Северный витязь

Александр Тамоников
Северный витязь

© Тамоников А. А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Пролог

– Не тебе ли я молился, Господи? Не я ли на коленях перед тобой стоял и слезы лил?

Крупный мужик с косматой гривой черных с проседью волос стоял на коленях и бил кулаками в деревянный пол с такой силой, что икона в красном углу стала съезжать, лампадка под ней закачалась и замигала. Упал на пол один из вышитых нарядных рушников, которыми был украшен киот.

– Что ты, Тимофей! – бросились к неутешному вдовцу от дверей несколько баб. – Окстись! Ты бога-то не гневи!

Они громким шепотом увещевали хозяина дома и, истово крестясь, косились на покойницу, лежавшую прибранной на столе. Унять Тимофея, первого силача во всем Карачарове, было непросто. Они пытались уговорить его, плакали, мол, женушку уже не вернуть, но ведь и дальше жить надо, малолетнего Ивана поднимать. Но мужик в очередной раз упал грудью на пол, пудовыми кулачищами ударил об пол, и полетела вниз икона, ударилась углом и легла прямо перед лицом Тимофея. Все замерли, как онемели. И только Тимофей смотрел на это знамение безумными от горя глазами.

Вскочив на ноги, он кинулся в дальнюю комнату, лязгнул в темноте железом и выбежал назад, держа в руках обнаженный меч, который уже почитай лет десять не брал в руки.

Ужаснулись соседи и родичи, пришедшие с покойницей попрощаться, отшатнулись кто к двери, кто к окнам. Видать, совсем Тимоша от горя умом тронулся. А Тимофей вдруг подскочил к иконе и совершил такое страшное, что многие с криками бросились вон из избы. Взмахнув мечом, он разрубил икону на две части. Разлетелись куски в разные стороны. Одна – под ноги соседям у двери, а вторая под стол, на котором лежала покойная жена.

Долго не могло успокоиться село Карачарово. Ползли слухи один страшнее другого. Кто-то говорил, что будто бы слышали трубный глас архангельский, кто-то видел, что на миг солнце потемнело и в красный цвет окрасилось. Но больше всего шептались у плетней да у колодцев старухи, что местная ведунья Февронья предрекла проклятье, которое падет на весь Тимофеев род по мужской линии. Что за такое богохульство Господь не даст во многих поколениях здорового мужского потомства. Будут теперь в этом доме бабы рожать убогих да больных.

Тимофей сидел на свежей могилке жены, постаревший, сморщившийся, как будто и не он это уже, а старец с припорошенной снегом головой. Он разглаживал холмик подсохшей землицы, выбирал и отбрасывал в сторону сухие травинки и камешки, тихо разговаривая с покойницей, будто она была рядом.

Он не видел, как от дороги, что тянулась мимо погоста к селу, петляя между могилками шли к нему трое. Худого тщедушного старика с длинной белой бородой вел за руку малец в драных портах и вылинявшей, не по росту рубахе, подпоясанной веревкой. За ними шел угрюмый бородач, детина – косая сажень в плечах, с серой полотняной котомкой за плечами.

– По здоровию ли, Тимофей? – тонким голосом осведомился старик, таращась в пустоту бельмами. – Слыхал я, прибрал твою женку Господь.

– Чего тебе? – угрюмо осведомился Тимофей, незаметно смахнув тыльной стороной ладони слезу и поднимаясь на ноги.

– Поговорить, душу твою маятную облегчить. Чего же еще мне хотеть? Калики мы перехожие. Ходим, песни поем, быль да сказки рассказываем, кому послушать охота. Слеп я, света белого не вижу. Бугрим немой: половцы ему язык отрезали, оттого он умом чуток тронулся. Но силушки в нем вдосталь, если кто обидеть странников захочет. Да Матюшка вот, поводырь мой. Славный малец, на гуслях учится играть, травы всякие запоминает, хворь лечить уже умеет.

– Нет у меня с собой ничего, старче. Я бы подал вам, чтобы помолились о душе безгрешной, да с пустыми руками на погост пришел.

– Грех на тебе большой, Тимофей, – усаживаясь на траву, покачал сокрушенно головой старец. – Люди говорят, ты икону православную освященную мечом разрубил, на лик святой покусился.

– Не говори ничего, старче! – повысил голос Тимофей. – Без тебя все знаю. Моей душе гореть в огне, ей вину мою мучениями вечными искупать.

– Не о тебе моя кручина, раб божий, – сказал старец, положив подбородок на дорожную клюку. – Проклятье на весь твой род легло, бог накажет тебя через детей твоих, через внуков и правнуков твоих.

Тимофей набычился, угрюмо опустил голову, но смолчал. Не о чем было тут говорить, да и незачем.

– Только ведь не навечно оно на тебя легло, – заявил вдруг старец и поднял вверх коричневый худой палец с кривым ногтем. – Вижу я, Тимофей, вижу наперед, как оно все будет. От роду увечный, обделенный здоровьем вдруг станет на ноги, на боевого коня сядет, возьмет в руки булаву тяжелую и начнет крушить головы поганым и некрещеным, кто на землю русскую придет с черными помыслами. Защитит Русь-матушку, и от того прощение придет, и род ваш от черного проклятия освободится.

– Твоими бы устами, старче, да мед пить, – покачал недоверчиво головой Тимофей. – Было б так, я бы первый сел на коня да к князю Владимирскому отправился. На службу ратную, да и смерть бы в очищение с радостью принял.

– Нет, Тимоша, – грустно и очень ласково сказал старец. – Не то тебе на роду написано. Время тому еще не пришло.

– А когда оно придет, время это? – тихо сказал Тимофей и снова обратил взор на могилку жены. – Кабы и вправду знать, что нам на роду написано, так бы и беду стороной сумел бы обойти.

Он стоял и думал с горечью о словах старца. И снова непослушные – одна, другая – слезы побежали из его глаз. Поморщился Тимофей, пелена глаза застила, смахнул ее снова рукавом и обернулся. И ни старца белобородого, ни поводыря его, ни немого Бугрима не увидел. Как и не было здесь калик. Тимофей перекрестился. А были ли они тут, или привиделось все?

Глава 1

Обоз из нескольких телег тянулся вдоль опушки леса. С десяток молодых половецких воинов, покрикивая и щелкая кнутами, пытались заставить идти быстрее пленных девок и баб с малыми детьми. Кнуты били по спинам и плечам, но уставшие и измученные полонянки не могли идти быстрее. Они лишь тихо плакали, вздрагивая от каждого удара, и туже затягивали у подбородка грязные платки.

Только одна из девушек не получала ударов плетью. Высокая, черноволосая, с быстрыми черными глазами, она единственная не казалась усталой и понурой. Зло стискивая зубы и поглядывая исподлобья на стражников, она то бросалась поднимать упавшую рядом бабу, то подхватывала на руки дитя, едва не угодившее под копыта половецкого коня.

– Ты мне нравишься, – со смехом бросил проезжавший мимо Асташ, старший из воинов. – Я подарю тебя нашему хану. Будешь у него новой женой.

– Бабоньки, посмотрите, – пропустив мимо ушей слова Асташа, громко сказала черноволосая и показала в сторону небольшого холма.

В лучах поднимающегося над горизонтом солнца там виднелась фигура конного воина. Даже слепившее глаза восходящее солнце не мешало разглядеть, что воин был могуч, а конь его с широкой грудью и сильными ногами был под стать седоку.

Асташ прикусил губу и стал озираться по сторонам. За те дни, что обоз с добычей двигался к Дону, он много раз посылал посмотреть, не идут ли по следу ратники из русских весей, не появились ли поблизости княжеские дружинники. На их счастье, никаких русичей, никакой погони до сих пор не было.

– Каярат, – позвал Асташ, – возьми двоих да посмотри вблизи на этого конника. И если это только не Мангдышире [1] пришел испугать нас, свяжите его и притащите сюда на аркане. За такого сильного пленника нам много заплатят на любом базаре.

Половцы засмеялись шутке своего предводителя. Набег был удачным, дома их ждут слава и почести. У кого невеста, а у кого-то старые родители ждут возвращения своего воина. И путь уже близится к концу. И этот одинокий всадник, несмотря на свою стать, не казался им таким уж опасным. Наверное, какой-то русский мужик отстал от своих, возвращаясь с заставы. Мужики из ополчения – плохие ратники. Они неуклюжие, медлительные, хотя силушки у них хоть отбавляй. За этого на базаре на берегу Сурожского моря хорошо заплатят.

Каярат с двумя воинами ринулся на незнакомца. Думая захватить его играючи, они даже не стали окружать богатыря.

Асташ махнул рукой, и обоз двинулся дальше. Но тут чернявая полонянка странно вскрикнула и стала показывать в ту сторону, куда ускакали половецкие воины. Измученные бабы остановились, половцы перестали подгонять их плетьми и натянули поводья коней.

Один из воинов бросил аркан, но могучего вида всадник легко копьем отбил веревочную петлю и метнул свое оружие в наступавших. Пронзенный копьем половец стал валиться набок, испуганный конь понес его в степь.

Закричавший грозно Каярат занес над русичем саблю, но страшный удар палицы свалил его вместе с конем. Животное с перебитым позвоночником забилось на земле, подминая под себя раненого седока.

Третий воин метнул копье, но могучий воин отбил его щитом. Бойцы сблизились, в воздухе сверкнул металл, и половец слетел с коня.

Страшно ругаясь и посылая проклятия русскому витязю, только что убившему троих его товарищей, Асташ приказал двоим воинам достать луки, а остальным скакать навстречу этому джаману [2] и изрубить его на куски.

 

Лучники рядом с Асташем натянули тетивы, но тут один из них вскрикнул и выронил лук. По траве покатился камень, только что ударивший его в шею между железной шапкой и кольчугой. Второй лучник обернулся в седле, ища врага, но следующий, умело брошенный камень ударил его в висок.

Разъяренный Асташ увидел, как черноволосая полонянка вкладывает новый камень в скрученную из платка петлю. Пришпорив коня, он вскинул саблю и бросился на нее с яростным криком. Но натянутая бабами длинная веревка, которой они были связаны, попала коню под ноги. От страшного рывка попадали и полонянки, и сам Асташ вылетел из седла и полетел наземь. Не успел он подняться, как новый камень, пущенный твердой рукой, ударил его точно в голову.

Уверенные в своей победе, остальные половцы не видели, что происходит возле обоза. Сильный русич с густой черной бородой скакал им навстречу. Вот одно, потом второе брошенные в него копья отскочили от круглого щита. Грудью своего коня богатырь опрокинул одного всадника, его палица поднялась и опустилась, нанося страшный удар второму воину. Третий половец занес было саблю, но русская палица, брошенная почти без замаха, проломила кочевнику грудь. Истекая кровью, хлынувшей изо рта, всадник застрял ногой в стремени, волочась за конем. Последний воин развернул коня и бросился наутек. Он не видел, как русский достал из колчана лук. Раскрытыми от ужаса глазами степняк смотрел на обоз, возле которого метались лошади без седоков, а тела Асташа и других воинов безжизненно лежали на траве. Короткий свист, и стрела впилась половцу под левую лопатку, пробив кольчугу.

– Батюшка, спаситель ты наш! – запричитали бабы, падая на колени перед своим освободителем и норовя ухватить его за сапоги.

– Полно вам, девоньки-сестрички, – гулким басом говорил воин, – откуда вы, как попали в полон к поганым?

– Да с разных мы мест, батюшка, кто володимирские, кто из Рязани. На ярмарку ехали. Да налетели косоглазые, побили мужиков наших. А кого еще раньше в полон захватили…

Черноволосая полонянка, расправляя и отряхивая платок, смотрела на богатыря пристально, не сводя глаз, как будто оценивала. Тот поймал ее взгляд, осмотрел крепкую статную фигуру, черные волосы, сплетенные в тугую косу, хмыкнул:

– Не ты ли, красавица, степняков-то побила?

– Не я одна, – ответила девушка, отрывисто и жестко произнося слова.

Воин кивнул одобрительно, сунул руку за пояс и вытащил большой нож с рукоятью из оленьего рога. Не спускаясь с коня, бросил нож девушке.

– Возьми, освободи всех. Потом скиньте с возов все лишнее, ни к чему оно вам. Помоги девонькам коней половецких поймать, да скорее в обратный путь. Старайтесь лесочками да овражками идти, лучше по ночам, чтобы днем с погаными не встретиться. Завтра поутру доберетесь в свои земли, а там уж безопасно.

– Скажи, батюшка, кто же ты таков? – заинтересовались бывшие пленницы. – Имя свое назови, чтобы мы Матерь Божью, заступницу нашу, за тебя молили.

– Ильей меня нарекли. Иванов сын. А родом я из-под Мурома, из села Карачарова. Кто там будет, поклонитесь от меня моей матушке Ефросинье Яковлевне и батюшке моему Ивану Тимофеевичу.

– А куда ж ты теперь путь держишь? – перерезая веревку за веревкой и прикусив от напряжения нижнюю губу, спросила черноволосая. – Или сам не ведаешь? Куда конь ведет, туда и едешь?

– Нет! – Илья покачал головой и сурово свел брови. – Слишком долго я этого ждал, слишком долго рвался русской земле послужить, от ворога ее защитить. Одна у меня цель: никакому князю служить не хочу, не по душе мне раздор меж князьями да распри. Одному князю служить хочу, к которому, слыхивал я, все сильные русские витязи [3] собираются. Одна сильная рука должна быть на Руси. Еду я к князю киевскому Владимиру.

Девушка слушала Илью, разглядывая его видавшее виды снаряжение и оружие. От взгляда воина это не ускользнуло, но он промолчал. Да и женщины с детьми накинулись снова благодарить его. Гвалт поднялся, когда стали с возов ненужное сбрасывать, предвкушая дальнюю дорогу домой.

Чернявая снова подошла к Илье, возвращая нож.

– Раненых половцев надо добить, – сказала она. – Если кто из них в себя придет, тот или к своим поскачет, или за своей добычей назад кинется, стрелу вослед пустит.

– Нет, – резко оборвал ее Илья. – Я в честном бою их победил, теперь пусть бог решает их судьбу. Кто выживет, тому суждено, знать. Руку на раненого и беспомощного негоже поднимать. Не по-христиански это. А нож этот себе оставь, дева-воительница. Может сгодиться еще, да и дорога вам дальняя предстоит.

– Я с ними не пойду. У меня иной путь. А может, даже он у нас с тобой один, Муромец. Кто знает.

– О чем ты? Уж не к князю ли Владимиру в Киев собралась? – удивленно спросил Илья. – По какой такой надобности?

Девушка засмеялась и ловко, снизу вверх, распорола подол сарафана. Под сарафаном у нее Илья увидел широкие штаны, какие носили женщины-степнячки. Полонянка ловко вскочила в седло половецкого коня и ударила его под бока кожаными сапожками.

Илья покачал головой. Уж больно необычной казалась ему эта девица. И с врагом расправилась, видать, не впервой ей такое. И сапожки ее, сразу видно, сшиты не русскими мастерами. А еще на запястьях алели ссадины, как будто с них содрали браслеты. Нет, из чужих она земель, другого рода-племени, об этом Илья уже не догадывался – знал точно.

Обоз развернули быстро. Все понимали, чем скорее отсюда уедут, тем быстрее окажутся в безопасности. Появись тут другие половецкие отряды, увидят они следы жестокой расправы, и тогда снова – полон, плети. Половцы могут просто всех убить, предать мученической смерти, известно, степняки – мастера придумывать, как подольше не дать человеку умереть, продлить его муки.

Наконец, телеги скрылись за леском. Илья повернулся к чернявой и с усмешкой посмотрел ей в лицо.

– Кто ты, девица? – спросил он. – Назовись, негоже делить опасность с человеком, когда не знаешь, какого он роду-племени.

– Меня зовут Златыгорка, – ответила девушка, и голос ее вдруг сделался тих и печален. – Ты прав, Илья, я нездешняя. Мой дом и мои родичи далеко отсюда, на берегах Русского моря, у Аратских гор. Я из Амасии [4].

– Из Амасии? – удивился Илья. – Приходилось слыхивать про ваше племя.

– Откуда? – Златыгорка вскинула на Илью черные глаза. – Какая весть, добрая или злая донеслась до тебя о моих сестрах?

– Бродят по нашей земле калики перехожие, – вглядываясь в лицо девушки, заговорил Илья. – Увечные или от рождения немощные. Они былины рассказывают, песни поют, вести разносят. Мне один старец поведал, есть, мол, такое женское племя, что испокон веков живет от мужей отдельно и само себя обороняет от зла и насилия.

– Еще что старец тебе поведал? – девушка схватила Илью за руку, стиснула неожиданно сильными пальцами кисть через рукавицу.

– Живет в ваших местах могучий Святогор. Силушку он свою черпает от земли, а рожден он в Анакопийской пропасти, в глубокой пещере. И что она находится на Святой горе. И что предсказано мне из рук Святогора получить оружие, что разит без промаха, и бронь, что защищает от любых стрел, копий и мечей.

– Я знаю Святогора, – прошептала Златыгорка. – И в наших преданиях говорится, что придет из земель северных, из лесов нехоженых витязь с силою нечеловеческой и верой еще более сильной. Я за тобой ехала, Илья Муромец. Стар уже Святогор, не носит его земля.

– Ты веришь в древние легенды? – неожиданно усмехнулся Илья. – Это же сказки, старцы немощные придумывают, чтобы потешить людей да краюшку хлеба в благодарность получить.

– Сказки, говоришь? – девушка вскинула брови. – А ну как правду люди говорят? Что как и не сказки это вовсе? Я Святогора как тебя видела и с ним говорила.

Мала я тогда еще была, только-только на коне научилась держаться. На всем скаку чуть из седла не вылетела, так он меня поддержал и со мной говорил.

Илья усмехнулся в бороду, осторожно высвободил свою руку из пальцев Златыгорки и посмотрел на солнце, которое уже поднялось высоко. Сняв шлем, провел рукой по вьющимся непослушным волосам, перекрестился и сказал задумчиво:

– Одна ты до дома не доберешься. Далек путь, да и опасен. С тобой поеду, до порога доведу, а там видно будет. Двинусь в обратную дорогу ко двору князя киевского Владимира. Все не с пустыми руками приеду, вести с пограничных земель привезу, про половцев ему расскажу, о том, как тут неспокойно.

Златыгорка улыбнулась. Хитер Илья Муромец. Прямо не скажет, чтобы не прослыть умом ровно у дитя малого, а свое вперед видит. Тайную цель имеет. Свела их судьба, как предсказано было в старых легендах, только о том Илье пока рано знать.

Лихо наклонившись к самой земле и удерживаясь носком сапожка за стремя, девушка подняла с травы половецкую саблю и осмотрела клинок.

– Буду тебе, Илья, благодарна. И родичи мои, подруги мои тебе благодарны будут не меньше. Едем, коли так решил. Путь впереди долгий.

– Имя у тебя странное, – сказал Илья, видя, как девушка ловко покрутила в воздухе клинком. – Кто ж такое тебе дал?

– Мать дала, – резко бросила девушка через плечо. – У меня отец-то русичем был!

Глава 2

Костер горел неярко, освещая сапожки Златыгорки и заправленные в них порты. Илья отводил глаза, стараясь не разглядывать девушку. Для него это было ново, непривычно – девушка в мужской одежде. Но судить иное племя, чужие обычаи он не хотел. Всякому свое, как говаривали у него дома. Златыгорка сидела, уставившись на огонь, и была похожа на дикого зверька. Она смотрела в одну точку, но слышала все и реагировала на все звуки, что раздавались в ночи.

Илья решил, что девушка ушла в свои мысли, думает о чем-то своем, чего ему не понять. Разные они, сильно разные и друг другу непонятные. Он из села, что раскинулось средь муромских лесов и распаханных на гарях полей. Она – из предгорий, с берега огромного моря, из племени, в котором властвуют и сражаются одни только женщины, в котором нет мужчин. Из племени, которое в давние времена было большим и сильным, а теперь от него остались лишь воспоминания. О чем она думала?

– Скажи, Илья, – неожиданно заговорила девушка, – почему ты раньше не пошел к князю Владимиру служить? Ты уже не молод, ты мудр и хитер. Неужели верил, что ваши князья сами помирятся и станут жить в добром соседстве, как в империи, что в давние времена простиралась от моря до моря?

– Нет, все не так, – усмехнулся Илья. – Ты правда хочешь знать? Я тебе расскажу. Я с детства не мог ходить. Не чувствовал ног, не слушались они меня. И тридцать три года от самого моего рождения я просидел сиднем. Руки, вот они, подковы гну, а ногами пошевелить не мог.

– Ты столько лет сидел один? – нисколько не удивилась Златыгорка.

– Почему же один. Батюшка с матушкой у меня есть. Парни и девки забегали часто. Новости рассказывали. Часто помогали мне, выводили из избы на улицу, а уж там я как мог участвовал в играх и забавах. Из лука научился стрелять, копье бросать, на мечах биться. Они-то днями кто в поле, кто со скотиной, а я вот этими руками железо гнул, думал о судьбинушке своей да о том, что на земле русской происходит.

– Как же ты исцелился?

– Явились ко мне калики перехожие, – пряча улыбку в бороду, продолжал Илья. – Помнишь, я сказывал тебе о них? Старец слепой, да малец поводырь, да детина безъязыкий, коего Бугримом кличут. Тот старец многое видел, хоть и слеп был. Когда тридцать три года мне исполнилось, он в избу нашу пришел и попросил воды испить. Я сослался на немощь, мол, не могу, добрый человек, милость такую тебе оказать. А он знай свое твердит: встань и подойди к кадке да ковшик водицы зачерпни. И тут я почувствовал, что смогу, услышал силу свою. Не поверишь, встал! Один шаг, второй. Иду! А как до кадки дошел, так совсем в себя поверил. Зачерпнул воду-то, а старец велит, чтобы я сперва сам испил. Я, как пить-то стал, прямо почувствовал, будто не воду пью, а силушку земли нашей. Так три ковша и выпил.

 

– И исцелился? – Златыгорка подняла на Илью глаза и посмотрела пристально. То ли верила, то ли нет.

– Онемелость в ногах проходить стала. Не сразу, но начал двигаться. А чтобы вернее ноги свои почувствовать, в поле родительское вышел. Матушка в слезы, батюшка и тот рукавом глаза трет. Уж тут я потешился силушкой своей. Сколько пней последних оставалось, все повыдергивал. Ведь, чтобы поле расширить, лес рубить приходилось, пни корчевать. Много еще оставалось. А потом я в селе церквушку поставил. Так мне старец сказал, что это обет мой перед богом за исцеление. Из реки бревна, что топляками называются, вылавливал, в село относил и там из них церквушку и поднял. Освятили, как полагается, до сих пор она там стоит. В ней я богу молился, благодарил за исцеление, там меня белый голубь и надоумил в Киев идти к князю Владимиру и служить ему верой и правдой за всю русскую землю.

– Ой ли, Илья Иванович! – покачала головой спутница. – Да так ли все было?

– А уж ты сама решай, – засмеялся Илья, – верить мне али нет. Да только про Святогора мне тот же старец поведал. Этот меч да бронь, что на мне, он же подсказал, где взять. Есть у нас недалече от села пещера одна. Вход в нее завален камнем большим. Старец его называл Алатырь-камень, как будто он и есть начало. Если его отвалить, то в пещере можно найти много оружия. Старое, я долго выбирал. Видать, собирал кто-то не один день. То ли после битвы какой, то ли по другой нужде. А дальше в пещеру старец ходить не велел. Говорил, что можно не вернуться. Никто не знает, куда она ведет. Люди там не живут. Камень этот как будто начало мира и его же конец.

– Рассказывать ты мастер, – засмеялась девушка. – Заслушаешься.

– Так мне в радость! По вечерам, как возле меня в избе детвора собиралась, я им и рассказывал. Что сам придумаю, что от стариков услышу, что от матушки с батюшкой о прошлых временах узнаю – все пересказываю, да только переиначиваю, как сам понимаю.

– Потуши костер, Илья, – тихо сказала Златыгорка и медленно вытянула из-под ноги саблю.

– Нет, – качнул в ответ головой Илья. – Они нас видят, пока мы у огня. Сиди, я отойду.

Он тоже услышал приближение трех человек, но все же позже, чем Златыгорка. «Да, трое», – решил Илья. Один ползет со стороны, где кони пасутся. Вот замер. А эти шумят, сильно по траве ногами шаркают. Ветка хрустнула. Вот один остановился, а второй еще крадется.

Слух у девушки тоньше, это Илья признал. И сейчас, когда его спутница сидела ближе к костру, ей лучше было там и оставаться. А Илье удобнее незаметно отойти от света в темноту и обойти незнакомцев. Не случайно они именно подкрадывались, а не шли открыто к огню попросить приюта и тепла.

«Трое», – думал Илья, измеряя мысленно расстояние от лазутчиков до костра. Двое обходят кустами со стороны реки. Третий замер. Лежит в траве между костром и стреноженными конями. Наверное, попытается отрезать путь к отступлению, если мы кинемся в ту сторону. Или тот, кто из нас двоих останется в живых. Худо, если пустят стрелы. На бросок ножа они не подошли, а стрелу бесшумно не пустишь. Заскрипит тетива, в ночи этот звук не услышать трудно. Да и Златыгорка не новичок в бою, по ней это видно. Она не пропустит звук, с каким натягивают тетиву. Она упадет, отпрыгнет в сторону, не даст себя убить. Ей, ежели коснется, лучше всего оставить нападавших по другую сторону костра, а самой уйти по эту сторону. И они будут на свету, перед ней как на ладони.

Чтобы не греметь железом, Илья держал меч зажатым под левой рукой. Так клинок не задевал кусты и камни. Пригибаясь и осторожно двигаясь на полусогнутых ногах, витязь шел в направлении, откуда недавно послышался звук ползущего вооруженного человека.

Златыгорка сидела неподвижно, только рука ее была опущена к лежащей возле ноги сабле.

Двое других, что приближались к костру, этой сабли не видели, а видели только одинокую девушку. «Значит, они не чувствуют опасности», – подумал Илья. И если это просто грабители, то нападут они очень скоро. Только бы не стрела!

Человека, лежавшего между кустами, Илья увидел сразу. Это был коренастый бородач, с большим длинным кинжалом и кистенем. Черный драный кафтан и суконная шапка на голове делали его незаметным на фоне кустов. Но у Ильи был острый глаз, да еще выдавал татя неприятный запах застарелого пота.

Незнакомец вскочил на ноги с завидной легкостью, перехватил кинжал в левую руку клинком вниз. В правой сверкнул металл, звякнула ржавая цепь. Илья встречным ударом меча отбил кистень в сторону. Но тут же к его лицу взметнулся кинжал, пришлось сделать шаг назад, чтобы лезвие не полоснуло по горлу или груди, на которой сейчас не было кольчуги.

«Эх, нашумели, – со злостью подумал Илья, – ну, ничего, спутница моя не робкого десятка, да и с оружием обучена обращаться не хуже любого ратника. Услышала небось, что тут происходит, наверняка готова отбиться от тех двоих. А я ей помогу. Вот управлюсь с этим и помогу».

Кистень снова мелькнул в темноте, его круглое шипастое било пролетело в двух вершках [5] от лица Ильи. Пропуская оружие мимо себя, Муромец подцепил его своим клинком, цепь кистеня скользнула по мечу, захлестнулась за перекрестье. Одним рывком Илья выдернул кистень из руки разбойника. Однако противник оказался опытным бойцом. Он тут же кинулся вперед, стараясь нанести удар левой рукой в пах.

Но сократить расстояние разбойнику не удалось. Илья в мгновение ока рубанул мечом наискось вниз и отсек противнику руку вместе с кинжалом. Тать закричал страшным голосом, упал на колени, сжимая кровоточащий обрубок. Илья опрокинул его толчком ноги и пригвоздил мечом к земле.

Только теперь Илья мог повернуть голову и попытаться понять, что происходит у костра. С одним разбойником он разделался, а что с остальными? На фоне затухающего костра метались тени, было непонятно, сражаются там или пляшут. И только звон стали говорил о том, что там идет бой. Илья, еще раз прислушавшись к звукам ночи и убедившись, что других врагов рядом нет, бросился на помощь Златыгорке.

Но девушка в его помощи не нуждалась. Гибкая и быстрая, она напоминала сейчас разъяренную дикую рысь. Златыгорка держала в правой руке саблю, а в левой сжимала ножны, которыми успевала отбивать удары. И держала она оружие не так, как это обычно делают воины. Сабля в правой руке была зажата клинком вниз, к локтю, а ножны она держала, как дубинку, отбивая клинки и нанося удары по рукам.

Нападавших было двое, оба оказались искусными бойцами. Илья понял это сразу по тому, как они старались подойти к своей жертве с двух сторон и напасть одновременно. Но Златыгорка умело двигалась между ними и все время держалась так, что один из противников закрывал от нее другого. Подняв руку перед собой, девушка не отбивала удар меча сверху, она ослабляла его, и клинок врага соскальзывал в сторону. И она сама, приседая на колено, наносила режущий удар в живот, в бедро. Потом отбивала ножнами другой удар и снова, как гибкая кошка, ускользала от врагов. А они опять оказывались по одну сторону от своей жертвы.

Уже у одного разбойника рубаха на животе была окрашена кровью, и второй прихрамывал на раненую ногу. Илья покачал головой, не понимая, сколько еще Златыгорка собиралась вести такую схватку. Ведь так саблей противника не убьешь, не рубанешь что есть мочи сверху, не поразишь прямым ударом острия. Но почти сразу Илья понял, что ошибается. Как ошибались и два ночных татя, решивших, что девушка станет для них легкой добычей.

Златыгорка вдруг начала двигаться еще быстрее, сабля с ножнами в ее руках замелькали, как крылья мельницы во время сильного ветра. Удар, еще удар, новый удар, и вот уже она отбила в сторону саблю одного разбойника и, стоя ко второму даже не боком, а почти спиной, резко выбросила руку назад. Сабля вонзилась врагу в живот. Девушка тут же повернулась к нему лицом и провернула клинок в ране, распарывая внутренности.

Второй тать не успел отскочить в сторону, Златыгорка, присев на одной ноге и развернувшись на пятке, подсекла его. Когда тать рухнул на землю, она прыгнула на него сверху и с резким возгласом вонзила саблю под левую ключицу. Разбойник захрипел, схватился руками за клинок и обмяк, уронив голову на траву.

– А ты хорошо бьешься, – с уважением покачал головой Илья. – Непривычно смотреть на тебя, много сил тратишь. В схватке надо уметь отбить удар и тут же нанести свой. А так, как ты делаешь, долго не продержаться против врага в бою.

– Их только двое, долгой битвы не было бы, – возразила Златыгорка, опускаясь на колено и старательно вытирая клинок о полу рубахи убитого. – Когда врагов много, я сражаюсь иначе. А эти думали, что смогут меня легко одолеть, думали, что я саблю в руках держу первый раз в жизни.

– Хитростью взяла?

– Уходить нам надо, Илья, – предложила Златыгорка, прислушиваясь и озираясь по сторонам. – Не верится мне, что их только трое. Разбойники обычно большими шайками промышляют. Малым числом ничего не добудешь.

– Твоя правда, – согласился Илья. – Собирайся, а я приведу лошадей.

Когда Илья вернулся, ведя на поводу двух оседланных лошадей и одну вьючную, то увидел Златыгорку, обшаривающую одежду убитых. На траве лежала кожаная мошна [6], узелок с несколькими золотыми и серебряными украшениями.

– Негоже так поступать честному воину, – сурово сказал он. – Обирать мертвых…

– У нас дальняя дорога, Илья, – резко повернулась к нему девушка. – Мы не доедем до моих краев верхом. Нас обязательно выследят и убьют. Или захватят в полон. И времени такой поход займет много. А это, – она кивнула на траву, – пойдет в уплату купцам, к которым мы попросимся на их струги торговые. Ты ничего не брал, нет на тебе греха, а мой бог меня за это не покарает. И не для себя беру, не разбогатеть помышляю, а лишь для нашего с тобой похода.

1Мангдышире – богатырь с железными руками, слуга верховного божества тюркских народов Тенгри.
2Джаман, яман (др. тюрк). – негодяй, плохой человек.
3По мнению большинства ученых, слово «богатырь» пришло на Русь позже и имеет тюркское происхождение. Первое раннее упоминание слова «богатырь» в Никоновской летописи (XVI в.), скорее всего, появилось благодаря более поздним переписываниям текстов. Тогда же появились некоторые разногласия в хронологии. Слово «витязь», по мнению опять же большинства исследователей-филологов, имеет исконно восточнославянское происхождение.
4Историческая область на севере современной Турции. Сейчас провинция и город Амасья. По свидетельствам античных историков, именно там обитали племена амазонок. О них писали Геродот (485–425 гг. до н. э.), Гелланик (485–400 гг. до н. э.), упоминалось в «Повести временных лет» (ок. 1110–1118 гг. н. э.)
5Русский вершок равен примерно 4,5 см.
6Мошна – небольшой мешочек с завязками для хранения денег. На Руси носился на поясе. Отсюда «мошенник» – вор, срезающий мошну с пояса другого человека.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12 
Рейтинг@Mail.ru