Александр Васильев Очерк познания фундаментальных оснований «лучшего общества»

Теоретические концепции будущего

Концепции, вырастающие из социальной практики

Глава 3. Новые социальные движения

Левые теоретики будущего в США

Новые левые

Новые демократические движения

Глава 4. Наше будущее — общество интеллектуальное»

Однако, ввиду использования Н. Т. Кремлёвым исторической методологии («историзма»), критикуемой многими ввиду её неадекватности, «научной нищеты», и отсутствия необходимого системного мышления указанная монография, — хотя и во многом полезная, актуальная (см. богатую библиографию), сразу же вызывает критические замечания (с системных позиций).

В. Г. Николаев приводит в указанной статье следующие выводы:

«Подведем итоги. Итак, когда задается вопрос о текущем состоянии и перспективах социологической теории в России, мы обнаруживаем в ответах много позиций, во многом

друг с другом расходящихся. Есть позиции, что с российской теоретической социологией все хорошо: хорошо, потому что много абстрактных текстов, потому что есть яркие и оригинальные авторы, школы и подходы, потому что есть много публикаций по теории, потому что есть публикации за рубежом, потому что теория регулярно используется в исследованиях и текстах, потому что есть целый ворох парадигм, потому что есть тексты по общей теории, специальным теориям, теориям среднего уровня, потому что есть продолжающийся дискурс, потому что есть модели, потому что есть схематики и т. д. Есть позиции, что все скверно — потому что нет того, другого, третьего и т. д. Есть позиции в сере дине. В основе разных позиций лежат разные представления о теории и разные ее образы. Споры в этих условиях бессмысленны, если не обговорена общая почва для них. А из суммы имеющихся оценок невозможно составить реалистичную картину действительного состояния российской теоретической социологии и ответить на вопрос, движется ли она вперед, а если движется — то каким образом, за счет чего и куда. И все это в условиях крайней разрозненности, слабости коммуникаций и, как мы полагаем, отсутствия или как минимум дефицита кумулятивности. Множественности представлений о том, что такое теория и развитие теории, соответствует на практике множественность вытекающих из них поведений и стратегий, если, конечно, стремление развивать теорию есть. Эта последняя множественность свидетельствует о внутреннем рассыпании социологии и ее теории. Здесь резонно возникает вопрос о том, общая ли это судьба мировой социологии или специфика российской; этот вопрос иногда ставится (см., напр.: [Гудков, 2010; Соколов, 2010]), но мы его обсуждать не будем. В любом случае предохранение социологии от рассыпания и распада требует большей, чем есть на данный момент, рефлексивности в отношении вопросов: Что мы имеем в виду, говоря о теории? Какого развития мы от нее ждем, зачем нам нужно ее развитие, нужно ли нам от нее именно развитие или что-то другое? И можем ли мы в ответах на эти вопросы друг с другом договориться?».

Введение коллективной монографии [31] начинается с такого эпиграфа: «Экономика — это умение пользоваться жизнью наилучшим образом (Джордж Бернард Шоу)», — («Максимы для революционеров», правильнее — использовать жизнь, — А.В). Комментарий к нему и системный взгляд на «общественное производство», — как главный многоцелевой комплексный процесс воспроизводства и развития общества, был сделан автором ещё в самом начале системных исследований — [32]. Здесь, по тематике статьи, надо сказать, что этот эпиграф следует относить к обществу в целом (как АСЦ) и сказать так: «Экономика в Обществе, как интегральная характеристика его жизнедеятельности — это результат его мышления об организации своего надежного, прогрессивного воспроизводства и развития в окружающем мире, степень умения использовать свою жизнь для этого в изменяющихся экологических условиях и международных отношениях. Соответственно, надо считать научно обоснованным выдвижение в теоретических исследованиях понятий «общественная целесообразность» и «рациональное общество», — что автор и сделал в своих исследованиях несколько лет назад (см. ниже), и рассматривать специализированные направления рационализации общества, рационализацию конкретных «институтов» (как информационно-функциональных специализированные субсистем общественного сознания) и различных функциональных систем (комплексов) общественно целевой деятельности, экспертно оценивать «степень рациональности».

Далее, в монографии [31] мы читаем:

«Экономическая социология сегодня — одна из перспективных отраслей изучения экономики и общества. Она позволяет понять социальную природу функционирования и развития экономики, а также роль последней в современном обществе (звучит научно прогрессивно, — А.В.). <…>

В первом разделе мы рассматриваем историю экономической социологии — основные социальные идеи хозяйства от Смита и Маркса, Вебера и Дюркгейма до Грановеттера и Флигстина [2]. Во втором разделе — основные теории экономической социологии: социология труда, предпринимательства и производства; социология обмена, денег и рынка; социология распределения и собственности; социология вещей и потребления.

В третьем разделе мы раскрываем основные социальные типы хозяйства — традиционное хозяйство (первобытная экономика, экономика античности, экономика Средних веков), капиталистическая система и современная экономическая система. Мы считаем, что именно такая структура курса экономической социологии соответствует подготовке студентов и аспирантов в классическом университете — она сочетает в себе соединение философского, социологического, экономического, антропологического и исторического подходов в анализе хозяйства».

Далее, во Введении рассматриваются следующие вопросы: Что такое экономическая социология. Предмет и метод экономической социологии. Экономика с точки зрения социологии. Здесь видится целесообразным выделить следующие фрагменты:

Что такое экономическая социология

«… в ней соединяются в единое (мы бы сказали — неразрывное) целое социология, история и экономика. Именно с этих позиций нам видится экономическая социология — как интеграция социологического, исторического и экономического подходов (мы еще добавили бы немного экономической антропологии и психологии) в исследовании хозяйства. Для нас экономическая социология — это историческая социология хозяйства, в смысле соединения истории материального (хозяйственного) мира и ее социологического осмысления, а также в смысле понимания экономики как субстантивного процесса. Для нас экономика состоит не только из отношений людей — этого будет мало, — но еще и из вещественных (материальных) структур, в которых и разворачивается экономическое действие.

Экономическая социология воспринимается нами как соединение (или «мост») между экономикой и социологией [3]. Экономическая социология — это не некая отдельно существующая дисциплина, наряду с социологией и экономикой, а та предметная область, которая их соединяет. <…>

Наша общая цель — выработать социологическое представление о том, как организована экономическая жизнь, как она социально структурирована и как воспроизводится. Методологические основания социологии, на которые мы опирались при написании книги, во многом связаны с социологическим подходом, где индивидуальное действие помещается в социальное пространство и определяется социальными и материальными (пространственными, вещественными, временными) структурами. В этом наше отличие от подхода В. В. Радаева, который связывает свой учебник экономической социологии (отдадим ему должное — хорошего качества) с подходом понимающей социологии…

Логика нашей книги в объяснении экономических явлений другая — мы отталкиваемся от социальной и материальной структуры труда и производства, распределения и собственности, обмена и потребления, и далее движемся к объяснению действия и индивидуального поведения».

Предмет и метод:

«Экономическая социология сегодня — одна из ключевых отраслей социологического знания. Логически это объясняется тем, что экономика в современном обществе занимает особое место. Экономика является фундаментом общественного здания, поэтому социология как наука, стремящаяся исследовать всю совокупность общественных явлений — общество как целостную систему, — не может оставить вне поля зрения экономическую сферу. Фактически невозможно говорить о сколько-нибудь серьезном анализе общества, не затрагивая вопросы хозяйственной жизни, поскольку эта сторона общественного бытия не только тесно взаимосвязана с другими общественными сферами, но во многом в современных условиях определяет их содержание и структуру. Например, господствующая рыночная экономика преобразует общество в общество рыночное, где деньги становятся всеобщим средством коммуникации, стоимость — основой социального измерения, а человек преображается в «экономического человека», поведение которого определяется экономическим сознанием — системой предпочтений, интересов и рациональным выбором.

В определенном смысле, если общество теперь выступает экономическим обществом, то вся социология — это экономическая социология. До сих пор не существует единого общепринятого определения предмета экономической социологии. Проблема состоит в чрезвычайном обилии и разнообразии таких определений. Обусловлена такая ситуация прежде всего тем, что не существует единого мнения по поводу предмета социологии как науки об обществе. Практически каждое направление предлагает свое понимание того, что является социальным, и на что в первую очередь должно быть направлено внимание социологов. От того, приверженцем какого из направлений социологической науки является исследователь, занимающийся проблемами экономики, зависит и его взгляд на предмет экономической социологии».

В главе «Досовременные типы экономических систем» авторы делают важное для рассматриваемой темы обобщение:

«Имеют ли вообще примитивные народы экономику? С точки зрения экономики как торговли, обмена и денег — нет, но если рассматривать экономику как социальную систему обеспечения жизнедеятельности общества (то, что называется «human economy»), то такая экономика, безусловно, существует в примитивном обществе (это «эволюционно предписанная» экономика, — А.В.). Дело здесь не в орудиях труда (которыми занимается экономическая археология), существовавших миллионы лет назад. Сами по себе ни они, ни сложность выполнения ими технологических задач не являются причинами возникновения экономики. Животные, кстати, могут создавать конструкции еще большей сложности. Сама деятельность по поддержанию жизни, например собирательство и питание, также не являются свидетельством экономики — это обычная биологическая функция как естественное питание (кормление) у животных. Дело в том, что первобытные народы имели четкие и безусловные нормы социального взаимодействия, которые регулировали и экономическую деятельность в том числе. Это и есть истинная экономика, «вложенная» в общество и им регулируемая, наполненная культурными смыслами и значениями (она требовала общественно целесообразного, рационального развития, но искусственное ее развитие посредством «денег» обусловило развитие искусственной «рыночной экономики», — А.В.). История примитивной экономики уходит в глубь тысячелетий. <…>

Производительные силы, техника как таковая играли малозначительную роль в примитивном хозяйстве, главным было коллективное, совместное взаимодействие. Разделения труда в современном смысле слова не существовало, различие мужского и женского труда не вело к обособлению и возможности перемены труда. Специализация деятельности общины зависела от природных условий. Собственность в основном существовала на территорию общины, которая охранялась от притязаний других групп. Не то что частная, но и личная собственность не была развита…

Распределение — вот настоящее социальное «царство» экономики примитивного мира, а не реципрокность (по К. Поланьи, — А.В.). Оно характеризовалось всеобщностью, но не равенством, как это принято было считать у марксистов, начиная с «Происхождения семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельса. Все члены общины имели право и возможность получать свою долю добычи, но большая или лучшая часть доставалась тем, кому это положено по установившимся традициям (старейшины, охотник, добывший трофей, его родственники и т. п.). Потребление не служит целям социальной дифференциации, а выполняет обычную функцию поддержания жизнедеятельности. Тип примитивного хозяйства с экономической точки зрения — это кочевые, подвижные хозяйства, основанные на присвоении (а не производстве) продуктов природы. Социальный тип хозяйства — общинный, именно локальная община, а не семья, племя или более крупный союз является основной социальной единицей первобытного общества. Постепенно специализированное собирательство превращается в земледелие, а охота — в скотоводство. Оседлый образ жизни и увеличение роли семьи в рамках уже соседской общины приводят к новому типу социально-экономической системы. Хотя новая система еще долго несет на себе отпечаток предыдущего экономического строя, но здесь возникает существенно новое. Само хозяйство становится производительным, в отличие от присваивающего, развивается разделение труда — земледелие, скотоводство и ремесло.

Главная задача экономической социологии при объяснении примитивного хозяйства заключается в том, чтобы выявить социальные основания хозяйства, т. е. в рамках каких социальных отношений, норм, ценностей, структуры осуществлялась экономическая деятельность. Первая сложность подобного подхода к исследованию примитивного общества связана с тем, что для того периода социальная сфера представляла собой непосредственную целостность или тотальность. Мы имеем в виду, что в современном обществе социальные подсистемы общества (и его функции) структурно дифференцированы — отдельно можно выделить политическую, юридическую, религиозную, экономическую и другие сферы, в примитивном же обществе они находились в неразвитом единстве.

С точки зрения теории структурно-функционального анализа, для примитивного общества не дифференцированы не только социальные подсистемы, но и подсистемы действия — личностная подсистема еще не выделилась из социальной (коллективность и социальность существуют еще как бы в чистых своих формах). Другая сложность связана с тем, что привычный и понятный нам стереотип экономического действия в примитивном обществе неприменим. Здесь еще нет личностных характеристик с присущим им утилитаристским стилем действия, нацеленностью на достижение индивидуальных целей. Цели и ценности индивида не так уж сильно отличаются от целей и ценностей общества. <…>

Труд как основа экономической деятельности представляет собой, во-первых, социальную деятельность, во-вторых, единство с мышлением (нецелесообразный труд уже не является трудом в реальном значении слова). Труд и мышление — это две стороны одного целого: социальности существования человека. Поэтому и историю возникновения человеческого общества надо искать в социальности, в основе которой лежит коммуникативность» (коммуникабельность древних людей — А.В.).

Указанную главу (и др.) надо читать, конечно, полностью, — тогда будет более понятен вывод, который здесь надо сделать, исходя из этой публикации и других, раскрывающих «предэкономические» (относительно современного понимания экономики) процессы древних обществ. На авторский взгляд, видится следующий вывод, — продуктивный не только для действительно научной Социологии:

Необходимо рассматривать и системно изучать главным образом две эпохи общественного развития (во всем человечестве) — на базе общественно адекватной естественной экономики и на базе общественно неадекватной искусственной экономики, — понимая «экономику» как совокупность процессов обеспечивающих жизнедеятельное воспроизводство и целевые деятельности общества по достижению высших целей его развития в окружающем мире.

По этимологии «эко-номику» надо понимать именно как эволюционно предписанный человеческому обществу свод законов и закономерностей, определяемый всеобщими закономерностями живых организаций, «живых целостностей» (в системном представлении). В этом плане надо вспомнить решительное неприятие Аристотелем так называемой (в Греции той поры) «хрематистики» в составе «экономики» как «предписания» обществу об организации хозяйственной деятельности (над которым он, по сути, и размышлял) [33]. Однако морально-философские рассуждения Аристотеля были бессильны против «денежного джина», который овладел мышлением всех граждан стремящихся к обогащению и быстро возвышал свою власть до власти над всем обществом, его развитием. Эта власть разрушила все морально-нравственные и коммунитарные устои общества, сохранявшие и целесообразно развивавшие его целостность. Она быстро функционально «расслоила» эту целостность на известные и научно описанные теперь «классы», «сословия» и прочие слои, на «эксплуататоров» и «эксплуатируемых» (см. историю через «системную оптику»). А искусство «делать деньги» (хрематистика) быстро распространилось на производство товаров широкого народного потребления, с хорошо известными теперь ущербными для общества последствиями, начиная от перепроизводства всевозможной «товарной» продукции и заканчивая, к примеру, изощренной фальсификацией качества продуктов посредством научно развитых технологий и рекламы «в каждый дом» (независимо от интересов его обитателей), — вместо криков древнего рынка (базара) и вместо общественно полезной для развития граждан информации.

Известные ведущие исследователи рыночно-капиталистического развития ведущих стран Запада М. Вебер, И. Валлерстайн и другие исследовали, по сути, именно общественное (хозяйственное и прочее) развитие под тотальной властью денег, по целям безграничного обогащения активных индивидов и государств. Таковое развитие установило, по сути, антиобщественную (хищническую) геномную характеристику наиболее активных в этом плане корпораций и государств — агрессивность, которая определила известную колонизацию слабых, но богатых ресурсами стран и вызвала известные мировые войны. Теперь мы видим уже смертельно опасное для всего мирового сообщества развитие этой агрессивности посредством новых технологий в достижении целей конкретных акторов различного масштаба.

Думается, хорошо понятно, что базовая искусственность рыночной экономики объясняется тотальным использованием «ключевых» искусственных средств — денег и прочих, основанных на них системных средств, известными функциями их в общественном развитии. «Общественная (не) адекватность» (как (не) целесообразность) определяется целями деятельности индивидов и их групп, корпораций. Надо заметить, что искусственность столь важного для общества функционального средства, названного деньгами (денежными знаками, словами национального происхождения) не отмечается как экономистами, так и социологами, и даже в энциклопедических словарях. И понятие «общественная целесообразность» отсутствует в теоретической экономике, соответственно и в социологии, — очевидно, за ненадобностью, поскольку до сих пор отсутствует и общественно адекватное системное мышление в этих науках. Приведенный выше вывод следует из авторских системных исследований «экономического» развития человеческого общества (системно обобщенного). Однако, отечественная социология до сих пор «не желает быть системной» (в личностях активных социологов), — то есть адекватной сложности своему главному «предмету». Пока что она в теоретическом плане использует, главным образом, два методологических направления — историческое и экономическое (см. выше), — которые приводят лишь к описаниям прошлого и текущего общественного развития с тех или иных позиций социолога как «наблюдателя».

Всеобщий переход человечества к рыночным принципам организации экономической деятельности неоднократно отмечался автором в предыдущих статьях. Он требует, конечно, отдельных всесторонних и глубоких исследований. Ниже, в рамках статьи, сделаем в этом плане дополнительный краткий взгляд, а пока перейдем к завершению взгляда на официальное познание общественного развития. Думается, здесь не надо пояснять, что это познание (и соответственно, Социология) определяется «живыми носителями» соответствующих знаний, их жизненными и профессиональными интересами, целями, и таким образом, современная «экономическая социология» видится более удобной для социологов-теоретиков, чем «системная», — которая адекватна сложности и исторической глобальности общественного развития, не говоря уж о современных глобальных проблемах. Однако, это «удобство» означает, в сущности, подчинение теоретической социологии не только «теоретической экономике» (политэкономии), но и реальной политэкономической парадигме общественного развития, и таким образом вся социология окончательно переходит в категорию политически подчиненной «служебной науки» государства, — что отмечает ведущий социолог О. Н. Яницкий, кроме других важных взглядов по рассматриваемой здесь теме мышления — [30]. Общесоциальное, научно ведущее предназначение должна выполнять тогда «социальная философия», — например, в развитие «философии хозяйства» [34] или (и) «социальной экономии», — в мышлении с позиций «философии общественного развития» (против классической «политической экономии» для политиков), — по примеру [28] и другим. Однако и социальная философия (по крайней мере, российская) не смогла пока (на взгляд автора) занять объективно требуемую (для высшего мышления общества о самости) «космическую позицию» (следовательно и надгосударственную). Думается, содействие в этом, надо сказать, научно и объективно требуемом восхождении мышления может оказать структурно-функциональная (предсистемная) методология в социальной антропологии и этнографии, начатая работами британского ученого А. Р. Рэдклифф-Брауна и других западных ученых (см. ниже), и отчасти начальными системными исследованиями отечественных философов (В. Г. Афанасьев, Э. С. Маркарян и др.).

С другой стороны, — можно сказать, науковедческой, надо вновь обратить внимание на перманентно актуальную тему взаимообусловленности развития высших общественных наук и государственной, политически ведущей идеологии, — как совокупности традиционных (общемировых и национальных), квазинаучных и прочих социально-политических знаний и идей, определяющих государственную деятельность в организации (той или иной реорганизации, модернизации) общественного воспроизводства и развития. Проблему научного определения, сохранения и общественно целесообразного развития «государственной», общенародной идеологии неоднократно рассматривал, например, С. Г. Кара-Мурза [17; 18] и многие другие ученые.

Соответственно, мы вновь обращаем внимание на проблемную статью 13 Конституции РФ, которая с «высоконаучной» позиции явно требует общественно и государственно целесообразной переработки. В ней, несомненно, требуется (с научно-космической позиции) указание на высшие в государственном мышлении информационные средства, обеспечивающие его функционирование по достижению высших целей общества в целом (страны, союза стран), — определяемых окружающим миром, развитием всего мирового сообщества.

Учитывая отсутствие всеобщего научно возвышенного, сущностного понимания современного общества (отечественная социология отказалась от этого направления, — думается, именно ввиду отказа и от системной методологии), надо привести здесь следующий авторский системный блиц-взгляд: Общество, существующее в геопространстве как страна, «выращивает и образует» так называемое государство как информационный комплекс управления своим воспроизводством и развитием (см. происхождение от «вождеств» и его развитие). В рассматриваемом плане надо сказать также, что социально-философски (теоретически) продуктивной является абстрактная модель «рационального человека» (деятельно разумного), которую автор отчасти использовал в своих системных исследованиях. Таковой человек после усвоения определенных информационных массивов знаний, пониманий и умений (умений в мышлении и целевой деятельности, — см. соотв. журнал «Знание. Понимание. Умение» — МосГУ — [35]) ставит ряд высших целей развития своей жизнедеятельности для достижения наиболее благоприятного состояния её в существующих и прогнозируемых общественных условиях, выстраивает «древо» подчиненных целей как средств достижения высших (в порядке обратном развитию реальной ж.д.) и организует текущую ж.д. с наибольшим охватом «ветвей целевого древа». Таковым, кратко говоря, целесообразно рациональным (по критериям общественной эффективности движений к высшим целям) должно быть (по эволюционному Предписанию) и человеческое общество, высшие цели которого должны обеспечивать наиболее благоприятное состояние его в текущих и прогнозируемых условиях окружающего мира, и благоприятные взаимодействия с мировым сообществом. Системные черты «рационального общества» хорошо видны теперь («большое видится на расстоянии») в великом опыте СССР. Всё кратко отмеченное выше и побудило автора (как отмечалось выше) к постановке социально-философской темы «Рациональное общество», посредством издания соответствующих сборников статей (в 5-ти томах, по тематическим направлениям, — сторонам «рациональности») — [36].