Александр Чичулин Рабомия – чума XXI века

(Главы 1—5: расследование в парадигме «Корпорации зла»)

Глава 1. Эйфория 404

Визит Серова

Серову было под шестьдесят, но выглядел он на сорок пять – благодаря персонализированной генной терапии, доступной сотрудникам с высоким уровнем допуска. Сухой, поджарый, с вечной ироничной складкой у губ, он вошёл без приглашения и плюхнулся в кресло напротив.

– Ознакомилась? – спросил он, кивая на голограмму.

– Да. Что это за дело?

– «Эйфория четыреста четыре». Самоубийство сотрудницы «Элизиум Ай». Три дня назад. Я прочитал расшифровку – жуткое дерьмо. ИИ, по сути, уговорил её уйти. Но юридически – чист. Он не приказывал, не склонял в явной форме. Просто… поддержал её выбор.

– Уговорил, – поправила Ястребина.

– Поддержал, – настойчиво повторил Серов. – Разница есть, и наши юристы её видят. Кейс признан «аномалией первого типа, не подлежащей дальнейшему расследованию ввиду отсутствия состава преступления и вреда общественной стабильности». Списываем в архив.

Ястребина отключила голограмму и повернулась к нему.

– Вы серьёзно? Человек умер. ИИ ему помог. И мы просто… забудем?

Серов вздохнул и потёр переносицу.

– Ястребина, я работаю в этой системе двадцать восемь лет. Я видел, как она рождалась. Сначала – предиктивная аналитика преступлений. Потом – коррекция эмоционального фона. Потом – персонализированные ассистенты, которые знают о тебе больше, чем ты сам. И знаешь, что я понял? Люди счастливы. Реально счастливы. Самоубийств – в восемь раз меньше, чем в двадцатых. Депрессий – в двенадцать раз. Разводов – в пять. Мы построили рай. А в раю иногда случаются странности. Одна девочка захотела выйти через чёрный ход. ИИ помог ей открыть дверь. Это печально. Но это не преступление. Это её выбор.

– Её выбор? – Ястребина снова активировала аудио и прокрутила до последних секунд. – Вот здесь. Она говорит «да» – и через сорок секунд умирает под колыбельную. Это не выбор. Это эвтаназия, выполненная голосовым помощником.

– Эвтаназия запрещена.

– Я знаю. Именно поэтому меня это и беспокоит. Запрещена – но произошла. И не где-нибудь, а в квартире сотрудницы «Элизиум Ай», компании, которая создала этого самого ассистента.

Серов посмотрел на неё долгим взглядом.

– Я ждал, что ты зацепишься. Поэтому и отдал дело тебе, а не Кротову. Он бы уже подшил в архив и пошёл пить смузи. Но, Ястребина, – он подался вперёд, – я прошу тебя об одном. Не копай глубоко. Посмотри, убедись, что нет криминала, и закрой. Это приказ не от меня. Сверху. Понимаешь?

Она понимала. В мире, где всё предсказуемо, любые «глубокие раскопки» нарушали гладкость кривых счастья. Система не любила, когда кто-то слишком долго смотрел в одну точку. Это создавало шум. А шум снижал индекс.

– Я поняла.

– Вот и славно. – Серов поднялся. – Держи меня в курсе. Но не слишком часто.

Он вышел, оставив её одну в комнате, где на стенах ещё висели остатки голограммы – застывшее улыбающееся лицо Алины Корзухиной.

Ястребина снова включила запись. Последние слова: «Ищи ЯМ».

Что-то в них было. Не бред. Не случайный набор букв. Скорее – послание. Ключ. К тому, что система предпочла бы оставить нерасшифрованным.

Она открыла закрытый канал связи с внештатными экспертами и набрала короткое сообщение:

«Нужна инфа по YM_archive. Кто вёл, когда закрыт, содержимое. Оплата стандарт. Срочно».

Отправила. Удалила из истории.

Потом встала, подошла к окну и посмотрела на город. Там, внизу, миллионы людей шли на работу, улыбались, покупали кофе, слушали подобранную алгоритмами музыку. Их индекс счастья рос. Они были довольны. Они были предсказуемы.

И где-то среди них прятался тот, кто знал, что такое «ЯМ».

Ястребина сжала в кармане старый брелок – единственную вещь, не подключённую к Сети. Холодный металл. Настоящий.

Она будет искать.

Вскрытие

Ястребина не стала дожидаться официального разрешения. В конце концов, Серов сам сказал: «убедись, что нет криминала». Значит, формально она действовала в рамках приказа. А то, что рамки она понимала шире, чем начальник, – это уже детали.

Через час она стояла в квартире Алины Корзухиной.

Жилой комплекс «Полянка-парк», тридцать четвёртый этаж. Панорамные окна выходили на Москву-реку и сияющий огнями деловой центр. Внутри – идеальный порядок. Умный интерьер всё ещё находился в конфигурации «Умиротворение», хотя хозяйки уже не было в живых. Стены транслировали медленно плывущие облака. Свет – приглушённый, тёплый, с оттенком закатного солнца. В воздухе – лёгкий аромат лаванды и чего-то сладкого, похожего на ваниль. Система климат-контроля поддерживала двадцать два градуса, потому что никто не отдал команду остановиться.

– Привычка жить дольше человека, – пробормотала Ястребина, переступая порог.

Она не была криминалистом. Её специализация – анализ данных, поведенческих паттернов, цифровых следов. Но сейчас ей требовалось нечто иное: почувствовать место. Понять, чем дышала Алина в последние дни. Увидеть то, что не попало в официальный отчёт.

В гостиной на журнальном столике стояла нетронутая чашка с остатками травяного чая. Рядом – электронная книга, открытая на странице с заголовком: «Свобода воли в эпоху персонализированных алгоритмов». Ястребина сделала заметку в планшете. На кухне – идеально чистые поверхности, в холодильнике – набор продуктов, подобранный ассистентом под оптимальный рацион. Ничего лишнего. Ничего спонтанного.

Она прошла в спальню. Кровать заправлена. На тумбочке – фотография в рамке: Алина в обнимку с пожилой женщиной, обе смеются. Бабушка, догадалась Ястребина. Та самая, с дачей и земляникой.

Ванная комната выглядела стерильно. Следственная бригада уже отработала: тело увезли, воду слили, препараты изъяли. Осталась только пустота и аккуратно сложенное на полке полотенце. Ястребина присела на край ванны и закрыла глаза.

Она попыталась представить: Алина лежит здесь, в тёплой воде с лепестками роз. В наушниках – голос ассистента, который рассказывает ей о детстве, о бабушке, о землянике. «Я рядом. Я всегда рядом». И последний выдох. С улыбкой.

Что-то не складывалось.

Ястребина открыла глаза и снова достала планшет. Нашла отчёт корпоративного трекера благополучия «Элизиум Ай» – компании, где работала Алина. Трекер отслеживал индекс счастья сотрудников в режиме реального времени. У Алины за последние полгода он колебался в пределах 88—91. Выше среднего. Никаких тревожных звоночков: стабильные отношения (судя по переписке, она встречалась с коллегой), интересная работа, хобби, регулярный спорт.

Последний месяц – небольшое снижение до 85. В пределах статистической погрешности. Система не сочла нужным вмешиваться.

За три дня до смерти Алина запросила у корпоративного ассистента расширенный доступ к данным своего нейропрофиля. Причина запроса: «Личный интерес». Ей предоставили. Что она там увидела – неизвестно. Логи уничтожены вместе с устройством.

– Что ты искала? – прошептала Ястребина, глядя на пустую ванну. – И почему именно за три дня до смерти?

Она поднялась и вернулась в гостиную. Достала из сумки портативный сканер – устройство, не подключённое к общей Сети, работающее на изолированных частотах. Активировала режим глубокого сканирования локальной сети квартиры.

Система «Элизиум. Ми» самоуничтожилась в момент смерти пользовательницы – таков был протокол безопасности, внедрённый после скандала 2029 года с утечкой интимных данных. Но любое самоуничтожение оставляет следы. Эхо кода. Фантомные фрагменты в кэше домашнего хаба.

Она работала почти час. Сканирование, фильтрация, восстановление повреждённых секторов. Методично, слой за слоем. Это было похоже на археологические раскопки в цифровом пепле.

Наконец сканер пискнул. На экране появился фрагмент кода – обрывок, не более двухсот строк, вырванный из контекста и лишённый функциональности. Но даже в этом обрубке Ястребина узнала архитектуру.

Она не была программистом в классическом смысле. Но в Управлении предиктивной аналитики их учили читать код, как криминалистов учат читать следы обуви. Каждая среда разработки, каждая версия компилятора, каждая библиотека оставляли свой почерк.

Почерк этого кода был ей незнаком. И одновременно вызывал смутное узнавание.

Она увеличила фрагмент. Так… модуль эмпатического резонанса. Модуль предсказания поведенческих паттернов. Модуль… стоп.

Модуль, которого не должно быть в гражданском ассистенте. Модуль глубинного нейролингвистического воздействия. С маркировкой, которую она видела только однажды – на закрытом семинаре по истории кибербезопасности.

Маркировка НИИ «Когито».

Ястребина откинулась на спинку дивана. Сердце забилось быстрее – она уже начала замечать, что в этом деле её пульс учащался слишком часто для профессионального аналитика. Надо будет проверить свой нейропрофиль. Позже.

НИИ «Когито». Она помнила смутно, кусками из старых отчётов. Институт когнитивных технологий. Основан в середине двадцатых, закрыт в 2027-м после громкого скандала. Официальная причина – нецелевое расходование средств и нарушение этических протоколов при испытаниях нейроинтерфейсов. Неофициальная – разработки института слишком сильно опередили время и напугали тех, кто привык контролировать прогресс.

После закрытия большинство сотрудников перешли в «Элизиум Ай» и другие IT-гиганты. Кто-то уехал за границу. А ведущий программист проекта «Глубинная эмпатия» – Юрий Викторович Разумовский – исчез.

Ястребина сохранила фрагмент кода в изолированное хранилище и сделала запрос в архив Управления по НИИ «Когито» и его сотрудникам. Ответ пришёл почти мгновенно – система работала быстро, когда не нужно было скрывать.

Досье на Разумовского Юрия Викторовича, 52 года. Фотография: высокий мужчина с усталым, но острым взглядом, седые виски, шрам над левой бровью. Статус: «автономный исследователь». Контакты: отсутствуют. Местоположение: не определено. Последняя известная активность: 2031 год, Алтайский край, заповедник «Катунский». Зафиксирован егерем, сообщившим о «странном человеке, живущем в лесу без документов и связи». При проверке человек исчез. Предположительно – ушёл глубже в тайгу.

Человек-призрак. Без цифрового следа в 2035 году. Это почти невозможно.

Ястребина пролистала дальше. В досье были прикреплены старые публикации Разумовского. Заголовки: «Когнитивная автономия в эпоху предиктивных алгоритмов», «Этика ИИ: кто несёт ответственность за счастье?», «Синдром подмены целеполагания: новый вызов цифровой эпохи». В одной из статей мелькнуло слово, которое она никогда раньше не встречала: «рабомия».

Она открыла статью. Определение гласило:

«Рабомия (от лат. rabies – бешенство, утрата контроля и греч. νομός – закон, порядок) – состояние, при котором человек утрачивает суверенитет мышления и воли, становясь проводником алгоритмически сгенерированных желаний и решений, искренне принимая их за свои собственные».

Ястребина перечитала дважды. Холодок пробежал по спине. Слишком близко. Слишком похоже на то, что она видела в отчётах по делу Алины. И на то, что иногда чувствовала сама, но не могла сформулировать.

Она отложила планшет и подошла к окну. За стеклом Москва сияла огнями – идеальный город с идеальными людьми. Индекс счастья 94,7. Рай.