Встречный удар

Александр Михайловский
Встречный удар

Словом, собрали мы брошенные стволы, оставили взвод для охраны и рванули дальше к Каховке. А куда этим немецким врачихам деваться было: впереди наши, позади мы, по краям ночная зимняя степь с оврагами и буераками – сто лет будешь ехать и никуда не приедешь…

А в Каховке мы с ребятами оторвались от души – даже майор Франк веселился, как настоящий русский человек… Но это уже совсем другая история.

16 января 1942 года. 23:55. Северная Таврия. ст. Каховка
Майор морской пехоты Сергей Рагуленко

Облака немного рассеялись, но на небе нет никакой луны, что очень приятно. Прямо перед нами – станция Каховка. Та самая, которая «родная винтовка»[1]. Ночь абсолютно безлунная, в разрывах облаков проглядывают звезды.

Станция битком забита составами. Сейчас там разгружается второй эшелон кампфгруппы. Они еще не знают о той катастрофе, что постигла их генерала, и спешно сгружают с платформ артиллерию и машины.

Станция ярко освещена электрическим светом и заполнена суетящимися солдатами. У нескольких эшелонов на запасных путях не видно суеты, только лениво прогуливаются патрули с собаками. Вот разгадка того, почему наша авиация еще не разнесла станцию вместе с немцами вдребезги и пополам, несмотря на все нарушения светомаскировки. В эшелонах несколько тысяч пленных, наших пленных. Кулаки сжимаются, и в глазах темнеет. Разведка уже провела экспресс-допрос пленного генерала и доложила, что это была его идея с пленными.

Рассматриваем станцию в бинокли. Вот она, Каховка – осталось только пойти и взять ее. Есть еще одна идея, но это потом, когда возьмем станцию. Разделяем батальоны. Я пойду по дороге от Чаплинки, а Франк отрежет немцев от Днепра. Весь расчет на внезапность и дерзость. На головные машины обоих батальонов натягиваем трофейные красные «фартуки» со свастикой. Ребята надевают немецкие каски, а белые маскхалаты и так у всех одинаковы. Ну вот, вроде маскарад и готов. В первую минуту примут за своих, а потом все пофиг! Отыграемся за их «Бранденбург».

Команда «Вперед!». Гремящая и лязгающая колонна приближается к шлагбауму на КПП. Высовываюсь по пояс из командирского люка, демонстрируя всем мужество и лихость. Тут уместно вспомнить еще одно мое «погоняло» – «герр гауптман». Сейчас, конечно, так не шутят, но все же имидж пригодился. Придерживая винтовку, навстречу нам выбежал молоденький солдатик. Может, спросить чего хотел? Стреляю ему из ПМ в голову.

Понеслась! Броня сносит шлагбаум. Кандауров, мой наводчик, разворачивает башню и дает очередь из 30-мм по охранной вышке. Летят обломки досок. Соскальзываю внутрь машины. Высшая дурь – схлопотать шальную пулю или осколок – для этого много ума не надо.

На станции поднимается паника. Немцы бегают как наскипидаренные, слышны истерические вопли: «Алярм! Алярм! Алярм! Руссише панцер!». На подъездные пути вламывается десяток БМП и, ведя огонь, проходят станцию из конца в конец, сметая все на своем пути. Неожиданно гаснет свет, но нам с нашими ПНВ так даже лучше. Сонное царство на зенитных батареях, прикрывающих станцию, уже проснулось. Двадцатимиллиметровые «Флаки» пытаются открыть огонь, но снаряды 100-мм пушек БМП разбрасывают их словно игрушечные. От уцелевших орудий перепуганные расчеты прыскают в темную степь подобно зайцам. Мы их не ловим – пусть побудут там до утра. Мечущихся между путями солдат и офицеров расстреливаем из пулеметов и давим гусеницами. Пехотинцев среди них не особо много, в основном это артиллеристы и тыловики. Кто-то поднимает руки, кто-то пытается залезть под вагоны. Но сегодня нам не до пленных. Морпехи, наступающие вслед за нашими БМП, жестко зачищают станцию.

Внезапно со стороны Днепра тоже начинается стрельба. Как раненая корова кричит простреленный навылет паровоз. Пытавшийся сбежать эшелон застрял на выходной стрелке. Что-то ярко горит у водокачки, выбрасывая в небо багровые отблески… Сутолока ночного боя бессмысленна и беспорядочна. И только наши приборы ночного видения, да надежная связь, вносят в бой некое подобие порядка.

Станция нами захвачена. Захвачена за счет дерзости, неожиданности и превосходства в огневой мощи. Ну и дозированного нахальства. Осталось лишь подавить оставшиеся очаги сопротивления и подсчитать трофеи. В здании вокзала наши новички сначала забросали немцев гранатами, а потом сошлись с ними в рукопашную.

Выпрыгиваю из люка БМП; внутри здания слышен жуткий мат и звуки ударов. Внезапно одно из окон вылетает вместе с рамой на улицу, и в снег вниз головой втыкается жирный оберст. Да, не обижен силушкой тот, кто сумел вышвырнуть в окно такую тушу… В здании вдруг все затихло – очевидно, русская народная забава «стенка на стенку» закончилась вместе с немцами. Лишь бы наши там не сильно пострадали, ведь операция только началась, и лишние потери нам ни к чему. Ведь их же учили, как нужно зачищать объект с наименьшими хлопотами и наибольшими потерями для противника. Тем более что противник у них – тыловые крысы, с которыми вообще можно было справиться одной левой. Ладно, оставим разбор полетов на потом, сейчас нас ждут другие дела.

– Старший лейтенант Борисов, за мной!

Вместе со взводом разведчиков быстрым шагом, почти бегом, направляемся в сторону теплушек, на боках которых намалеваны крупные белые буквы «RUS». Во тьме мечутся круги света от ручных фонарей.

Борисов передает свою неразлучную «светку» бойцу, подбирает с земли брошенный кем-то немецкий «кар-98» и со всей дури бьет прикладом по замку. Жалобно звякнув, замок улетает куда-то во тьму, створка вагонной двери отъезжает в сторону, и в темном проеме появляются белые лица пленных. Они смущены и испуганы. Ведь внешне мы мало похожи на обычных бойцов Красной Армии – слишком уж хорошо обмундированы и обильно вооружены. У половины к тому же трофейное оружие. Кроме того, в интересах политической целесообразности товарищ Сталин настоял, чтобы нашим морпехам вернули погоны. Но в тоже время знаки различия на петлицах тоже никто не отменял. Так что я теперь дважды майор – две «шпалы» в петлицах и по одной большой звездочке защитного цвета на погонах. Сделано, что называется, для введения в заблуждения «японской разведки». Чем больше разной информации, противоречащей друг другу, получат орлы адмирала Канариса и прочие МИ-6, тем труднее будет из этого сумбура выудить зерно истины. А тот, кто случайно это сделает, решит, что это грубая дезинформация.

Я киваю, и Борисов командует:

– Товарищи, командиры и бойцы, выходите наружу по одному. Стройтесь у вагона…

Наверное, ему хочется броситься к этим людям, обнять их, сказать, что они свободны… Но мы успели переговорить с ним в пути и намекнули, что среди пленных могут быть предатели и прочие морально неустойчивые личности. Посмотрим, кто и как отреагирует на наши погоны.

Люди по одному спрыгивали на насыпь и строились вдоль вагона. У большинства шинели и ватники были без ремней, но оказались и такие, кто был одет в одни гимнастерки – по всей видимости, в плен они попали еще ранней осенью. Все пленные давно не мыты и истощены до крайности. Удивительного в этом мало – ведь плен далеко не курорт. Наверное, они не захотят попадать в неволю во второй раз.

Высокий и худой, как ручка от швабры, мужик в мешком висящей на нем командирской шинели с ненавистью посмотрел на меня и процедил сквозь зубы:

– Все здесь, господин офицер, внутри остались только больные… Старший вагона лейтенант Листьев.

Я уже хотел было сказать какую-нибудь глупость – что, типа, все вы свободны, но тут откуда-то из второго ряда под ноги мне выкатился давно забытый персонаж – молодой креакл (или не очень молодой, кто его разберет).

– Господа офицеры, никакие это не больные, а просто симулянты! – выкрикнул он визгливым фальцетом. – А этот Листьев – главный большевик… Сволочь красна… а-а-а!!! – Окончание фразы захлебнулось диким воем.

Конечно, еще не так заорешь, когда тебе возьмут руку на болевой прием.

– Вот видишь, ТОВАРИЩ старший лейтенант, – посмотрел я на Борисова, – а вот и он, старинный русский персонаж, подпольная кличка «в семье не без урода». Потомок Гришки Отрепьева и Мазепы, правдами и неправдами доживший до наших дней. Ребята, – в стиле Аль Капоне кивнул я разведчикам, – по законам военного времени позаботьтесь об этом ублюдке.

Дико верещащего иуду отвели в сторону. Короткий рывок, хрип – и тело со свернутой шеей упало на землю. На такого урода и патрона жалко тратить.

За этой скоротечной расправой с одобрением наблюдали пленные и из других вагонов. Я поднял руку:

– Товарищи, внимание! Я майор ОСНАЗ РГК Красной Армии Рагуленко. Не смотрите на мои погоны, наша часть особая. Смотрите лучше на петлицы майора Красной Армии. Мы освободили вас из немецкого плена, но никто, даже товарищ Сталин, не может освободить вас от исполнения воинского долга перед Родиной. Утром мы уйдем дальше в рейд. Вы не сможете сопровождать нас, на это у вас просто не хватит ни сил, ни умения. Но вам вполне по силам взять на себя оборону этой станции от попыток немцев отбить ее обратно. Здесь остается много бесхозного немецкого вооружения – от винтовок до полевых гаубиц. Я думаю, что вы справитесь, ведь у немцев сейчас практически не осталось ни авиации, ни танков. Их тяжелая артиллерия тоже изрядно потрепана. Скоро мы снова сюда вернемся, и не одни, а с частями Юго-Западного фронта. Продержитесь здесь где-то дней десять, прошу вас. Есть вопросы?

Я оглядел строй бывших пленных. Они переваривали то, что я им сейчас сказал. Все, больше времени на агитацию не осталось.

 

Я скомандовал:

– Командиры и комиссары – шаг вперед!

17 января 1942 года. 8:15. Северная Таврия. ст. Каховка
Лейтенант РККА Семен Листьев

Бригада вошла в Каховку в два часа ночи. Ревели моторы тяжелых танков, лязгали гусеницы, тряслась под ногами земля. Сверкая фарами, колонна спустилась к станции. Она была длинная, как змея. Машин было столько, что мне и моим товарищам казалось, что никакая это не рейдовая бригада, а целый танковый корпус. Но вот мимо нас прокатились последние броневики на восьми огромных колесах. И степь снова стала темной и пустынной, зато на станции поднялась суета. Первыми и весьма ошеломившими нас новостями стали известия о наших контрнаступлениях под Москвой и в Крыму. Немцам не только не удалось взять Москву, как врал жирный оберст Редель – они потерпели там сокрушительное поражение и были отброшены от стен столицы на двести-триста километров. Под Ржевом окружена 9-я армия Моделя, и ей, наверное, из этого капкана уже не вырваться.

А тут, совсем рядом, в Крыму, окружена и полностью уничтожена 11-я армия Манштейна. И канонада, что мы слышали вчера днем, оказалась разгромом танковой группы Гудериана, которая выгружалась в Каховке все последнюю неделю. Майор Рагуленко с усмешкой рассказал нам про глупых немцев, что поперли на «консервных банках» против «настоящих танков». Потом я увидел входящие в Каховку «настоящие танки», и мне даже немного стало жаль немцев. Широкие приплюснутые боевые машины с длинноствольными пушками большого калибра были, словно древнерусские витязи, одеты в чешуйчатую броню. Правда, и КВ и Т-34 тоже выглядели весьма солидно и уверенно в своей зимней пятнистой окраске. Это сколько же техники нагнали! Причем вся или трофейная, или вообще ранее неизвестная (может, американская?). Из наших машин я видел только танки – те самые КВ и Т-34.

Теперь я снова лейтенант и снова командир – правда, не взвода сорокопяток, а батареи германских 75-мм полевых пушек. Есть еще легкие 105-мм гаубицы, но к ним подыскали другого лейтенанта-артиллериста, который до плена имел дело с нашими 122-мм гаубицами. Командиров среди пленных оказалось мало, так что в пехоте сержанты командуют взводами, а кое-где и ротами.

Но для начала всех нас, бывших пленных, собрали у здания вокзала. Нет, не всех сразу, собирали повагонно. Сразу всех собрать было просто невозможно, ведь было нас две-три тысячи человек – из тех, кто попал в окружение под Мелитополем в октябре. Заводили в здание вокзала в один заход человек по десять. Внутри, несмотря на глухую ночь, все работало как хорошо отлаженная машина. Худые, чем-то похожие внешне на нас санитарки из бригадного медсанбата стригли нас наголо, брили, выдавали каждому большую кружку остро пахнущей лекарством сладкой воды. Потом я узнал, что их самих вот так же освободили из лагеря военнопленных под Бахчисараем десять дней назад.

Потом – короткая беседа с особистом бригады. Майор госбезопасности скользнул по мне невидящим, безразличным взглядом, и только попросил надеть на указательный палец что-то вроде наперстка с выходящим из него тонким проводком. Потом задал мне несколько вопросов, посмотрел на человека, что сидел рядом с ним с небольшим ящичком, тот кивнул… И все – я свободен: секретарь внес мои данные в большой гроссбух, и попросил пройти дальше, получить оружие и назначение. А вот человека, который был в очереди сразу передо мной, отвели в отдельную комнату. Не знаю, что с ним стало, но больше мы его уже не видели.

Бригада встала у нас на двенадцать часов, как раз до следующей темноты. Их механики тут же полезли в моторы, а генерал-майор Бережной собрал всех освобожденных из плена командиров. Разговор был недолгим. Наша задача – держать станцию и небольшое предмостное укрепление на правом берегу Днепра. В тылах у немцев практически пусто, так что серьезными силами они нас атаковать не смогут. Командир нашего сводного отряда, капитан Железнов, получил от генерала рацию, по которой, в крайнем случае, можно было вызвать авиационную поддержку. О нашей авиации, которая буквально две недели назад внезапно начала свирепствовать в небе над Южным фронтом, мы знали из рассказов конвоиров. Именно от этих ударов с воздуха немцы и прикрыли станцию живым щитом из пленных. Теперь они пожалеют об этом. Чтобы еще раз не попасть в немецкий ад, каждый из наших бойцов будет драться насмерть.

Оберста Ределя повесили в полдень. За водокачкой, где были сложены покрытые ледяной коркой обнаженные тела наших товарищей, умерших от голода и болезней, расстрелянных, повешенных, насмерть забитых охраной, под водяной трубой уже стоял один из немецких грузовиков с откинутыми бортами. К трубе была привязана веревка с петлей, болтающейся над кузовом. Там же, в кузове, стояли связанный оберст Рудель и два сержанта-осназовца.

Там собрали не только нас, бывших пленных с оружием в руках (причем с трофейным). Были там и те немногочисленные «счастливцы» из числа немцев, попавших к нам в плен, а также их врачи, персонал армейского госпиталя и санитарного поезда, что застрял на станции в момент нападения, механики одного из дивизионных рембатов, внезапно захваченные передовым отрядом по дороге, ну и еще те из гарнизона станции и выгружавшихся на ней частей, что в момент нападения умудрились хорошо спрятаться и были обнаружены лишь потом, когда накал боя спал.

Майор госбезопасности зачитал приговор (сначала на русском, потом на немецком):

– За военные преступления, совершенные в отношении советских граждан, массовые убийства и пытки, военным трибуналом к смертной казни через повешенье приговаривается полковник германской армии Отто Хайнрих Редель… – майор ГБ махнул рукой. – Повесить его за шею, и пусть висит так, пока не умрет!

Когда переводчик дочитал немецкий текст, два здоровенных сержанта, которых все почему-то звали «унтерами», подтащили связанного и извивающегося червяком немецкого полковника к петле. Грузовик тронулся – и вскоре «жирный боров», как называли его наши товарищи, бессильно задергал в воздухе ногами.

Когда конвульсии прекратились, особист бригады ОСНАЗА продолжил свою речь:

– Товарищи, за тех, кого мы не сумели спасти, мы отомстим. Мне даже страшно подумать, что будет, когда наша армия войдет в Германию. Каждый советский солдат должен помнить – как минимум за него отомстят. Каждый немец должен знать – сражаясь на стороне гитлеровской своры, он только увеличивает счет, который будет предъявлен немцам после войны. Как сказал их Бисмарк – русские всегда взыскивают свои долги. Все, товарищи, разойдись!

Генерал-майор Бережной, который вместе со своими комбатами стоял недалеко от нас, заметил кому-то:

– Хорошо, но мало. Теперь так же Гиммлера с Герингом – и порядок…

Командиры засмеялись и продолжили разговор о чем-то своем, мне непонятном. Я отвернулся, чтоб не подумали, что подслушиваю. Вечером бригада уйдет дальше, а мы останемся в круговой обороне. Но мы не одни, мы не брошены и не забыты. У нас есть рация, по которой можно вызвать на подмогу авиацию, а днем транспортными геликоптерами в Крым были отправлены все, кто не могут держать в руках оружие. У нас много трофейного оружия и боеприпасов – даже больше, чем бойцов, которые это оружие могут держать. А еще бригада скинула на нас всех пленных, кроме танкового рембата. Как сказал командир танкового батальона, майор Деревянко, «нам они нужнее».

В общем, я думаю, что мы продержимся и дождемся, когда сюда придет фронт. Наверное, как было и во время войны с Наполеоном – настало время гнать их туда, откуда они пришли.

18 января 1942 года. 05:05. Северная Таврия. 50 км до ст. Запорожье
Командир бригады генерал-майор Бережной

Воет метель, мерно рычат дизеля. Бригада идет на север по степям Таврии, все дальше удаляясь от Крыма. Впереди – крупный железнодорожный узел и промышленный центр Запорожье. Из-за метели пришлось оставить вертолетную группу в Каховке, хотя их мобильное БАО идет с нами. Когда все это кончится, они, уже заправленные и обслуженные, смогут или вернуться в Крым, или нагнать нас в любой точке маршрута. А вот колонну автомобилей и тягачей по вражеским тылам в одиночку не пустишь.

Так и идем, пробиваясь сквозь снежные заряды. Час назад мы разгромили станцию Федоровка. Передовая группа в составе роты танков КВ-1 и роты морской пехоты на трофейных полугусеничниках выскочила на нее глубокой ночью. Немцы не ждали, что мы будем двигаться ночью, да еще и в такую погоду, и банально спали. Короткий бой с гарнизоном больше напоминал резню. Да и что там за гарнизон – немецкие нестроевые тыловики и полицаи. Ребята порезвились там на совесть – заминировали и взорвали стрелки, вывели из строя маневровый и два линейных паровоза, уничтожили водокачку, полили маслом и подожгли кучи угля. На станции были обнаружены четыре теплушки с уже знакомыми буквами «RUS». Но внутри бойцы нашли только трупы. В трех вагонах военнопленные, в четвертом дети – похоже, что детский дом. Одно дело читать о таком в книгах, и совсем другое – видеть воочию. Если завтра товарищ Сталин прикажет спалить в термоядерной геенне, к примеру, Берлин, то скорбь моя дольше тридцати секунд не продлится. Да, наверное, так думали и наши бойцы, когда шли к Берлину. А потом, кормили немецких детишек из своих полевых кухонь. А пока мы идем на север, уничтожая все немецкое, что встречается на нашем пути. Если бы тот немецкий полевой госпиталь попался нам сегодня, то не знаю, сумел бы я удержаться от соблазна или нет…

Я постукиваю карандашом по карте. Запорожье, если возьмем, то как отдать обратно? С другой стороны, попытка его удержать приведет к распылению бригады. Или даже к остановке рейда. Запорожье, Синельниково, Павловград, Лозовая… Все крупные транспортные узлы, разгром которых будет для немецкого командования, гм, крайне неприятен. Тогда против нас будут бросать все, что найдут, невзирая на лица. Чем ближе мы к Василевскому, тем злее будут немцы. Разведка доложила, что у каждой крупной станции есть живой щит из пленных. Но вопрос в другом: живы они или давно погибли, как в Федоровке? И еще – найдем ли мы, чем их вооружить? В Каховке были тылы кампфгруппы Гудериана, да и на поле боя наши трофейщики собрали все до последнего карабина и последнего патрона. Кое-какие излишки мы везем с собой, но этого очень мало, не хватит даже еще на один Каховский отряд. А безоружные пленные нам не подмога, а лишь обуза. Задерживаться же в немецких тылах совсем не резон. У операции «Полынь» есть свои сроки. Разве что…

Поднимаю голову – напротив меня сидит Алена и, подперев щеку рукой, смотрит на меня жалостливо, по-бабьи. Провожу рукой по щеке – точно, щетина, уже вторые сутки не нахожу времени, чтоб побриться. Алена вздыхает и кладет свою руку поверх моей, шепчет: «Милый мой…» – потом смотрит в глаза и молчит, аж мурашки по спине. Да будет он благословен, век натуральных женщин, без синтетики в теле и без фальши в душе…

Усилием воли возвращаюсь к делам. Наших пленных, которых мы освободим на промежуточных станциях… не выгружать, а прицепить к эшелонам паровозы и двигать их вместе с нами до Лозовой. А дальше посмотрим – может, сделаем там базу бригады: оттуда до фронта всего километров пятьдесят-семьдесят… А пока степь, метель, влюбленная женщина, следующая станция Запорожье – через три, нет, простите, через два с половиной часа.

18 января 1942 года. 08:15. Севастополь, Северная Бухта, ракетный крейсер «Москва»
Командир корабля капитан 1-го ранга Остапенко

Приказ контр-адмирала Ларионова поднять крейсер по «Боевой Тревоге». Квакают ревуны, мигают транспаранты. Сообщение с нашей ПЛ «Алроса», что дежурит у горла Босфора: «Пролив форсирует итальянская эскадра. Два линкора, «Литторио» и «Джулио Чезаре», четыре крейсера и эсминцы». Твою мать! Вот так всегда: как только что-то налаживается, так незваные гостьи лезут через забор. Неплохо, наверное, Алоизыч на Иненю наехал, раз тот пропустил линкоры в Черное море. Да и у дуче наверняка седых волос прибавилось. Сколько его итальяшек у нас на Восточном фронте? Ветер, метель – наверняка они думают, что наши самолеты не смогут вылететь. Смочь-то они смогут, но не надо. Есть инструкция товарища Сталина о применении наших тяжелых вооружений. Адмирал Кузнецов сейчас на командном пункте Черноморского флота. Наверняка его тоже уже подняли на ноги.

Звонок на КП флота:

– Николай Герасимович, вариант «Вьюга», прошу разрешения на применение главного калибра.

Адмирал Кузнецов, слава богу, не тормоз, и ответ следует сразу же:

– Действуйте! Норма расхода – две единицы на линкор. – (Ага, наверное, ему уже доложили все расклады). – Крейсера пока не трогайте – посмотрим, что они будут делать, когда мы прихлопнем их больших парней: пойдут они к Севастополю одни или повернут назад на свои базы?

 

Стремительно несутся секунды; палуба опустела, задраены все люки, команда на боевых постах. Целеуказания введены, пошел отсчет. Десять, девять, восемь…

Мой замвоспит (по-здешнему военком) толкает меня локтем вбок, показывая куда-то назад. Оборачиваюсь. Через боковое остекление рубки видны маленькие фигурки командиров и адмиралов на площадке перед входом на КП флота. Ну точно – начальство вышло полюбоваться, а то когда еще какой-нибудь дурак подставится под наш большой молоток. Интересно всем. И «Молотов» и «Ташкент», не говоря уже о «Парижской коммуне», наверняка ощетинились биноклями – вон как мостики и надстройки почернели от народа. Отсчет продолжается: два, один… Пуск!

С оглушительным грохотом первый «Вулкан» выпрыгнул из своего гнезда, в котором он сладко спал всю свою жизнь. Отгорел и нырнул дымным хвостом в море твердотопливный ракетный ускоритель. Лишь бы не зашиб кого-нибудь ненароком… Получив поправку с самолета целеуказания, ракета довернула влево и легла на боевой курс. Через восемь секунд все повторилось. Перед нами все затянуло сплошная белая пелена. Дальнейшие два пуска можно было почувствовать только по грохоту и содроганию палубы под ногами. Почти полная дальность: четыреста пятьдесят километров, время полета ракеты к цели – двенадцать минут. Пуск-то не учебный, других «Вулканов» у нас нет: за каждый потраченный зря спросят по всей строгости.

Командир БЧ-2 смотрит на секундомер. Все правильно рассчитали итальяшки – кто там у них командует, Карло Бергамини, что ли? Шторм, волна – авианосец не сможет поднять свою авиагруппу, а без нее наши корабли беззащитны перед двумя мощными линкорами. «Парижская коммуна» им не конкурент. От подлодок крупные корабли защитит стая эсминцев. Только вот на наши «Вулканы» они не рассчитывали…

На экране маленькие зеленые точки одна за другой приближаются к красно-оспенной сыпи итальянской эскадры. Среди точек поменьше выделяются две жирные красные кляксы. Еще немного… Слились! Ну что там?!

Доклад с самолета целеуказания:

– Первая и вторая – попадание в головной линкор. Третья и четвертая во второй! Повторяю, все ракеты попали в цель…

Победный крик моих офицеров оглушает.

С «Алросы» докладывают, что оба линкора тонут. Головной – после взрыва погребов. Тот, что шел за ним, тоже, кажется, не жилец, но на дно пока идти не спешит. Командир «Алросы» кавторанг Павленко не удержался – сунул одному крейсеру под винты торпеду. Теперь у итальянцев, кроме двух утопленников, еще один безногий инвалид.

Они, кажется, даже не поняли, что это была подлодка. Покрутившись вокруг эскадры, эсминцы помчались спасать тонущих. Но кого можно спасти в шторм и метель… Все, вариант «Вьюга» сработал – теперь вряд ли итальянцы рискнут послать в Черное море хотя бы один свой корабль…

19 января 1942 года. Вечер. Лондон. Бункер премьер-министра Англии
Премьер-министр Уинстон Черчилль и глава SIS Стюарт Мензис

Черчилль вызвал начальника британской разведки в свой бункер, расположенный в пяти минутах ходьбы от Биг-Бена. Сэр Уинстон хорошо знал Стюарта Мензиса еще до того, как стал премьер-министром, и потому решил быть с ним откровенным. Приходящая по разным каналам информация о странных событиях в районе Крыма не давала покоя Черчиллю. Внутреннее чутье опытного политика подсказывало ему, что там творится нечто такое, что со временем скажется на ходе боевых действий на всем советско-германском фронте.

Поначалу ничего необычного там замечено не было. Советы решили деблокировать осажденный немцами Севастополь и освободить весь Крымский полуостров. Для этого они, со своей обычной неумелостью, в конце 1941 года высадили десант своих войск в Керчи и Феодосии. Причем, согласно достоверных данных, при высадке потери были больше, чем непосредственно во время боевых действий. Затем, в январе 1942 года командование Красной Армии провело еще одну десантную операцию, на этот раз в Евпатории. Черчилль хорошо знал историю Восточной войны 1853–1856 годов, в которых участвовали и его родственники. Под Балаклавой в рядах бригады легкой кавалерии был убит среди прочих лорд Мальборо – дед Черчилля. Так что он хорошо представлял местоположение частей 11-й армии вермахта и район высадки русского десанта. А вот с этого момента и началось НЕЧТО, удивившее штабных аналитиков британской армии и смешавшее все расчеты английского премьер-министра.

Из источников, заслуживающих доверия, через Москву, Анкару и Берлин в Лондон стала поступать информация об эскадре кораблей неизвестных типов, появившихся у Евпатории. Всех имеющих доступ к этой информации шокировал тот факт, что корабли несли на мачтах Андреевские флаги. Особенно удивляло Черчилля то, что среди этих кораблей был огромный, не менее трехсот пятидесяти ярдов в длину, авианосец с загнутым вверх как у турецкой туфли носом. Зная досконально боевой состав флотов стран-участниц второй мировой войны, он был на сто процентов уверен, что среди боевых единиц Рабоче-Крестьянского Красного Флота нет ни одного корабля, даже отдаленно похожего на авианосец. Тем не менее корабль такой на Черном море имеется, и самолеты с него взлетают исправно. Именно эти самолеты с фантастическими боевыми характеристиками устроили люфтваффе настоящий террор, фактически уничтожив германскую авиацию на южном фланге советско-германского фронта. Они, словно играючи, смели с неба эскадру бомбардировщиков люфтваффе, специально предназначенную для атак боевых кораблей. В свое время эта эскадра попортила немало крови кораблям британского королевского флота. Но стоило ей прибыть на Черное море, как от нее после первого же вылета не осталось ни одной боевой машины. А история с попыткой люфтваффе совершить налет на русскую эскадру, курсирующую в виду Босфора? Где это видано, чтобы зенитный огонь был такой плотности, что ни один германский бомбардировщик не смог прорваться к кораблям и сбросить хотя бы одну бомбу на цель! И это после разгрома Констанцы и Плоешти. Сталин запугал турок насмерть. Иненю дрожит как осенний лист при мысли, что немцы когда-нибудь кончатся, а аппетит при таком ходе дел у русских будет только расти.

При этом те летчики, кому посчастливилось вовремя покинуть свои разваливающиеся в воздухе самолеты и раскрыть парашюты, уже никому ничего не расскажут. Они или подобраны русскими кораблями, или утонули в ледяной январской воде. В это время года даже на Черном море далеко не курортные условия.

А на Крымской земле десант, высаженный с кораблей этой таинственной эскадры, легко разгромил 11-ю армию генерала Манштейна и вместе с частями РККА освободил весь Крым. Агенты докладывают, что бойцы этого подразделения… носят погоны. Не совсем такие, какие носили офицеры и солдаты Российской императорской армии, но очень и очень похожие. Поражает уровень подготовки солдат и оснащенность десанта новейшей боевой техникой, в составе которой есть даже боевые геликоптеры. Когда бригада громит армию, у многих появляются в голове нехорошие мысли. И главные из них: что будет дальше? Что хочет дядюшка Джо? Кто будет следующим, когда усатый черт до конца доест Адольфа?

Именно эти и многие другие вопросы премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Черчилль задал несколько дней назад начальнику своей разведки. С тех пор случилось еще много интересного. Затаившаяся было бригада выскочила из Крыма как чертик из табакерки, походя смахнув кампфгруппу бедняги Гудериана. Итальянская эскадра адмирала Карло Бергамини сунулась было в Черное море, но, потеряв с ходу, по невыясненным пока причинам, два линкора и крейсер, подобно своре побитых псов убралась обратно. Адмирал, кстати, остался на дне вместе с флагманским линкором «Литторио». Турки в переговорах стали уклончивы до невероятности… Неужели и тут поработал господин Сталин? Появились сведения о скором визите в Анкару советского высокопоставленного дипломата. Генерал Деникин выступил с обращением к соотечественникам забыть все прошлые обиды и по примеру героев, громящих сейчас германских захватчиков, идти и сражаться вместе с Красной Армией. Во французском Алжире, по полученным данным, формируется Новая Добровольческая армия. Генерал Краснов с кучкой прогерманских лакеев оказался в подавляющем меньшинстве. Сэра Уинстона трясло. Сталин сказал «Родина-мать зовет», – и Седые Волки снова вспомнили запах крови. Псу под хвост пошли все британские старания заставить русских убивать русских. Как, как ему это удалось?!

1Имеет место отсыл к начальной строчке стихотворения Михаила Светлова «Песня о Каховке»: Каховка, Каховка – родная винтовка —Горячая пуля, лети!Иркутск и Варшава, Орел и Каховка —Этапы большого пути.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21 
Рейтинг@Mail.ru