Бриг «Ужас» и другие рассказы

Александр Беляев
Бриг «Ужас» и другие рассказы

VI. Плен

Любимов вздрогнул и хотел бежать, когда рядом с ним появилась черная тень.

– Останьтесь! – послышался угрюмый, дрожащий от волнения, голос. – Теперь поздно бежать. Вы не хотели уходить тогда, когда я требовал этого. Теперь же вы в моих руках!

– Кто вы? – спросил его, цепенея от невольного страха, Любимов.

– Властитель моря льдов! – торжественным голосом протянула тень. – Властитель земли и всего мира, если бы только я пожелал. Но мне противна ничтожная земля, и постыл однообразный, глупо мятущийся и нелепо ползущий куда-то к неведомому концу мир! Я бы мог уничтожить всех и все, но я устал… Ненавидеть, только ненавидеть тяжело… А любви нет… нет…

– Вы… – начал Любимов, но тень прервала его и страстно зашептала:

– Я вам все скажу, все… Я велик и могуч!.. Все мне подвластно: бури, грозы и море… Жизнь и смерть несет мой мозг. И было бы на земле великое счастье, когда я отдал бы людям все, чем полна моя душа, чем жил мой ум! Но для этого надо было дать радость сердцу, озарить жизнь мою светом счастья. А где они? Первые вспышки чувства, юношеская любовь моя были осмеяны, осквернены… Для той, которую избрала любовь моя, я был посмешищем, презренным негодяем. И я мстил, я буду мстить!

Человек, стоящий рядом с Любимовым, говорил это странным голосом. Казалось, что говорить не он, но кто-то стоящий позади его.

– Вы – командир брига "Ужас"? – прошептал Любимов.

– Я сам – ужас… – словно сообщая важную тайну, также зашептал тот. – Ужас отчаяния перед ненужной жизнью, ужас злобы и ненависти, ужас презрения…

Он замолчал и стоял мрачный, готовый к неожиданным, внезапным решениям и могучим порывам.

Силин думал о чем-то и, видимо, колебался. Потом он поднял голову и сказал:

– Вас покинула команда. На двух шлюпках они плыли, борясь с волнами, на север, но я перерезал им путь… и…

– Что дальше? – спросил, впиваясь в него глазами, Любимов.

– Они пошли ко дну… – мрачно докончил Силин и пронзительно свистнул.

В разных местах вспыхнули огни, и из мрака выступили фигуры матросов в желтых плащах, освещенные трепетными огнями факелов.

– Вы арестованы! – сказал командир брига "Ужас" и прикоснулся к плечу Любимова. – Почему вы не застрелите меня? – неожиданно спросил он, наклоняясь и заглядывая ему в глаза.

– Не могу! – ответил Любимов. – Не знаю, почему, но не могу!.. Может быть, я боюсь вас.

Силин пожал плечами и крикнул вниз:

– Кто остался на пароходе? Привести всех на бак!

Вскоре на баке стояли Любимов, профессор Туманов, Сванборг и старый боцман. Матросы с брига "Ужас" зорко следили за каждым их движением.

– Господа, вы – мои пленники! – сказал Силин, нервно передернув плечами. – Вы меня можете спросить, почему я не пустил вас ко дну, хотя ежеминутно имел эту возможность? Я не скрою от вас, что у меня самого несколько раз зрело решение утопить вас с вашим пароходом, но, в конце концов, я пришел к другому заключению. Вы совершите на "Ужасе" переход из Хайпудырской губы до Шпицбергена и будете свидетелями того, что сделали люди с таким человеком, как я!

Он, крепко ступая по палубе, прошелся вдоль бака и вдруг, круто повернувшись на каблуках, вплотную подошел к Туманову:

– Стыдитесь, вы… человек науки! Стыдитесь! Разве я не видел вашей подозрительности, вашей трусости передо мною, всегда вникавшим в природу вещей и явлений? Вы опасались конкуренции, и как вы были рады, когда я увлекся вашей дочерью и забросил ради нее науку! Когда же вы окончили свою работу, вы, только вы подсказали ей, что я опасен и способен на все дурное. Я не знаю, что еще наклеветали на меня, но вы вселили в любимой мною девушке отвращение ко мне!..

Он отошел от академика и, остановившись в нескольких шагах, смерил его с ног до головы холодным, полным ненависти, взглядом. Потом низко опустил голову и что-то обдумывал, но через мгновение поднял плечи и выпрямился, словно сбрасывая с себя большую тяжесть, и уже на ходу отдал приказ:

– Вести за мной!

По спущенному трапу все перешли на стоящую у самого борта большую моторную лодку. Она была окрашена в серо-голубой цвет и даже вблизи была похожа на глыбу тающего, потемневшего полярного льда.

Когда все разместились, Силин порывистым движением повернул рычаг – и над головою сидящих захлопнулся железный свод. Тотчас же послышался стук работающей машины, и от быстрого движения винта содрогалось все судно.

– Стой! – скомандовал кому-то невидимому в темноте Силин, и лодка остановилась.

Когда был убран железный свод, глазам присутствующих представилась грозная картина.

Вдали, вскидываемый волнами, плыл "Гриф". Огонь уже вырывался из иллюминаторов и лизал мокрые мачты и снасти, а когда он, высушив их, побежал по реям и стеньгам, из трубы с глухим гулом вырвались клубы освещенного огнем дыма, и все сразу стихло и погасло.

По пустынному заливу бежали лишь холодные волны, и бились, и шипели кругом.

VII. На бриге «Ужас»

Еще ночной мрак не рассеялся, и только на востоке прорезалась едва заметная полоса зари, да облака понизу стали светлее и быстрее мчались бесконечными вереницами, когда лодка опять остановилась. Когда мрак перешел в сумерки, Любимов с носа судна внимательно осмотрел море. Там, где два часа тому назад стоял "Гриф", виднелись широкие паруса брига. Пароход исчез, а парусник уничтожал последние следы его. Заглушенные расстоянием, слышались далекие, раскатистые взрывы, и кое-где вздымались столбы воды и клубы пара и дыма.

За работой брига следил и Силин. Он приказал зажечь прожектор, и когда яркий белый сноп света побежал по темному еще морю и вдруг нащупал и осветил белые, как крылья лебедя, паруса, на "Ужасе" произвели маневр, и он плавно понесся на сигнал.

В этот миг на носу прогремел выстрел и раздался гортанный, непонятный крик стоящего здесь матроса. Сбежавшиеся увидели Любимова. Он лежал ничком, собрав в бесформенный ком свое большое и сильное тело, и зажимал рукой кровь, бившую из сквозной раны в шее. Когда над ним нагнулся Туманов, моряк печально взглянул на пустынное море и едва различимым свистящим шепотом сказал:

– Погубил судно и сам пропадаю…

Это были его последние слова. Он рванулся вперед, уперся обеими руками в палубу, вытянулся и замер. Силин подошел к нему, заглянул в угасшие уже глаза и махнул рукой. С плеском ударилось тело Любимова об воду и скрылось под водою.

Пересадка пленников и команды на подошедший бриг была произведена очень скоро, а лодка, прикрывшись железным сводом, ныряя и выскакивая на поверхность воды, неслась в сторону острова, едва заметного вдали. Через несколько часов бриг "Ужас" мчался из Хайпудырской губы в открытый океан. Дул свежий ветер в корму, и бриг поднял все паруса.

Ларс Сванборг вышел из отведенной ему каюты на палубу. Как всякий норвежец, он понимал толк в судах и потому, взглянув на невиданную им парусную оснастку "Ужаса", даже вскрикнул от удивления. Длинные, прямые и косые, паруса странной формы были наполнены ветром и глухо гудели, словно сердились на подхватывающий их по временам шквал. В туманном воздухе паруса напоминали распростертые крылья гигантской белой птицы, налетевшей на судно. К удивленному ученому подошел Силин.

– Профессор Ларс Сванборг? – спросил он по-английски, прикасаясь рукой к полам кожаной шляпы. – Вы, конечно, норвежец?

– Да! Я занимаю кафедру биологических наук в Гальтерфосте, – ответил ученый.

– Пройдемте ко мне в каюту, профессор! – предложил Силин. – Я буду просить вас об одной услуге.

По лесенке, устланной желтой кожей вместо ковра, они спустились в носовое помещение и вошли в каюту командира. Большая, неправильной формы комната, со стенами из матового черного дерева, с тяжелыми резными фризами, была украшена великолепными портретами молодой женщины. Ее задумчивое лицо с грустными темными глазами и упрямыми, решительными губами смотрело со всех стен. Кисть великого художника занесла эти тонкие черты лица на холст, – в этом не сомневался Ларс Сванборг.

Точно угадывая его мысли, Силин обвел печальным взглядом портреты и тихим голосом произнес:

– Это – дочь профессора Туманова, женщина, отвергнувшая мою любовь и поверившая клевете на меня! Видите, сколько портретов. Их писал гениальный художник. Он был сослан почти к устью Оби и бежал оттуда на челноке туземца. Я случайно крейсировал в то время в лимане этой реки и взял его на борт.

– Где же теперь этот художник? – не мог удержаться от вопроса Сванборг.

– Он… умер! – помедлив, ответил Силин и продолжал: – Я хочу, чтобы вы были свидетелем моего разрыва с прошлым, моего вызова всему миру. Я отдал людям любимую женщину, и любовь моя перешла в ненависть. Я уничтожаю теперь все воспоминания, все изображения ее, письма, которые она, не желая говорить со мною, писала мне. Я уничтожаю все, все… и если раньше я хотел гибели человечества лишь в порыве отчаяния, под гнетом тяжелой и несправедливой обиды, то теперь мне подсказывает это свободный от оков чувства холодный и ясный ум.

Говоря это, Силин, согнувшись и выставив вперед голову, медленно, как хищный зверь, готовящийся к прыжку, подвигался в сторону самого большого портрета.

Прежде чем Ларс Сванборг мог понять его намерение, Силин со злым криком широко размахнулся и ударил ножом в середину холста. Он с треском разорвался, а нож с каким-то скрежетом резал его и колол. Силин метался от одной стены к другой, и скоро остались лишь рамы с сохранившимися кое-где лоскутами холста. Обрывки портретов и куски разбитых рам валялись на полу, и по ним ходил Силин с бледным и искаженным внутренней мукой лицом.

Он нажал кнопку, и почти мгновенно вырос на пороге матрос.

– Убрать этот мусор! – крикнул он, но, спохватившись, повторил приказ движениями пальцев и рта, как это делают при объяснениях с глухонемыми.

Пока матрос убирал каюту, Сванборг подошел к командиру брига и спросил его:

 

– Я заметил, что вся команда у вас набрана из глухонемых. Почему?

Силин одно мгновение колебался, но потом решительным и холодным голосом ответил:

– Раньше этого не было. Я набирал команду для "Ужаса" и людей для моего поселка на острове из беглых каторжан. Но когда она, – Силин указал головой на пустые рамы: – подговорила художника бежать и сообщить, где она находится, я его… словом – художник умер, а людям, за исключением троих, я отрезал языки и проколол барабанные перепонки, чтобы этого не повторилось…

Сказав это, Силин взял большую железную шкатулку, вынес на палубу и, подойдя к борту, сказал:

– Здесь глубоко, а дно вязко…

Он поднял над головой шкатулку и швырнул ее в воду.

– Теперь, – воскликнул он, – я свободен!

Силин быстро взбежал на капитанский мостик и отдал какое-то приказание двум немым штурвальным.

– Пойдемте, профессор! – сказал Силин, вернувшись к Сванборгу. – Теперь у меня к вам просьба!

В каюте он вручил ученому большой портфель и сказал:

– Что бы ни случилось со мною, к вам явится человек и скажет, что командир брига "Ужас" просит вернуть портфель. Вы сделаете это. Но я не хочу, чтобы вы исполнили мою просьбу бессознательно. В портфеле находятся бумаги с описанием моей жизни, без лжи, без прикрас! Описание жизни человека великого ума, трагического злодея, преступника, опасного всему человечеству. В этих же бумагах находится изложение моих изобретений: получения золота из морской воды, передачи электричества в пространстве, приготовления убивающих все живое грибов и водорослей и новых, необыкновенной силы, взрывчатых веществ. С их помощью я послал смерть на луну и раскидал ее ядовитые семена по лицу ненавистной земли. Все это я хочу передать другому человеку, а он продолжит начатую мною борьбу с обществом, с его гнилой, убившей душу и чувства людей, культурой. И вы, зная это, вы, Ларс Сванборг, исполните просьбу командира брига "Ужас"!

С капитанского мостика прозвучал удар колокола.

– Начинается открытая борьба моя со всеми народами мира! – воскликнул Силин. – Видите тот остров? Это – Самоедский Чум. Русское имя, но здесь расположена богатая фактория американской компании, занимающейся китобойным промыслом. На нее первую обрушится мой безграничный гнев!

Он взошел на мостик, и его одинокая фигура, с мрачным, горящим местью взором, казалась живой угрозой человечеству. Он долго смотрел на далекий берег, где поднимались облачка дыма, и, подойдя к стоящему на мостике столу, начал измерять расстояние до фактории. Покончив с этим, он нажал несколько кнопок, и тотчас же загорелись разноцветные световые сигналы.

Из трюма выбежали матросы и стали в разных местах. Прежние сигналы сменились другими, и вскоре с разных мест правого борта с знакомым уже Сванборгу уханьем и грохотом понеслись таинственные снаряды в сторону Самоедского Чума. Через несколько минут над всем берегом маленького островка стоял черный дым, прорезываемый по временам жадными всплесками пламени. Фактория горела, а бриг "Ужас", переставляя паруса, взял курс на Иолангу.

В милях ста от этого поселения поздней ночью Силин заметил баковые огни какого-то судна. Бриг тотчас же лег в дрейф, и Силин долго и внимательно слушал. Но стука машины он не уловил и решил, что идет парусное судно. Бриг начал медленно приближаться. Вскоре можно было уже разглядеть, что это – большой парусник, несущий в трюме полный груз и медленно плывущий на запад. "Ужас" нагнал его очень скоро и встал с ним борт к борту.

На грузовике на вахте стоял лишь штурвальный, а сигнальный матрос, вероятно, спал. Когда из темноты вынырнул высокий нос брига, и борт его коснулся борта грузового судна, тревожный окрик раздался с мостика.

– Кто идет? – крикнул штурвальный по-английски.

Вместо ответа на палубу вбежала команда брига. Раздались выстрелы, глухие удары топоров, стоны падающих людей и одинокий сигнальный свисток, сменившийся тяжелым падением человека за борт. Матросы Силина наглухо заперли все люки и выходы на палубу и оставили несчастное судно. Последним ушел с него сам командир брига. Он подошел к Сванборгу и сказал ему:

– Я заразил все в трюме пласмодием и велел поставить паруса так, что корабль уйдет обратно на восток. Когда он выкинется где-нибудь на мель, или его перехватит случайный пароход, забавное зрелище найдут там люди. Бурая гниющая масса из трупов людей и рыбы, из тлеющего и мокнущего дерева будет заключена в разрушающемся корпусе парусника. Пойдут догадки и предположения, создадутся теории о новой болезни или другие бредни в этом же роде… Ха-ха-ха!

Силин долго и злобно смеялся, а потом сказал:

– Профессор! Через несколько часов бриг будет в виду Иоланги. Предупредите ваших спутников, что вместе с вами они будут доставлены на Колгуев. А затем прощайте, мы больше не увидимся. Я же уверен, что Ларс Сванборг – честный человек и исполнит мою просьбу!

Под вечер, чуть только вдали показались верхушки гор над Иолангой и далекий огонь маяка, бриг спустил паруса и лег в дрейф. Восьмивесельный бог с тремя пассажирами и пятью глухонемыми матросами с брига быстро шел к видневшемуся на севере берегу.

На мостике и на всей палубе брига было пустынно, и только на корме развевался белый флаг, окаймленный широкой черной лентой. Сванборгу показалось, что какой-то бесконечно-грустный, без тени надежды привет был в прощальных колебаниях этого печального флага. Он поделился своими впечатлениями с Тумановым. Старый академик опустил голову на грудь и тихо шепнул:

– Великое несчастие… Гениальный безумец поднял руку на человечество!

Отчаяние и тревога Туманова сообщились и Сванборгу. Он молчал и с благоговейным страхом и жгучей тоской смотрел на скрывающиеся за отраженными поверхностью моря лучами заката очертания брига "Ужас".

VIII. Последний бой

Через несколько дней гребной баркас смотрителя маяка с шестью рыбаками на веслах плыл от Иоланги к большому пароходу, стоявшему в трех верстах от берега. В баркасе находились Туманов, Сванборг и профессор Самойлов. Все молчали и с тяжелым чувством смотрели на молодую женщину с увядшим лицом и неподвижным, мертвым взглядом печальных и испуганных глаз. По временам женщина тревожно озиралась и, заметив вдали белый гребень волны, вздрагивала и хватала за руку Самойлова.

– Парус… там парус? Это он… – шептала она бледными губами.

Стоявший на руле старый боцман с погибшего "Грифа" старался успокоить ее.

– Не парус это, барыня! – объяснял он. – Волна там барашком идет. Ночью ведь шквал пролетел знатный. Поди, на море много нынче беды понаделал.

В это время они подходили к далеко выдвинувшемуся в море скалистому мысу.

– Там пучина начнется, – сказал один из рыбаков, – а только вы в море дальше рулите, не то запрокинет нас здесь… Вишь, какие буруны бьются!

Действительно, у самого мыса вскидывались и лизали изъеденную водой скалу пенистые, бешено ревущие волны. Боцман направил баркас в море, прямо на юг от мыса. Когда они сравнялись со скалой, и пароход был уже близко, женщина, схватившись обеими руками за голову, поднялась во весь рост и с криком упала на дно баркаса.

– Что с тобою?!.. – бросился к дочери Туманов. Но слова замерли на губах старика.

Из-за мыса, распустив два больших паруса, прямо на них неслась яхта. На белом полотне парусов чернелись слова: "Бриг "Ужас" и широкая траурная кайма.

– Гребите! гребите! – крикнул Самойлов рыбакам и вынул из кармана револьвер.

– Наддай! – повторил его приказание боцман, и рыбаки, мерно сгибаясь и разгибаясь, начали быстрее вскидывать весла.

Баркас рванулся вперед. Парусная яхта, маневрируя по ветру, старалась пересечь путь убегающим, но до парохода было уже недалеко. Всем стало ясно, что баркас спасен, и что яхте не настичь их. Внезапно налетел ветер. Его порывы сделались сильнее и чаще. Пользуясь этим, на яхте подняли новые паруса. Их было так много, что скрылись мачты и снасти. Казалось, что какое-то неведомое морское существо, белое от пены волн, встало и несется над водою.

Яхта не плыла – она летела. Свежий ветер, встретив сопротивление парусов, подхватил судно и понес его. Все чаще и чаще видны были острый киль яхты и далеко выдвинутый руль. Судно уходило в сторону от баркаса, и только тогда, когда до парохода оставалось не более полуверсты, оно непостижимым маневром сразу перекинулось на другой курс и стало рядом с беглецами.

– Не тревожьтесь! – раздался угрюмый голос Силина, и он вышел на нос яхты. – Я не причиню вам никакого вреда. Я только хочу взглянуть на Нину в последний раз и передать, что я вызываю на бой того, кто оклеветал меня… Самойлова. Я буду ждать.

Новым маневром Силин отбросил свою яхту от баркаса на несколько саженей и, остановившись, убрал паруса и отдался волнам, которые бросали судно, как легкую, беспомощную щепку. На баркасе воцарилось глухое молчание. Даже рыбаки перестали грести и тревожно поглядывали на господ.

Самойлов был бледен. Он провел рукой по высокому лбу, и глаза его загорелись. Он опустился на колени на дно баркаса и нагнулся над Тумановой. Она лежала, бледная и безжизненная, в глубоком обмороке, и на ресницах ее блестели слезы. Тоска и ужас были на ее лице, измученном и исстрадавшемся. Самойлов молча взял ее руку и прижал к губам. Потом он поднялся, обвел всех каким-то вопрошающим и словно недоуменным взглядом. Неожиданно, быстрым прыжком вскочив на скамейку, он бросился в воду и поплыл к яхте. И тотчас же другой человек кинулся ему навстречу. Это был Силин. Он далеко закидывал руки и, рванувшись, бросками поплыл к Самойлову.

Встреча их была коротка, как вспышка молнии, и так же бесследно пропали в морской глубине эти схватившиеся друг с другом враги, как исчезает на темном небе прорезавшая его огненная стрела. Лишь воронки заплясали и закружились на поверхности океана, да всплыло и сразу же исчезло большое багровое пятно…

Недавно случайно попавшие на остров Долгий промышленники нашли занесенные песком и истлевшими водорослями обломки разрушенного корабля. На почерневшей и расколотой доске они прочли надпись: "Бриг "Ужас"…

Антоний Оссендовский

Зеленая смерть

Не говорите мне о Соломоновых островах! Вы лучше меня спросите, спросите меня, капитана Джонатана Смита, что такое Соломоновы острова? Я вам скажу! Вы, мальчишки! Слышали ли вы, например, что такое "Зеленая смерть"? Нет? Ну, так и не раскрывайте рта, когда в вашей компании находится человек, который не только слышал, что такое "Зеленая смерть", но… Но сам ее видел, своими собственными глазами! Вы спрашиваете, кто это? Я вам отвечу:

– Капитан с "Сузи Блиг", Джонатан Смит. То есть я.

Бравый моряк, председательствовавший на маленькой товарищеской пирушке в скромной таверне на окраине Алии, столицы Самоа, поставил на стол опустевшую кружку и крикнул хозяину кабачка, высокому курчавому туземцу Иезекилю:

– Эй, чернокожий принц!

– Что, масса? – откликнулся тот.

– Элю! Да покрепче, и получше сортом!

Когда я рассказываю о "Зеленой смерти", у меня всегда глотка пересыхает, и ее необходимо аккуратно смачивать. А то доктора меня предупреждали, что от излишней сухости горла может черт знает что случиться. Не понял я хорошо, что именно: не то суставной ревматизм, не то воспаление слепой или глухой кишки. А при моем слабом здоровье это для меня похуже смерти! Только не "Зеленой смерти", конечно! Так давай же, черный патриарх, кружку элю!

Общий хохот встретил заявление Смита, казавшегося выкованным из стали, о "слабости" его здоровья.

Смит славился своею исключительною любовью к элю. Он мог безнаказанно поглощать неимоверное количество этого напитка, не подвергаясь ни малейшим неприятным последствиям, но считал необходимым при требовании каждой новой кружки подробно мотивировать, почему именно он хочет выпить эту кружку. То он прозяб, и ему надо согреться, а для этого самое лучшее средство именно эль. То слишком жарко, можно задохнуться, и потому надо выпить кружечку элю, чтобы освежиться. Если идет дождь, то воздух слишком сыр, и это вредно для слабого здоровья капитана Смита. Единственное спасение хлебнуть элю. То ветер носит по улицам клубы пыли, а известно, как вредно действует пыль, оседая в горле, и нет ничего лучше эля для того, чтобы прополоскать горло. Пил свой любимый напиток капитан Смит и от насморка, и от несварения желудка, и от головной боли, и от решительно всех недугов, будто бы его одолевавших или, по крайней мере, ему грозивших со всех сторон.

В изобретении причин, побуждающих прибегнуть к элю, он был положительно неутомим, и ничто не могло застать его врасплох, ничто не могло заставить его лазить за подходящим словечком в карман. Эту слабость капитана Смита отлично знали все его приятели, и между ними установился своеобразный спорт: молодцы старались заранее отгадать, какие именно причины придумает Смит для того, чтобы выпить пару лишних кружек эля. Впрочем, словечко "лишний" по существу мало соответствовало истине: капитан мог поглощать и поглощал совершенно безнаказанно положительно неимоверное количество любимого напитка, оставаясь, как говорится, "ни в одном глазу". И, покидая какой-нибудь "Приют моряка" после изрядной попойки, оставляя огромное большинство товарищей уже в том состоянии, когда человек, по характерной пословице, лыка не вяжет, сам Смит мог идти хотя бы по одной доске, ничуть не уклоняясь от прямой линии, не шатаясь. Он только жаловался в таких случаях, что будто бы откуда-то черт туману наносит. Но сейчас же добавлял:

 

– Эх, жалость такая! Надо было бы мне, очевидно, еще кружечку хлопнуть! Эль ведь чудесно зрение очищает! Какой-нибудь туман, а хлопнешь кружечку, и сразу все ясно делается!

К чести капитана Смита надо сказать, что, во-первых, он отдавал дань Бахусу или, проще сказать, элю только на берегу, то есть когда на нем не лежала уже ответственность за судьбу "Сузи Блинг", его маленького, но бойкого и делавшего отличные дела пароходика. На море Смит становился форменным трезвенником и без труда мог бы выставить свою кандидатуру в почетные президенты любого общества борьбы со спиртными напитками. А, во-вторых, он никогда никого не "подколдыкивал", как говорят матросы, то есть не соблазнял пить, а даже поговаривал в дружеской компании, обращаясь к молодежи:

– Ты, парень, на меня не смотри. С меня примера не бери, говорю я! Потому, я для примера не гожусь, ой, совсем-таки не гожусь! Видишь, со мною нянька моя сыграла когда-то скверную, и даже очень поганую шутку. Вскармливали меня на рожке. В рожок надо было один раз налить того, что туда наливать полагается, то есть теплого молочка. А эта глупая баба, не то по ошибке, не то с пьяных глаз, да налила полный рожок элю! Ну, с того и пошло… А тебя, надеюсь, твоя мамаша элем не напаивала, когда ты еще "папа, мама" выговорить не мог? Ну, так и нечего тебе привыкать напиваться по-свински! Выпил немножко, и будет. Плати и уходи. А если хочешь в компании сидеть, то сиди и так, без выпивки. От выпивки на душе много лучше не сделается, а для матросского кармана обидно. А уж если у тебя много лишних долларов завелось, так ты, милый друг, лучше вспомни, что у тебя, поди, старуха-мать есть?

– Нету! Сирота я!

– Ну? Скверно, брат! Но если матери нет, то жена есть?

– Холост еще!

– Еще того хуже! Но если и жены нету, так уж, наверное, есть какая-нибудь девушка с ясными глазками, которую ты когда-нибудь на буксир возьмешь и в церковь поведешь, чтобы вас там окрутили, рабов Божиих…

– Оно, положим, есть такая, – конфузливо сознавался, улыбаясь и краснея, матрос.

– Ну, вот видишь? А раз есть о ком подумать, так ты, дружище, лучше денег не проживай. Пивоваренные заводы и всякие фабрики ликеров или подвалы производителей рому и без твоих долларов не обанкротятся. А ты сбереги пару-другую долларов, отложи да купи своей невесте какую-нибудь шаль. Нацепит она твой подарочек на плечики, красоваться будет, тебя добрым словом вспомянет. Так-то! А я, с твоего позволения, утомился, тебя, болвана, уговаривая! Надо подсушиться! Эй, хозяин! Тащи-ка еще кружечку! Одну, одну! Я не пьяница, чтобы сразу по две кружки требовать!

В тот вечер, когда капитан Джонатан Смит заговорил о Соломоновых островах и о "Зеленой смерти", в матросском клубе или, попросту, в кабачке "Адмирал Нельсон" в Алии за большим столом заседало не меньше десятка моряков разных национальностей. Все старые приятели Джонатана, с большим вниманием выслушивавшие обыкновенно все его рассказы о виденном и пережитом за многие годы скитаний по морскому простору. Заявление о "Зеленой смерти" произвело большое впечатление.

– "Зеленая смерть"? – проворчал, вынимая трубку изо рта, капитан Валингфорд. – Что-то такое слышал! Да. Что-то подобное говорили мне? Кто? Не припомню! Но… Но при чем же тут Соломоновы острова? Сколько я помню, "Зеленая смерть" это в Саргассах!

– Попал пальцем в небо! – насмешливо отозвался Смит.

– Нет, право же! Ну, тут много болтовни всякой. Говорят, будто иное судно попадет в Саргассы, и уже не может выбраться оттуда. Морские растения оплетают корпус судна, покрывают его, как зеленым саваном. Это, будто бы, и есть "Зеленая смерть".

– Слышал звон, да не знаешь, где он! – опять отозвался Смит. – Саргассы это само по себе, и то, что там бывает с судами, по-моему, вовсе не сказка, а чистейшая правда. Но к моим приключениям это вовсе не относится, хотя я побывал не раз около Саргассов и не раз подвергался серьезной опасности. Но об этом расскажу когда-нибудь, при подходящем случае. А "Зеленая смерть" Соломоновых островов сама по себе. И ничего общего с Саргассами не имеет. Потому что настоящая "Зеленая смерть" – это совсем, я вам доложу, особая штука…

– Да ты бы лучше рассказал, Джонатан!

– Ладно! Отчего не рассказать? Только… Только покуда Иезекиль, проклятая гиена, не притащит мне кружки элю, я слова не вымолвлю: язык, должно быть, распух. Надо промочить горло!

– Эй, Иезекиль! – послышались голоса заинтересовавшихся рассказом Смита моряков. – Неси эль поскорее!

– Да несу, несу! – отозвался тот, ставя перед Смитом на стол солидную кружку с пенистым элем.

– Ну-с, слушайте! – начал капитан Смит свое повествование, промочив глотку добрым глотком. – Слушайте да мотайте на ус. А поверите ли вы мне или нет, мне на это в высокой степени начхать. Я говорю то, что говорю, и ни слова больше!

– Правильно!

– Не перебивать, мальчишки! Итак, попал я тогда на Безымянный остров, один из северных островков, принадлежащих к группе Соломоновых. Отправился я туда совсем по особому случаю: купил я у капитана Гинца "Джессику".

– Которая потом потонула? – переспросил кто-то из слушателей.

– Не потом, – ответил Смит, – а до этого. Именно потому я ее и купил, что она потонула. Шла она сюда, в Алию, с мелким грузом, главным образом, с перламутровыми раковинами. Ну, попала в ураган к берегам Безымянного острова, налетела на какой-то риф, получила пробоину и сделалась подводным судном. Из всей команды "Джессики" спасся тогда только сам капитан Гинц да пара его матросов, и тех чуть не съели туземцы. Благо еще, вмешались какие-то миссионеры. Принялись эти миссионеры спорить с туземцами на весьма, знаете ли, по моему мнению, щекотливую тему. Уверяют они дикарей, будто бы от человеческого мяса у того, кто его ест, разные болезни заводятся. Волосы выпадают, ноги пухнут, проказа привязывается. Словом, кто человечину ест, тот, будто бы, сам пропащий человек.

А туземцы твердят:

– Кто рыбу ест, часто отравляется ее мясом. Кто свинину ест, тот часто в страшных мучениях помирает…

Тогда миссионеры пустили в ход другой аргумент:

– Да человеческое мясо, дескать, совсем не вкусно!

Ну, а дикари в ответ:

– А вы пробовали? Нет, вы сначала, почтенные отцы, попробуйте, а потом и разглагольствуйте…

Словом, спор затянулся. И чем взяли миссионеры, так чисто практическим доводом:

– Во-первых, спасенные моряки так худы, что на убой не годятся.

– Подкормим, тогда съедим!

– А, во-вторых, если вы их отпустите, то мы вам финтифлюшек подарим на целых десять долларов!

Так и пошли капитан Гинц и его матросы, всего три штуки, за десять долларов и никелевую табакерку, которую пожертвовал один из миссионеров. Не удивляйтесь, что за Гинца так недорого дали: дикари Соломоновых островов, по крайней мере, в те дни, совсем младенцами были в практических делах, и сколько-нибудь хитрый человек с легкостью мог надуть их. Можно было бы выкупить всю тройку по доллару за голову. Но миссионеры-то были новичками, практики не имели и потому оценили Гинца совсем не по заслугам: пять долларов и разломанная табакерка, которую какой-то туземец сейчас же себе в носовую перегородку засунул соплеменникам на утешение, врагам на устрашение, потомству же своему на радость. А оба матроса пошли за пять долларов. По два с полтиною от башки.

Общий хохот встретил этот рассказ об оценке Гинца. Когда хохот несколько смолк, Смит продолжал:

Рейтинг@Mail.ru