Александра Горовиц Внутри собаки. Что они видят, чувствуют и знают

Сначала вы видите голову. Над вершиной холма возникает истекающая слюной морда, которая как будто существует сама по себе. Затем возникает лапа, за ней неторопливо появляются вторая, третья и четвертая. Они поддерживают туловище – шестьдесят пять килограммов живого веса. Волкодав, около метра в холке и длиной в полтора метра до кончика хвоста, видит крошечного чихуахуа, который прячется в траве, под ногами хозяина. Чихуахуа весит три килограмма и дрожит с головы до ног. Одним скачком волкодав оказывается перед чихуахуа и с любопытством поднимает уши. Чихуахуа застенчиво отводит взгляд; волкодав наклоняется и прикусывает ее за бок. Чихуахуа смотрит на волкодава, а тот оттопыривает зад и высоко поднимает хвост, готовясь к атаке. Но вместо того чтобы спасаться бегством от опасности, чихуахуа принимает такую же позу, прыгает вперед и обхватывает морду волкодава своими крошечными лапками. Начинается игра.

В течение пяти минут собаки возятся, кувыркаются, прыгают и покусывают друг друга. Волкодав добровольно валится на бок, и маленькая собачка яростно грызет его морду, брюхо и лапы. Случайное резкое движение – и чихуахуа стремительно улепетывает, а потом осторожно движется по кругу, держась вне досягаемости большого пса. Волкодав лает и с шумом вскакивает. Тогда чихуахуа бросается вперед и сильно кусает его за ногу. Они как будто обнимаются – волкодав пастью обхватывает туловище чихуахуа, а та отбивается лапами, – и тут хозяин пристегивает к ошейнику великана поводок и тянет пса прочь. Чихуахуа поднимается, смотрит вдогонку, тявкает и рысью возвращается к своему человеку.

Эти собаки совершенно непохожи – они как будто принадлежат к разным видам. Но при этом они играют так естественно, что диву даешься. Волкодав кусает, хватает чихуахуа, нападает на нее, но маленькая собачка отвечает ему дружелюбно и без страха. Чем объясняется их способность играть вместе? Почему волкодав не смотрит на чихуахуа как на добычу? Почему чихуахуа не считает волкодава хищником? Ответ отнюдь не в том, что чихуахуа питает иллюзии по поводу собственного роста или же что волкодаву недостает охотничьего азарта. Также это и не приобретенный инстинкт.

Есть два способа узнать, о чем думают играющие собаки, что они чувствуют и что выражают: родиться собакой или же провести много времени, внимательно за ними наблюдая. Первый способ для меня недоступен, зато я могу рассказать вам, что мне удалось выяснить путем наблюдений.

Я – собачник.

В нашей семье всегда жили собаки. Первой была голубоглазая длиннохвостая Астра. Она любила слоняться вечерами по округе, а я, в пижаме, бодрствовала допоздна, ожидая ее возвращения. Я долго оплакивала смерть Хайди, спрингер-спаниеля, неутомимого бегуна. Как сейчас помню его свесившийся из пасти язык и длинные уши, весело развевающиеся на ветру. Хайди в конце концов попал под машину на шоссе неподалеку от нашего дома. Когда я училась в колледже, я с восхищением и нежностью смотрела на Беккет, нечистокровную суку чау-чау, которая мужественно наблюдала за моими утренними сборами.

Сейчас у моих ног, свернувшись и пыхтя, уютно лежит Пумперникель – дворняжка, которая прожила со мной шестнадцать лет. Пять разных штатов, пять лет магистратуры, четыре места работы… и каждый день начинался с постукивания хвоста, которым Пумперникель приветствовала меня, заслышав поутру мое сонное ворочанье. Как и всякий заядлый собачник, я не в силах представить свою жизнь без этого создания.

Я обожаю собак. А еще я – ученый.

Я изучаю поведение животных. С профессиональной точки зрения я с осторожностью отношусь к так называемому антропоморфизму – приписыванию животным чувств, мыслей и желаний, свойственных людям. Постигая методологию исследования, я узнала основные правила: не утрачивай объективности; не спеши давать психологических объяснений, если можно найти более простую интерпретацию; феномен, который невидим невооруженным глазом и не находит подтверждения, не является предметом научного изучения. Сейчас, будучи профессором и специалистом по поведению животных, сравнительному естествознанию и психологии, я пользуюсь авторитетными трудами, в которых речь идет о вещах, поддающихся количественной оценке. В книгах описано все, начиная с гормональных и генетических причин социального поведения животных и заканчивая условными рефлексами, устойчивыми наборами действий и оптимальными приемами добывания пищи.

И все-таки, на бóльшую часть вопросов, которые возникают у моих студентов, в учебниках нет ответов. На конференциях, где я представляю результаты исследований, ученые неизбежно заводят разговор о собственном опыте наблюдения за животными. У меня остаются те же самые вопросы по поводу моей собаки, и никаких внезапных озарений. Наука, опробованная на практике и запечатленная в книгах, редко имеет в виду наш реальный опыт сосуществования с животными и наши попытки понять ход их мыслей.

В магистратуре, когда я начала изучать психологию и особенно заинтересовалась мышлением животных, мне даже в голову не пришло изучать собак. Они казались такими знакомыми и понятными. Коллеги утверждали, что в них нет ничего интересного – это простые веселые создания, которых нужно дрессировать, кормить и любить… и все. В собаках нет никакой научной информации. Таково было единогласное мнение ученых. Мой научный руководитель изучал бабуинов. Приматы – излюбленная тема всех, кто интересуется животными: предполагается, что именно у наших братьев-обезьян вероятнее всего обнаружить навыки и способы познания, близкие человеческим. Такова была – и остается – преобладающая точка зрения ученых-бихевиористов. Более того, владельцы собак уже как будто сказали все возможное по поводу собачьей психологии. Их теории нередко брали свое начало из анекдотических случаев и попыток очеловечить собаку. Само предположение о собачьем сознании казалось нелепым.

Обучаясь в Калифорнийском университете, в свободное время я проводила множество часов на местных собачьих площадках и пляжах с Пумперникель. Я училась на этолога (специалиста по поведению животных) и участвовала в двух исследовательских проектах. Мы наблюдали за животными с развитым социальным поведением – за белыми носорогами в Парке дикой природы в Эскондидо и за бонобо (маленькими шимпанзе) в зоопарке Сан-Диего. Я научилась вести тщательные наблюдения, собирать информацию, проделывать статистический анализ. Со временем тот же метод наблюдения я стала применять и на собачьей площадке. Внезапно собаки, с легкостью лавирующие между миром животных и миром людей, начали казаться мне незнакомыми существами: я перестала рассматривать их поведение как нечто простое и понятное.

Если раньше я с улыбкой наблюдала за игрой Пумперникель и знакомого бультерьера, то теперь моим глазам представал сложный танец, требующий взаимодействия, мгновенной реакции, оценки способностей и желаний друг друга. Легкий поворот головы, каждое движение носа казались осознанными и исполненными смысла. Я видела хозяев, которые не понимали ничего из того, что делали их собаки. Видела собак, чересчур умных для своих друзей по играм. Видела, как люди принимают собачью просьбу за смущение, а радость за агрессию. Тогда я начала брать с собой видеокамеру и снимать наши прогулки в парке. Дома я просматривала записи: собаки играют, люди бросают псам мячик или тарелочку… Беготня, борьба, ласки, погоня, лай… Как только я осознала потенциальное богатство социальных взаимодействий в мире, где отсутствует речь, все эти вещи, некогда казавшиеся заурядными, превратились в необъятный кладезь информации. Когда я начала просматривать видео в замедленном режиме, то увидела вещи, которых не замечала в течение многих лет, проведенных рядом с собаками. При внимательном изучении простая возня двух собак оказалась головокружительной серией синхронных действий с активной сменой ролей, различными вариациями, бесчисленными адаптациями друг к другу, стремительными движениями и разнообразными игровыми событиями.

Передо мной предстали образцы собачьего мышления, заметные в тех случаях, когда животные общаются друг с другом и пытаются общаться с людьми, а также тогда, когда собаки интерпретируют действия людей и своих сородичей.

Я перестала смотреть на Пумперникель и вообще на собак прежними глазами. Хотя я отнюдь не собиралась отказываться от радостей общения с нею, научный взгляд на мир дал мне возможность по-новому оценить то, что она делает. Я получила возможность постичь жизнь с точки зрения собаки.

С тех пор я часто наблюдала за собаками, играющими с другими собаками и с людьми, и невольно стала причиной некоторых перемен в области изучения собак. Переворот еще не завершился, но сфера исследований уже стала значительно шире, чем двадцать лет назад. Если раньше число исследований, посвященных собачьему поведению и мышлению, было ничтожным, то теперь по этой теме проводятся конференции, создаются целые исследовательские группы, в Штатах и за рубежом идет экспериментальное и этологическое изучение собак, результаты которого публикуются в научных журналах. Ученые увидели то же, что и я: изучение собаки – прекрасный вклад в естествознание. Собаки живут бок о бок с людьми на протяжении десятков тысяч лет. В результате искусственного отбора и одомашнивания они приобрели многие качества, свойственные человеческой психике, в том числе научились быть внимательными к окружающим.

В этой книге я представлю вам собаку с научной точки зрения. Биологи, изучающие рабочих и домашних собак, собрали внушительное количество информации – об их восприятии, особенностях поведения, а также о психологии, в частности – о когнитивных способностях. Благодаря совокупным результатам сотен исследований мы можем приступить к воссозданию картины мира с точки зрения собаки – что она чует и слышит, как смотрит на нас и что за мозг за всем этим кроется. Обзор когнитивных способностей собаки включает и мои труды, но протирается далеко за их пределы. По некоторым темам нет достаточно достоверной информации, касающейся собак, и тогда я прибегаю к данным по другим животным, если это может способствовать пониманию собак. (Для тех, у кого в процессе чтения пробудится интерес к исходным материалам, в конце книги приведен список литературы.)

Мы не наносим собакам никакого вреда, сходя с проторенной тропы и рассматривая их с научной точки зрения. Их способности и взгляд на мир заслуживают особого внимания. Результат необыкновенен: вместо того чтобы отстраниться, мы становимся ближе к собаке и можем восхититься ее истинной сущностью. Наука, если применять ее методы последовательно и творчески, способна дать ответ на вопрос о том, что знают и понимают наши собаки. Начав систематически, с научной точки зрения анализировать поведение собственной собаки, я стала лучше понимать ее и ценить наши отношения.

Я взглянула на мир с точки зрения собаки, и вы можете сделать то же самое. Если в вашем доме живет собака, ваши представления об этом чудесном мохнатом существе вскоре изменятся.

Вводные замечания о собаках, хозяевах и обучении

Суть научного изучения животных в том, что отдельные представители животного мира, которые были тщательно исследованы, рассмотрены, обучены либо анатомированы, якобы представляют свои классы целиком. Однако же, если говорить о нас самих, то поведение одного человека мы отнюдь не считаем образцом поведения всех людей. Если отдельно взятый человек неспособен собрать кубик Рубика за час, мы не приходим к выводу, что все люди непременно потерпят такую же неудачу. Наше ощущение индивидуальности сильнее, чем понятие об общей биологии. Когда речь заходит об описании наших потенциальных физических и когнитивных возможностей, мы сначала индивидуумы, а уж потом представители рода человеческого.

С животными все наоборот. Наука рассматривает животное сначала как представителя своего класса, а уж потом как индивидуальность. Мы привыкли считать животных, которых держат в зоопарке, «образцами».[1]

Наше мнение о единообразии представителей животного мира хорошо иллюстрируют распространенные представления об их интеллекте. Для проверки популярной теории, которая гласит, что больший размер мозга предполагает бóльшую разумность, с человеческим мозгом сравнивали мозг шимпанзе, макак и крыс. Разумеется, мозг шимпанзе меньше нашего, мозг макаки меньше мозга шимпанзе, а мозг крысы по размерам не превышает мозжечок примата. Все это хорошо известно. Но для сравнения использовался мозг всего лишь двух-трех шимпанзе и макак. Нескольких животных, лишившихся головы во имя науки, сочли идеальными представителями своих классов, хотя мы понятия не имеем, обладали ли эти обезьяны необычайно большим объемом мозга, или он, напротив, был аномально мал. [2]

Сходным образом, если отдельно взятое животное или небольшая группа животных терпит неудачу в ходе психологического эксперимента, весь их род оказывается запятнан этим фиаско. Классификация животных на основании биологического сходства – разумеется, полезная практика, но результат получается странный: мы говорим о том или ином классе животных так, как будто все его представители идентичны. С людьми мы такой ошибки не допускаем. Если в ходе эксперимента собака выберет из двух кучек печенья меньшую, ученый нередко делает безапелляционный вывод: не данная конкретная