Александр Викторович Катеров Настенька. Повести

Я подошел ближе и, рассматривая изделие, произнес:

– Вот это санки! Ну ты даешь, батя!

– Ну, во-первых, это не санки, а нарты, а во-вторых, даю не я, а наши друзья с болота – я только скопировал их изделие.

Он невольно напомнил мне о Даше, и мне стало грустно и не по себе. К горлу подкатил комок, и я вышел из мастерской.

– Ты куда? – окликнул меня отец. – Ты еще упряжь не видел!

Взяв себя в руки, я вернулся в мастерскую, а отец сменил тему.

– Что же ты, сынок, так убиваешься?

Он подошел ко мне и заглянул мне в лицо.

Тяжело вздохнув, он сказал:

– Я тут подумал, сынок, а давай-ка мы денек-другой подождем да пойдем сами к ним, без приглашения. А чего? Как ты думаешь?

Я украдкой посмотрел на отца.

Он расхаживал по мастерской и рассуждал:

– Может, что случилось, а может, они передумали? Ты согласен?

Я кивнул головой, а он, закрыв сарай, свистнул собаке.

Белка не откликалась, и отец выругался:

– Вот шельма! Ну, придешь ты домой…

Ночью, когда мы уже легли спать, отец вдруг заговорил:

– Вот ты, Витя, думаешь, что я сухарь, ничего не понимаю. Ты ошибаешься. Все я понимаю и все чувствую. Я ведь, Витя, тоже любил… Я считаю так: если это любовь, то ей не страшны ни расстояния, ни разлука. Все будет хорошо, если это настоящая любовь.

– А разве бывает другая любовь? – спросил я.

Отец промолчал, так и не ответив на мой вопрос.

Пауза затянулась, и я подумал, что он уснул.

Но через минуту он, кашлянув в кулак, отозвался:

– Душу ты мне растревожил. Какой теперь сон? Я тут свое вспомнил. Я ведь тоже был молодым и тоже влюблялся, а иногда мне казалось, что и любил… Только не сразу я разобрался в своих чувствах.

Отец умостился удобней на постели и продолжил:

– Помню, как-то рыбачили мы с мальчишками на речке у самых порогов. А река там быстрая, вода холодная. Веревка не выдержала и оборвалась, нас и понесло прямо на камни. Ребята, что со мной были, оказались порасторопнее меня – с лодки попрыгали, а я в ней по порогам. Лодку разбило, а меня от камня до камня. Где головой стукнусь, где ногой. Ну, все думаю, конец тебе пришел. Тело все болит – руки не поднять, воды наглотался до рвоты, а от холода судорога ноги сводит. Чувствую, что теряю сознание, когда слышу чей-то голос. Оглянулся девчонка подплывает, маленькая такая, но шустрая. Схватила меня за одежду и к берегу. Вытащила меня и спрашивает, что да как? А я и слова сказать не могу, от холода зуб на зуб не попадает.

Кое-как добрались мы к ней до дома. Благо, что деревня ее рядом была. А деревня-то так, одно название. Рыбаки в ней жили да охотники, а сама она неизвестной породы, то ли татарка, то ли нанайка, то ли еще кто?.. Помню, что звали ее Раис. Вот она и повела меня к себе в землянку. А там тепло, уютно и мятой пахнет.

Раздела она меня догола и, уложив в постель, заявила:

– Сейчас я тебя лечить буду. Утром будешь как новенький…

Потом дала какой-то настойки и ко мне под одеяло…

Отец тихонько хихикнул, а я спросил:

– Ну и что, вылечила?

– До утра лечила, – ответил отец, – я вот думаю, Витя, откуда у женщин столько тепла? Сама как воробей, а огня как у жар-птицы?..

Я ответил ему вопросом:

– Что дальше было?

– Утром за мной пришел батя, да еще два мужика из нашей деревни. Получив затрещину, я поплелся за ними.

Дома отец устроил мне разнос. Сначало за рыбалку у порогов, потом за лодку, а потом за ночлег в деревне у нанайцев. Он строго-настрого запретил мне ходить в ту деревню и забыть о Раис. Но как забыть, Витя, когда мечтаешь о ней каждую ночь? Местные девки мне были неинтересны, скучно было мне с ними, вот я и ослушался отца. Стал тайком бегать к Раис. Тогда для меня десять верст было не расстояние. Вырвавшись из дома, я летел к ней, вкушая сладострастную встречу. С ней мне было хорошо, и я был счастлив с этой озорной и простой девчонкой. Находясь в сладостной неге, я думал: «Вот она, любовь!» Но моя любовь быстро прошла, когда отец узнал о моих похождениях в деревню. После хорошей взбучки он пригрозил отправить меня в монастырь к монахам, и я очень быстро забыл о Раис, а местные девки больше не казались мне такими скучными и дурными.

– Вот такая история про любовь, – закончил отец.

– Постой, батя! А мама? Ты же ее любил?

– Настя? – переспросил отец и с умилением произнес: – Твоя мать была замечательной женщиной, и не любить ее было просто невозможно. Но это совсем другая история, это – история всей моей жизни.

Отец встал с постели и подошел к иконе.

Перекрестившись, он продолжил:

– Были мы как-то с отцом на Иртыше в гостях у его давнего дружка Ефима, и была у него дочка Марфа. Задумали наши родители поженить нас. Назначили день свадьбы и стали готовиться. И все вроде получалось хорошо, и Марфа мне нравилась, и я ей тоже, но случилось непредвиденное. У Ефима работала девушка Настя, дочь одного каторжанина, они рядом жили. Отец Насти сильно болел, и она одна тянула эту тяжелую ношу. Ефим жалел сироту и давал ей немного заработать. Она помогала ему по хозяйству, стряпала еду, стирала, а он ей за это то муки даст, то солонины, а то деньжат подкинет.

Здесь я и встретил Настю. Она работала на кухне, а я вызвался помочь ей развести огонь. Я стал готовить щепки для розжига и поранил руку. Кровь не останавливалась, и Настя перевязала мне рану. Я увидел ее взгляд, и что-то оборвалось у меня в душе. Все в ней показалось мне прекрасным: и ее руки, и глаза, и голос. Голова у меня закружилась, а в груди защемило сердце. С Настей мы просидели до самой ночи. Мы говорили обо всем; мы вспоминали детские годы, случаи прожитых лет, мечтали о будущем и держали друг друга за руки. Это было так приятно, что я забыл, зачем находился в этом доме.

Дома, когда отец объявил матери о моей помолвке, я ушел из дома и долго бродил за околицей. Мной овладело чувство, которого я не испытывал раньше: чувство сладостной тоски и счастливых воспоминаний. Настя снилась мне ночами и виделась наяву. Я понимал, что влюбился, и, вспоминая о ней, все во мне трепетало. Кровь ударяла мне в голову, а сердце выскакивало из груди. Ни разу я не усомнился в своих чувствах к Насте, и ни разу не предал своей любви к ней.

Когда отец отправил меня к Ефиму с подарками для невесты, я ехал к Насте. Для себя я уже все решил и всю дорогу молил Бога, чтобы она согласилась стать моей женой. Бог услышал меня, и Настя согласилась. Она тоже полюбила меня и была счастлива моему предложению. Мысль о том, что меня любят, придавала мне силы и уверенности. Вернувшись домой, я рассказал отцу о своем решении жениться на Насте. От этого заявления он пришел в ярость и стал громко ругаться. Он оскорблял меня и кидался на меня с кулаками, но я не дрогнул. Обезумевший от злости, он выгнал меня из дома…

Отец подошел к окну и сказал:

– Уже светает…

Я напомнил ему о рассказе и спросил, что было дальше.

Он не заставил себя долго ждать и ответил:

– Дальше начались наши скитания в поисках жилья. Жить рядом с Ефимом было нельзя, сам понимаешь, вот мы и двинулись вниз по Иртышу. Со временем отец отошел и простил нас. А когда родился ты, он нас нашел и забрал к себе в Самохвалово.

Отец походил по комнате, а потом лег в кровать и сказал:

– А ты прав, сынок, любовь только настоящей бывает!

Услышав, что отец громко зевнул, я поспешил спросить:

– Батя, а где ты так научился красиво рассказывать?

– Нигде я не учился. Как чувствую – так и говорю!

Я уже стал засыпать, когда в окошко кто-то постучал.

Стук повторился, и я, соскочив с лавки, сказал отцу:

– Батя, кто-то стучит!

– Пошли посмотрим, кто там в такую рань? – Предложил отец.

Накинув шубы, мы вышли на крыльцо. На ветке березы сидел ворон, а на его черной шее красовались рябиновые бусы.

– Привет, Лунк! – крикнул я птице, а отец заявил:

– Дождались!..

10.

Сегодня замечательная солнечная погода. Мы быстро передвигаемся к месту встречи, так как идем налегке, взяв с собой только провизию. Отец следовал впереди и что-то рассуждал себе под нос.

– Батя, ты чего бурчишь?

– Вот идем, куда, зачем? Почему мы к ним, а не они к нам?

– Мы же так договорились?

– Договорились? И я дурак, доверился девчонке, – ругался отец.

– Ну хватит тебе, батя. Все будет хорошо!

Первую остановку мы сделали у мельницы.

Когда мы подходили к реке, то ворон уже поджидал нас и, сидя на ее колесе, зазывал нас своими громкими криками.

– Вижу я тебя. Вижу! – сказал отец птице и обратился ко мне:

– Ты на меня не обижайся, Витя, но все это как-то странно.

– А я думаю, что все будет хорошо.

– Для кого хорошо? – вредничал отец.

– Да что с тобой случилось, батя? Ты чего завелся?

Ворон перелетел на крышу мельницы и произнес целую руладу звуков похожую на человеческую речь.

– Чего ты сказал? – спросил его отец. – Ты по-русски говори!

– Батя, а он и вправду говорит, только на языке хантов.

– А ты понимаешь язык хантов?

Отец покачал головой, и мы рассмеялись. Через минуту ворон напомнил нам о себе и громко прокричал по-вороньи.

– Ну хватит каркать – веди дальше! – крикнул ему отец.

Но тот не спешил и семенил лапами по ветхой крыше мельницы, сбрасывая снег по ее скосу. Тут я вспомнил, что по осени, когда я осматривал мельницу, в стене видел какой-то штырь, похожий на рычаг. Тогда я не добрался до него, и сейчас напомнил об этом отцу.

Его это не заинтересовало, и он равнодушно спросил:

– Ну и что?

– Пойдем посмотрим, – предложил я.

– А давай потом. Мы, Витя, вроде как по делу идем…

Ворон, прослушав наш разговор до конца, перелетел на колесо мельницы и, глядя в сторону леса, громко каркнул.

– Ну хватит, Лунк, веди дальше, – попросил я птицу.

– Оставь его в покое, – сказал отец и дернул меня за рукав.

– Смотри туда, вон там, за холмом – видишь?

– Вижу, – ответил я, всматриваясь в даль.

В километре от нас вдоль реки двигалась собачья упряжка.

Она приближалась к нам, и отец сказал:

– Чего ноги бить, когда за нами едут? Хорошая птичка, умная. – Похвалил он ворона, а тот смутился и отвернулся к лесу.

Мы ехали молча по снежной дороге, проложенной каюром. Пять крепких лаек тащили нарты по глубокому снегу, а угрюмый ханты то и дело соскакивал с саней и помогал собакам на подъеме. Он был неразговорчивым и всю дорогу что-то бормотал себе под нос. На наши вопросы он отвечал молчаливой улыбкой.

Когда мы въехали в лес, я заметил, что ворон куда-то исчез.

Всю дорогу он сопровождал нас, и я спросил каюра:

– Долго еще ехать?

– Однако совсем много – чуть-чуть, – непонятно ответил он.

Когда совсем стемнело нарты резко остановились. Собаки, потеряв строй, сбились в кучу и, поскуливая, прижимались к саням.

– Приехали! Вам туда, – сказал ханты, указывая вглубь леса.

Там за стволами деревьев горел костер.

Собрав свои пожитки, мы отправились на огонек. У костра сидели две женщины, рядом лежал волк, а на ветке березы восседал ворон, который первый поприветствовал нас. В одной из них я узнал Дашу. На ней был большой тулуп и смешная мужская шапка. Я бросил мешок и кинулся к ней. Но дорогу мне преградил волк.

Он угрожающе оскалил клыки, а Даша его застыдила:

– Ворут, это же свои!

Она подошла к нам и представила свою мать. После недолгого знакомства мы пошли по тропе к острову. Отец и Ясмин (так звали Дашину маму) шли впереди, следом за ними мы с Дашей, а замыкал шествие волк, который то и дело останавливался и озирался по сторонам. Я был счастлив и развлекал Дашу своими рассказами. Частенько, говоря ей слова любви, я будто случайно касался губами ее лица. Она сдерживала мои порывы и, прижимая к моим губам свой палец, шептала мне о взаимности. Я целовал ее пальцы и обнимал за талию.

Даша смущалась и, слегка отстранив меня, просила повременить.

Я послушал ее совета и оставшееся расстояние мы прошли молча, держа друг друга за руки. Мрачная картина с жалкой растительностью окружала нас. Низкие кустарники и чахлые деревья попадались нам на пути. На застывших кочках кое-где шелестели засохшие листья камыша, а в незамерзших лужах шумно выходил болотный газ. Зато небо здесь казалось большим и высоким. Оно освещало болото с высоты и украшало скудный ландшафт местности. Мы быстро продвигались к назначенному месту, и вскоре впереди появились огни костра.

На небольшом островке размещалось три строения: маленькая покосившаяся изба, похожая на охотничью заимку, и два шалаша.

На твердой земле отец спросил Ясмин:

– Давно здесь живете?

Женщина не ответила, а пригласила нас в дом. Мы сняли шапки и вошли в избу. Увидев в углу икону Спасителя, мы перекрестились и присели на лавку, рассматривая жилище. Комната была небольшой. Один ее угол был отгорожен плотной льняной занавеской, а в другом стояла большая бочка, над которой висела полка с кухонной утварью. Посередине стоял стол, а у дверей на оленьих рогах, закрепленных к стене, сидел ворон. На его черной шее красовались рябиновые бусы.

– Привет, Лунк, – поприветствовал я птицу, а Даша спросила:

– Ты что, с бусами летал?

Ворон повертел головой и выпучил свою грудь напоказ.

– Красавец! – произнесла Даша и потянула к нему руки.

Сняв с него бусы, она сказала:

– Поносил и хватит.

Ворон что-то буркнул и, обиженный отвернулся к стене.

– Это тебе на память, – сказала Даша и отдала мне бусы.

Я задержал ее руку, а она, смутившись, опустила глаза.

Освободившись, она подошла к небольшой печке и зажгла лучину. Свет осветил маленькое помещение, и я увидел лицо Ясмин. Это была та женщина, которую я видел во сне. Я взглянул на отца, и он, понимая мой намек, одобрительно кивнул мне в ответ.

Даша раздвинула занавеску, и мы увидели часть комнаты, предназначенной для сна. Небольшой топчан и двухъярусная кровать стояли углом, а подвешенная к потолку лампадка освещала маленькую икону Бога, закрепленную в углу комнаты.

– А где бабушка? – спросила Даша у Ясмин, и та ответила:

– Она сейчас придет. Накрывай на стол, я схожу в шалаш.

Даша предложила нам раздеться и присесть за стол.

Мы последовали ее совету, но вскоре встали, чтобы выразить свое почтение вошедшей женщине. Это была щуплая и сгорбленная старуха, одетая в какой-то меховой балахон. Скинув с себя доху, она поздоровалась, и мы увидели ее морщинистое лицо. Два седых локона, свисавшие со лба, прикрывали большую темную точку.

Она подошла к отцу и сказала:

– А я тебя помню! Ты в болоте утоп, а мы тебя вытащили.

Старушка рассматривала отца, а в избу вошла Ясмин.

Она представила нам свою мать и принялась накрывать на стол.

– А что, вождь? Говорить-то будем? – спросил отец.

– Он издалека приехал, – ответила Алсу, – отдохнет и поговорим. А ты не спеши, милок. Расскажи, как живется? Это сынок твой?

Отец стал рассказывать о жизни в долине, а я заигрывал с Дашей. Украдкой я посылал ей воздушные поцелуи и жестами предлагал покинуть дом. Она пожимала плечами и улыбалась мне в ответ. Увлекшись своим занятием, я прослушал вопрос отца, и он повторил:

– Нож дедовский у тебя?

Я отдал нож, а он передал его Алсу.

Руки старухи вдруг задрожали, и она позвала дочку:

– Смотри, Ясмин, это он… Рукоятка из бивня моржа, большой алмаз и руны, выбитые на лезвии твоим прадедом.

Я смотрел на лица женщин и понимал, что пропустил что-то очень важное в разговоре. Какое-то время они разговаривали на своем языке, и мы с отцом, пожимая плечами, поглядывали друг на друга.

Потом Ясмин извинилась, а старуха сказала:

– Это нож моего отца. Он сделал его в подарок нашему вождю Фибулу. Но подарить не успел – казаки убили вождя и его самого.

Старушка прижала нож к своей груди и проговорила:

– Я была еще девчонкой, когда казаки, по велению своего атамана Федота, устроили резню в нашей деревне. Они убивали всех без разбора, – продолжала она. – И племя, спасаясь, бросилось в рассыпную.

Кто убежал в тайгу, кто на болото, а кто-то укрылся в ущелье Крестовой горы. Моя семья вырвалась из оцепления, но у реки нас догнал казак. Шашкой он сразил отца наповал и навалился на мать. Он рвал на ней одежду, пытаясь изнасиловать. На поясе у отца я нашла нож – тот самый подарочный клинок, приготовленный для вождя. Я схватила его и со всей силы ударила в спину насильника. Он упал замертво, а мы поспешили уйти. Нож отца так и остался в спине у казака, которого мы сбросили в воду у мельницы. Переправившись через реку, мы ушли в лес. Здесь старушка замолчала и посмотрела на нож.

На глазах у нее навернулись слезы, и она обратилась к отцу:

– Позволь мне побыть с ним наедине.

Отец отдал ей нож, и она ушла в комнаты, задернув занавеску.

Наступила пауза, и все как-то приуныли.

Отец что-то шептал себе под нос, поглядывая на икону. Даша ковыряла дрова в печи, а Ясмин что-то рисовала пальцем на обеденном столе. Время от времени она поглядывала на меня, а я уводил взгляд в сторону. За ее спиной, на стене, я увидел настоящую саблю.

Она висела на гвозде в красивых ножнах, и я подумал:

– Откуда она у них взялась?

– Это сабля деда Семена, – ответила Ясмин.

От такой неожиданности я открыл рот и с удивлением посмотрел на нее. Она читала мои мысли, догадался я.

– Это сабля деда Семена, – повторила она, – это его оружие. Он раньше здесь жил еще до нашего появления на острове.

Мы с отцом переглянулись, и он спросил:

– А давно вы здесь живете?

– Давно, – ответила Ясмин, – я с рождения, а мать и того больше. Дед Семен приютил мать и бабушку, когда они убежали от казаков. А он уже жил здесь, на болоте, когда стал отшельником. Сам-то он из казаков – соратник Ермака. Раненый, он попал к хантам в долину. Здесь он и жил, здесь и к Богу пришел. Потом стал учеником Лазаря, а после раскола церкви он ушел в тайгу, не смирившись с новыми порядками. После долгих скитаний он нашел место на болоте, подальше от людей. Эту историю Алсу знает лучше меня. Они жили вместе не один год. А я что? Что мать рассказывала, то и говорю. В этот момент появилась Алсу. Она подошла к столу и положила нож. Он был зачехлен в кожаные ножны, украшенные разноцветными камнями.

– Так он выглядел сто лет назад! – сказала она и продолжила:

– Бери его, Виктор, и знай, что отныне никакой зверь тебе не страшен. Он защитит тебя в нужную минуту.

Я посмотрел на отца, а он одобрительно кивнул головой.

– Он будет тебе верным другом, сказала Алсу и отдала мне нож.

Я принял подарок и прицепил его себе на пояс.

Разговор о деде Семене продолжила Алсу.

– Ну какой он тебе дед Семен? – упрекнула она Ясмин. – Это он в слободе был дедом, а здесь, на болоте – он старец Симеон.

Старушка села поудобнее и продолжила:

– Когда мы с матерью убежали от казаков, то долго бродили по лесу в надежде встретить своих соплеменников. Но мама заболела, и поиски прекратились. Мы остановились в лесу и соорудили шалаш. Но прожили мы здесь недолго. Нас нашел старик-отшельник. Замерзших и простуженных, он привел нас к себе в жилище на болоте. Нам троим было тесно в его маленьком доме. К тому же Симеон был глубоко верующим человеком. Он часто молился, читал книги и сам писал летописи. Поэтому мы с матерью решили достроить его избушку и поставили печь. Чтобы не мешать старцу в работе, рядом мы соорудили шалаш, пригодный для жилья, где и стали проживать с матерью.

Так мы прожили долго. Жили дружно, одной семьей. По вечерам он рассказывал нам о великих людях своей религии, рассказывал о подвиге Лазаря и святом старце Луке, который зажег крест на вершине утеса. Он говорил о реликвиях и книгах старообрядцев, спрятанных у вождя хантов. Мы слушали и понимали, почему вождь Фибул так восхищался Лазарем. Симеон был его учеником и следовал его учениям. Он дописывал летопись, начатую своим учителем.

Старушка вдруг прервала свой рассказ и встала из-за стола.

Прихрамывая, она подошла к бочке, стоящей в углу, и позвала Ясмин. Из нее они достали большой сверток, и когда они его развернули, то мы увидели резной ларь из черного дерева.

– Это вещи Симеона. Здесь его книги и летопись, которую он завещал монахам омского монастыря, – сказала Алсу, а Даша добавила: – А эта икона теперь моя. А на полке его Библия, которую он читал.

– Было время, и я почитывала эту книгу, – призналась Алсу.

– А вы можете читать? – удивленно спросил я.

– Симеон меня научил и глаголице, и кириллице. Удивительный был человек. Бывало, попрошу его рассказать сказку, а он мне притчу рассказывает. Не все было понятно, а Симеон объяснит и расскажет.

– Писание надо самой читать, – говорил он, – тогда все поймешь.

Вот я помаленьку и училась. Буква за буквой, слово за словом. Благо, учитель был хороший. Теперь вот Дарью обучаю, только, видно, учитель я никудышный, тяжело ей дается грамота.

– Ну, я же читаю немножко, – возразила Даша.

– Читать-то читаешь, да не понимаешь, что читаешь…

Даша по-детски насупила губы и опустила голову.

Я ухмыльнулся и подумал:

– Вот тебе и болото, вот тебе и глухомань?

А тем временем старушка продолжала свой рассказ:

– Как-то в лесу мы встретили охотников. Это были наши соплеменники. Тогда я уже подросла и была красивой девкой. Пригласили они нас к себе в гости. Мы согласились, а вечером все рассказали старцу Симеону. Он одобрил наше решение и благословил в дорогу.

У озера, где жили ханты, нас встретили хорошо, и мы, прогостив у них неделю, остались еще на месяц. Там я и приглянулась одному парню – сыну охотника. Родители наши, как водилось, переговорили, и нас, недолго думая, поженили. Тогда о любви не спрашивали. Нам сделали шалаш, и стали мы жить в племени у озера. Но вскоре мать затосковала о старце и вернулась на болото. А спустя год мы с мужем поехали проведать стариков. Встретил нас Симеон и сообщил, что мать моя умерла. Погоревали мы, поплакали и стали собираться в обратный путь. А у меня схватки начались, тяжелая я тогда была. Так я и родила Ясмин у старца на болоте. А осень тогда холодная стояла, Симеон и предложил пожить у него до весны. Мол, куда малютку тащить по морозу? Мы и согласились. Старец пустил нас в избу, а сам ушел в шалаш. Приходил только помолиться да на Ясмин посмотреть. Спешил он книгу свою дописать, боялся, что умрет – не успеет.

Зимой случилась беда. Пошел как-то мой муж на охоту да наткнулся на медведя-шатуна, он и задрал его до смерти. Вот так я и осталась одна с ребенком да больным старцем. Времена наступили трудные. Было и голодно, и холодно. Очень уж убивался Симеон, что не в силах был помочь мне. Стыдно ему было за свою немощность, не выдержал старец и умер. Перед смертью попросил он выполнить его пожелания и волю вождя Фибула. Симеон хотел, чтобы все православные ценности, переданные вождю хантов на хранение, были переданы в Омский монастырь. Я пообещала, но дело оказалось нелегким.

Чтобы забрать церковные реликвии с усыпальницы, надо было снять проклятия Фибула, а для этого нужно было получить согласие совета вождей. Я обратилась к своим соплеменникам за помощью, и мне помогли. Многие из вождей поддержали меня и были верны своим обычаям. Но этого оказалось мало. Надо было еще найти шамана, который смог бы провести обряд у праха Фибула. Здесь дело остановилось надолго. И только спустя много лет нашелся такой человек, который не побоялся проклятия и готов был совершить обряд.

Но и на этот раз оказалось препятствие. Расположение святилища было неизвестно. Ключом к нему являлась плита, на которой был высечен план и схема его расположения. А плиту – камень тот, ханты утопили в реке при разгуле атамана Федота. В страхе от разорения и надругательства над святынями ханты уничтожили все концы.

Старушка вздохнула и сказала:

– Вот такая грустная история о старце Симеоне.

Потом она заправила свои седые волосы под платок, и мы увидели на ее лбу большую темную точку.

Мы ждали продолжения, но она молчала, и я спросил:

– И что же теперь делать?

– А как же завещание старца? – спросил отец.

– Для этого мы и собрались здесь, чтобы закончить эту историю, – ответила Алсу, – а Симеон на меня не в обиде. Я ему все рассказала и о решении хантов, и о шамане, и о сокровищнице, и о вас тоже.

– Это как же? – удивился я, – он же умер!

– Умер, – согласилась Алсу, – давно умер. Я сама его похоронила здесь на болоте, как он и просил. Только тело его оказалось нетленным. Могилка его была неглубокой и быстро утонула в болоте, вот он и всплывает теперь время от времени, то в одном месте, то в другом. Лежит под водицей и будто спит. А крест свой в руке держит, будто потерять боится. Я с ним частенько разговариваю…

Я посмотрел на отца, он молчал и смотрел в пол.