одинокой жизни, о суровых законах иного мира, скрытого от людских глаз. И затем, неожиданно, заглянув ему прямо в глаза, глубоко, словно пытаясь заглянуть в его душу, она предложила дар… Укус.

— Я могу сделать тебя таким, как я. Бессмертным. Ты будешь жить вечно, Алексей. Уйдешь от всех своих забот. Наконец-то станешь свободным!

Она рассказала, как происходит превращение, через что проходит новообращенный. Алексей слушал, но его мозг реалиста отказывался верить в происходящее. Это было слишком. Слишком нереально. Но в глубине души, где-то там, под слоем логики и скепсиса, шевелилось что-то иное. Возможность убежать от бесконечной череды школьных забот, стать свободным от этого вечного круговорота…

Она рассказывала медленно, словно каждое слово несло в себе не только объяснение, но и вес многих лет опыта. Она описывала, как начинается превращение: сначала обострившаяся тревога, чувство, что из тела высосали всю жизнь и осталась зияющая пустота. Затем наступает период сомнений — момент, когда все кажется сомнительным, даже самому себе. Новообращенный начинает искать ответы, пытается понять, что именно меняется внутри. Ему трудно дышать, страшно отказываться от привычного, от того, кем он был раньше.

Она рассказала о моменте принятия, когда новообращённый осознаёт, что старый образ жизни больше не подходит. Он ощущает, что давление снижается, и вместо бесконечного хаоса внутри появляется какое-то спокойствие. Конечно, оно появляется не сразу, но появившись, оно растёт. Она говорила о том, как постепенно меняются взгляды, поступки, многие страхи и привычки. Всё это не происходит за день, а за месяцы, а иногда — за годы. Но в итоге обращённый ощущает себя иначе, а его жизнь начинает принимать новые формы.

Алексей слушал её рассказ сосредоточенно, но его разум — привыкший к рациональности, к фактам, к научному методу — отрицал всё это. Для него всё это показалось слишком театральным, слишком мистическим, слишком несовпадающим с тем, что он знал и видел вокруг себя. Он не мог понять, как кто-то может отказаться от всего привычного ради чего-то невидимого, невыразимого. Логика требовала железных доказательств.

Однако глубоко внутри, защищённое слоем скептицизма, что-то другое всколыхнулось. Пробудилось чувство усталости — усталость от бесконечного цикла школьных дней, от постоянных требований, оценок, от отсутствия свободы выбора. В тех мельчайших моментах, когда он невольно задумывался, образ возможной свободы — свободы от этих правил, от этих ограничений — становился всё ярче и притягательнее. Он воображал, как было бы, если бы он мог просто оставить всё позади, начать с чистого листа.

— Я… я не знаю, — промямлил он, напомнив себе своих же учеников у доски. — Мне нужно время подумать.

Лиза улыбнулась ему, и в этой улыбке он заметил что-то дикое, завораживающее.

— Сутки. Я даю тебе сутки, чтобы принять решение. Но я не буду больше предлагать тебе укус. Это слишком ценный дар, чтобы дарить его дважды.

Она сделала шаг к нему, и легкий, едва ощутимый поцелуй коснулся его щеки, оставляя на коже тонкий, чуть покалывающий след. И в этот момент Алексей почувствовал, как что-то внутри него изменилось. Мир не перевернулся, но словно обрел новую глубину, новый, неведомый ему раньше оттенок.

— Этот «дар», — прошептала она, — это предвкушение. Предвкушение мира, который может открыться перед тобой. Теперь, всё зависит только от тебя.

И прежде чем он успел что-либо сказать ей в ответ, Лиза растворилась в воздухе, оставив после себя лишь едва уловимый аромат трав и странное, трепетное ощущение на коже. Алексей стоял один посреди комнаты, слабо освещаемой тусклым светом настольной лампы. За окном выл ветер, танцевали колючие снежинки. Сегодня он столкнулся с мистикой не на страницах книг, в которые погрузился в раннем возрасте, а в самой что ни на есть реальности. И теперь перед ним стоял выбор, который мог изменить его дальнейшую жизнь навсегда. Н

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.