- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Александр Попов-Гинзберг ШИНЕЛЬ
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Здорово! Сама придумала?
– Нет, ну что ты! Это Джон Леннон…
Они шли мимо засыпанных снегом деревьев; Макс бросал вверх снежки, сбивая с веток сыпучие шапки снега. Очередная его порция срывалась с ветки, и оба смеялись, уворачиваясь от сыплющихся за шиворот холодных иголок.
*Выключив телевизор, Николай Иванович открыл тонко скрипнувшую оконную раму и достал спрятанную ещё тогда, на юбилейной встрече, початую бутылку.
Налил водку в стоящий на подоконнике маленький гранёный стаканчик и сосредоточенно жмурясь, выпил. Сквозь приоткрытую форточку в комнату врывался монотонный шум улицы.
Может быть, из-за этого он и не услышал звука открываемой двери.Почувствовав чей-то взгляд, он обернулся: в проёме двери стояла Ольга.
– Ага, ты здесь! – удовлетворённо сказала она. – А то прихожу – никого не видно; зову – тишина…
В этот момент Ольга заметила стакан и бутылку. Она перевела взгляд на отца, смущённо заобормотавшего:
– Не шуми, не волнуйся: всё пуём! Выпил совсем чуть, и – ни в одном глазу! Ну?
Ольга устало и горестно покачала головой:
– Ты помнишь, что доктор тебе говорил? Д,а ты и сам прекрасно понимаешь, что после инфаркта, с диабетом и высоким давлением, тебе пить больше нельзя. Вообще, ни капли: просто забыть, и больше не вспоминать!
Ольга взяла с подоконника почти пустую бутылку. Она попыталась на глаз оценить количество остающегося содержимого, хмуро покосилась на приоткрытую оконную створку:
– Ты же божился, что на этом вашем юбилее пить не будешь! А выходит, ты ещё и на другой день себе припас...
Понятно теперь, почему ты отказывался ставить у себя стеклопакет. В новых окнах бутылку за рамой не спрячешь!
Николай Иванович вдруг вскипел:
– При чём это здесь, ну?! Пошла у них мода – окна менять: теперь давай все поменяем! А тебе какие окна ни ставь – всё равно кухня будет наскрозь прокурена! И давай раз-навсегда сговоримся: я без тебя как-нибудь решу, пить мне или не пить. Ясно?
Ольга почувствовала, что, кажется, перегнула палку. Однако отцовский тон задел её за живое.
– Ясно! – холодно сказала она. – Только в следующий раз, когда тебя как следует припечёт, не жалуйся!
Николай Иванович выпрямился,как на плацу, и процедил, с ненавистью глядя на дочь:
– Не волнуйся: небось, не пожалуюсь!
Он большими шагами прошёлся по комнате и повернулся на каблуках:
– А тебе лишь бы к чему прицепиться! Вечно всякой ерундой занимаются, а Сталин у них виноват! Сами страну развалили, а теперь о здоровье беспокоятся: вот именно, что Сталина на вас и нету!
Он бы вас тогда всех, кто у Белого Дома сгрудился, расстрелял к чёртовой матери! И хотя ты – моя дочь, я бы всё равно сказал: и правильно сделал!
Распалившись, Николай Иванович уже почти кричал: лицо его заметно раскраснелось и набрякло.
Ольга открыла было рот, чтобы что-то возразить, но тут у не в кармане зазвонил мобильный. Она досадливо махнула рукой и вышла из комнаты, забрав, однако, бутылку с собой.
Николай Иванович посмотрел на приоткрытую створку оконной рамы, потом – на дверь, в которую только что вышла Ольга.
Сжал челюсти, и с чувством, декоративно плюнул. Потом, бурча что-то себе под нос, дошёл до прихожей – ещё н понимая, зачем он это делает.
Из кухни доносился оживлённый голос Ольги, обсуждавшей какой-то очередной сюжет.
Николай Иванович, играя желваками, быстро оделся и вышел из квартиры, напоследок не удержавшись от того, чтобы размахнуться яростно дверью.
Однако, в самый последний момент придержав, он мягко её закрыл – лишь язычок замка негромко и сухо щёлкнул.
Старик оглянулся, постоял, и двинулся к лифту.
Глава III
Он вышел из подъезда и остановился в размышлении. Нужно было понять: что делать дальше, куда идти?
Кошелёк он второпях позабыл дома, поэтому вариант с покупкой новой бутылки отпал сам собой. Вернуться домой? Ну, нет: это бы выглядело уж чересчур унизительно!
Но и бродить без цели и толка по улицам, тоже казалось странным.
Вдруг кто-то, с разбега схватив его сзади за плечи, весело сказал:
– Ты куда это собрался?
Николай Иванович обернулся: перед ним стоял улыбающийся Макс. Старик в ответ озорно и притворно нахмурился:
– Ишь, баламут: чуть, что с ног не свалил!
Максим внимательно всмотрелся в лицо деда:
– Ты чего такой: случилось что-то?
Тот поднял на внука пасмурный взгляд:
– Да ничего: с матерью твоей опять поцапались. Домой пока не пойду, не хочу: лучше так погуляю!
Макс поймал на ладонь снежинку:
– Чего просто так ходить? Холодно же, замёрзнешь! Лучше пошли кофе пить: я угощаю!
В этот момент они как раз подошли к дверям кафе, мимо которого Николай Иванович проходил тысячу раз, но внутри никогда не был.
Макс открыл перед упирающимся дедом стеклянную дверь, снял с него пальто, и усадил за свободный столик.
Николай Иванович, болезненно морщась от громкой музыки, с осторожным любопытством огляделся по сторонам. Потом близко наклонился к внуку и спросил громким шёпотом:
– А чего мы сидим-то?
Макс негромко хохотнул и сказал покровительственным тоном:
– Не волнуйся: к нам сейчас подойдут!
От суши, салата, и даже от кофе, старик испуганно и наотрез отказался.
После долгих переговоров сошлись на яичнице из двух яиц с сосиской, и двухстах граммах армянского коньяка.
Правда, при упоминании коньяка Макс вдркг сильно засомневался:
– Слушай, дед: а тебе разве...
Но тот, повернувшись к внуку вполоборота, изрёк внушительно и чуть свысока:
– Спокойно, курсант: всё под контролем!
И, сильно сбавив тон, добавил:
– Максимка, не переживай, не надо: двести граммов – это вообще чепуха!
И Макс, поколебавшись, в конце концов успокоился.
Вскоре Николай Иванович совершенно освоился в новой для себя обстановке, раскраснелся и повеселел.
Коньяк он выпил залпом, чем очень развеселил сидящую за соседним столиком компанию. Макс подвинул ближе к деду тарелку с яичницей:
– Ешь хоть что-нибудь, а то я тебя до дома не дотащу!
Николай Иванович с улыбкой, хитро подмигнул внуку:
– Учи учёного! Вот, ты когда-нибудь коньяк «КВ» пробовал, а? То-то!
Старика всё-таки заметно развезло. Он говорил вычурно и долго: что-то рассказывал, делился своими обидами на Ольгу и на «всё это нынешнее предательство».
А потом вдруг спросил напрямик: как лично Макс относится к Сталину? Тот даже слегка растерялся. Но чуть подумав, заговорил осторожно и вежливо:
– Ну, ты знаешь: честно говоря, я бы не хотел жить в ту эпоху. Кого-то арестовывали, кого-то ссылали или даже расстреливали. При этом – непонятно за что, и неизвестно, кто следующий.
Он снова чуть помолчал и осторожно закончил:
– Но не факт, конечно, что сейчас о тех временах говорят всю правду. Это так можно о любых временах так рассказать, что просто с ума сойдёшь!
– Но что тогда нас все уважали – это мне как бы нравится! – дипломатично подытожил он жмурящемуся от удовольствия деду.
Старик согласно и важно покивал и со значением поднял вверх указательный палец:
– Вот! Когда иностранцы в Москву приезжали, они шли, как по струночке – боялись! А сейчас? Как домой к себе катаются! А этим всё Сталин покою не даёт!
Макс сказал миролюбиво:
– Ну, как бы, да. Он же и вёл себя нормально, без всякого: в простой шинели ходил!
Николай Иванович, цепко посмотрев на внука, медленно, с расстановкой, спросил, как спрашивают, уже наперёд зная ответ:
– А ты знаешь, что я служил в его охране до самого последнего дня?
И, получив ожидаемый утвердительный кивок, торжествующе закончил:
– А вот, чего ты не знаешь: сталинская шинель с последнего дежурства, так у меня до сих пор и остаётся!
Макс был совершенно поражён, потрясён и растерян:
– Да ты что?! А почему никто мне это не рассказывал? И, кстати: я могу её видеть, где она?
Николай Иванович, всласть насладившись произведённым эффектом, ответил важно:
– А ты не знал потому, что твоя мать была против, чтоб говорить. А шинель-то – она у нас на даче: в шкафу висит, в моей сараюшке. Но только ты теперь – цыц: услышал и забыл! Понял?
Макс поспешно и как-то рассеянно кивнул и вдруг о чём-то крепко задумался.
*Ольга только закончила очередной телефонный разговор, когда хлопнула входная дверь. Она встрепенулась:
– Пап, ты?
В кухню заглянул раскрасневшийся Макс:
– Ага: это мы – вдвоём с дедом!
Ольга выдохнула с облегчением:
– Ну, очень хорошо: через десять минут приходидите ужинать!
Николай Иванович, потоптавшись в прихожей молча ушёл к себе в комнату. Макс заглянул в кухню:
– Мы с дедом только что в кафе перекусили!
Ольга, в полном недоумении:
– Как его вообще туда занесло?
Макс засмеяся:
– Иду, вдруг вижу: стоит, мёрзнет… Пришлось его коньяком отпаивать!
Ольга сокрушённо покачала головой:
– Вот только коньяка ему сегодня и не хватало!
Макс сел против матери, сказал умиротворяющим тоном:
– Всё-таки жалко деда!
Ольга досадливо кивнула:
– Жалко. Вот поэтому и нельзя было ему наливать. Перед тем, как на улицу выйти, он ещё и водочки из своих закромов выпил. А эндокринолог строго-настрого наказала: ни капли!
Макс виновато кивнул:– Понял,сорри! Учту на будущее.
Потом, помолчав, сказал осторожно:
– Может, вам с дедом всё-таки как-нибудь помириться?
Ольга грустно посмотрела на сына:
– Вот именно: «как-нибудь». Как?! Он 22-го апреля в Мавзолей идёт, а я – в церковь, – записочки подавать и свечки ставить. Так уж совпало: это ещё и день рождения моей мамы и твоей бабушки.
После паузы она тихо продолжала:
– Я хорошо помню свою мать, хотя, когда её арестовали, мне и пяти лет не исполнилось. У меня до сих пор в голове не укладывается, как он мог им такое простить?
Простить, оправдать, и ещё как-то всё себе объяснить. И – продолжать служить ему дальше (слово «ему» она произнесла холодным и неуступчивым тоном).
Ольга в волнении начала ходить от окна к двери, и – обратно:
– Я ведь понимаю, что ни на кого нельзя держать зла, что нужно прощать. Но, когда я в очередной раз слышу от него все эти бредни, мне голос матери начинает слышаться...
Ольга слегка запнулась и, кашлянув, продолжала:
– Она ведь даже не попрощалась со мной тогда, перед уходом. Может, напугать боялась, может, ещё что – не знаю. А он всё гордится, что после её ареста ему, дескать, доверять не перестали…
Макс пытливо посмотрел на мать и осторожно спросил:
– А почему ты мне про сталинскую шинель ничего не рассказывала?
Ольга посмотрела сыну в глаза:
– Я с юности эту шинель ненавижу. Будь моя воля – в печку бы её бросила!
Но отец молился на неё, как не икону. Вот мы с ним и договорились, что дома у нас духу её не будет. А если он без неё не может, пусть держит в своём сарае!
Ольга вновь прошла до окна, и – обратно:
– О чём было рассказывать, да ещё после ввсего, что я тебе говорила? Что у нас в семье хранится колпак палача?!
ЧАСТЬ III
Глава I
Весело трещала старая голландская печь, медленно отогревая промёрзшую комнату и бросая бегучие блики на лица ребят, тесно рассевшихся на диване, старых креслах, и на собранных по всему дому стульях.
Макс сидел на корточках, подкладывая в топку сухие поленья. Даша задумчиво сказала, глядя на огонь:
– А знаешь: я ведь даже совсем не умею топить печь!
Развалившийся в старом кресле Антон усмехнулся:
– Кому это сейчас нужно? Везде – цивилизация: электронагреватели, тэны, отопительные системы, калориферы… Таких зоопарков старья, как этот, скоро вообще не останется!
Он обвёл комнату скептическим взглядом:
– Мебель – из жизни неандертальцев, окна – каменный век!
Даша вдруг вспыхнула:
– Да уж ладно тебе: дача, как дача! Кстати, пластиковые окна смотрелись бы здесь просто дико. На старых окнах хотя бы морозные узоры бывают, а на стеклопакетах твоих – никогда!
Один из парней удивлённо сказал:
– А ведь, и правда; я раньше этого не замечал!
Девушка рядом с ним оживилась:
– Мои родители в походе познакомились, когда студентами были. Нужно было костёр разжечь, и они сделали это по очереди, на спор. Осенью, в дождь, и оба –с первой же спички! Ну, вот ты, Тош: смог бы так же?
Антон делано засмелся:
– Легко! С одной спички – после одной канистры бензина!
*Макс вышел из натопленного дома во двор. На улице стоял крепкий мороз, но, разгорячённый близким огнём, он в первые минуты совсем не чувствовал холода. Антон выскочил вслед за ним.
Вдвоём они вытащили из сугроба мангал, погрызенный ржавчиной.
Макс отпер сарай, где лежали сухие дрова, и вскоре из железного короба начало рваться в небо высокое хрусткое пламя.
Антон достал из упаковки привезённые им новые шампуры; приятели стояли, как зачарованные, перед мечущимся в тесном пространстве жадным огнём.
Макс испытующе посмотрел на Антона, как будто что-то взвешивая в уме, и, наконец, решился:
– Слушай, Тош: хотел у тебя спросить… Мне где-нибудь к апрелю будут нужны взаймы две «штуки» баксов. Сможешь?
Антон с интересом посмотрел на Макса:
– А можно ли мне узнать: какова цель сих инвестиций?
Макс помрачнел. Его задела эта бесцеремонная любознательность, но и не ответить тут было нельзя. И он сказал как будто лениво и нехотя, едва заметно поигрывая желваками:
– У Дашки в начале мая – день рождения: сам понимаешь. Я верну их тебе в конце сентября; ну, в крайнем случае – в октябре.
Антон благожелательно покивал:
– Гуд. Ноу проблем!
И вдруг, как будто о чём-то вспомнив, Макс по нетронутому, глубокому снегу пробрался к крепкой дощатой пристройке и заглянул в её окно. Из-за плеча его выглянул пробравшийся за ним следом, Антон:
– Ты чего тут забыл?
Не отвечая, Макс, порывшись в висящей на гвозде старой дерматиновой сумке, достал оттуда ключ, и отпер протяжно застонавшую в петлях дверь. Антон потянул его за рукав:
– Ты чего здесь забыл? Лучше, давай шашлыками займёмся!
Вместо ответа Макс шире открыл дверь в пристройку и загадочным тоном сказал вполголоса:
– Пошли: одну интересную вещь покажу!
Оступаясь в полутьме, приятели пробрались вглубь пристройки. Макс, покопавшись в старом шкафу, вытащил оттуда какую-то тёмную длинную вещь, и удовлетворённо выдохнул:
– Ага: вот она! Пойдём, на свету рассмотрим.
Антон непонимающе взглянул на Макса:
– Ну, И?
–Пошли! – ничего не объясняя, и уже теряя терпение, повторил Макс – сейчас увидишь!
Они вышли на улицу. Макс, развернув шинель во всю ширину, гордо сказал:
– Вот: реальная шинель, принадлежавшая Сталину! Помнишь, я про своего деда рассказывал?
Антон взял шинель и стал с интересом её разглядывать:
– Да-а-а, это вещь! Я её в какой-то хронике видел: вот – точно её!
И вдруг, загоревшись от какой-то внезапной мысли, он заговорил с жаром:
– Помнишь, я говорил тебе про Сан Саныча? Ну, знакомого – бывшего кагебешника? Он такими штуками очень интересуется: давай, шинель ему покажем!
Макс настороженно и как-то отстраняюще взглянул на приятеля:
– Да ну, зачем?
Но Антон не унимался:
– Мы просто покажем, а потом повесим её обратно. Между прочим, Сан Саныч – человек очень даже влиятельный чел: такое знакомство, если что, всегда пригодится. Давай, я сейчас ему позвоню?
Уже не слушая возражений, Антон вынул из кармана мобильный и вышел из пристройки.
Макс уныло наблюдал, как тот, хорошо видный в дверном проёме, что-то с жаром рассказывает, машинально кивает, жестикулирует, улыбается.
В душе у Макса ворочалась смутная тревога: затея Антона ему очень не нравилась. Но – так хотелось сделать Даше какой-нибудь серьёзный подарок, а без помощи Антона это было едва ли возможно.
Он стоял, при жавшись лбом к полированной двери какого-то шкафа, мысленно отчаянно ругая себя за малодушие.
Тем временем, Антон закончил свой разговор и вернулся к приятелю:
– Всё, порядок! Завтра утром сюда за нами «тачка» подъедет. А потом тебя доставят, куда скажешь: хочешь – обратно сюда, а хочешь – домой. Вот: я же говорил, что он захочет её посмотреть!
Макс осторожно поинтересовался:
– А ты ему сказал, что шинель не продаётся?
Антон изобразил на лице спокойную уверенность:
– Само собой: обижаешь! Я вообще, с этого и начал.
Приятели вернулись к мангалу. Даша принесла сюда же пластиковое ведёрко с купленной вскладчину и замаринованной по всем правилам бараниной.
Вскоре над раскалёнными углями заволновался горьковатый, ароматный дымок.
*Первое утро нового года занималось медленно, словно и оно катастрофически не выспалось.
Ещё ночью небо стало затягиваться облаками, посыпался мелкий снежок, ещё усилившийся к утру, и почти полностью укрывший следы несколько часов назад отшумевшего торжества.
Снег стыдливо запорошил обгоревшие ошмётки большого салюта, вытоптанную и усыпанную мелким мусором площадку перед крыльцом, выставленные на террасу бутылки из-под шампанского.
Макс и Даша, поеживаясь и позёвывая, вышли на свежий морозец. Оглядевшись по сторонам, он пробурчал озадаченно:
– Да уж: повеселились! Если бы не снег, вообще была бы труба!
Он ещё раз окинул взглядом двор и крыльцо:
– Нужно будет потом приехать – убраться как следует. А то дед или мать увидят – убьют!
Он замолчал, как будто вспомнив вдруг что-то важное, потом смущённо добавил:
– Ты тогда поезжай со всеми. А мне с Антоном нужно тащиться – шинелью, которую я тебе показывал, один его знакомый интересуется.
Даша смахнула перчаткой снег с деревянных перил, сказала встревоженно:
– А это ничего: может, тебе отказаться?
Макс с досадой поморщился:
– Да неудобно как-то: вчера вот пообещал сдуру! Ты же знаешь: если он чего задумал, дешевле согласиться, чем отказывать!
Макс поёжился от поднявшегося ветерка, с прищуром взглянул на небо:
– Вроде и времени уже много, а всё какой-то сумрак никак не рассеется!
Даша, с ходу подхватывая его слова:
– Это, как у Пастернака, помнишь: «Светало, но не рассвело»?
Он медленно кивнул, как будто напряжённо думая о чём-то другом:
– Ага, точно…
Макс прошёлся по двору, зачем-то оглянулся, потом недовольно посмотрел на безмолвные окна:
– Ну всё, хватит уже: пора будить это лежбище!
Он открыл входную дверь, протяжно и громко крикнул:
– По-о-о-дъём!
Внутри дома зашевелились; кто-то крикнул недовольным сонным голосом:
– Эй ты, Максимилиан: дверь закрой, а?
Услышав какой-то шорох у себя за спиной, Макс оглянулся и увидел Дашу. Она стояла возле забора по колено в снегу, глядя на каких-то мелких пташек, с тонким попискиванием сновавших в заснеженных зарослях облепихи. Он вопросительно окликнул её, и Даша, разрумянившись и переводя дух, начала пробираться обратно. Выйдя из сугроба и отряхивая варежкой налипший снег, она сказала тихо, с восхищением в голосе:
– Смотри: это корольки! Красивые птички, правда?
Она отвела взгляд от забора, и на её лицо вдруг опустилась тень лёгкого беспокойства:
– Знаешь, у меня из головы всё не выходит эта ваша поездка. Может тебе как-нибудь отказаться?
– Мне самому это всё как-то… – Макс оборвал фразу и насупился. – Но и отказываться уже не комильфо.
Он ненадолго задумался и снова повернулся к Даше:
– Да ладно: всё будет нормально! Ты поезжай, а я вернусь, и сразу тебе позвоню!
*Макс с Антоном сидели возле погасшей печки. Все уже уехали; усталый дом медленно приходил в себя после шумного многоголосья, громкой музыки, хлопков петард и салюта.
Макс проверил, заперты ли окна, плотнее задвинул заслонку печи, положил рядом с собой большой пластиковый пакет с шинелью. Ему явно было не по себе, но он изо всех сил старался не показывать этого.
У Антона зазвонил телефон:
– Алло! Да-да готовы: уже идём!
Приятели вышли из калитки к сверкающему чёрным лаком «Субару».
Антон поздоровался за руку с водителем, представил их с Максом друг другу, и привычно сел на переднее сиденье рядом с водителем.
Макс с пухлым пакетом в руках расположился сзади, и «Субару» резво рванул с места, сбивая снег с сугробов по краям сонных обочин.
Из кондиционера струилось мягкое тепло, а он сидел, нахохлившись какой-то странной, взъерошенной птицей, крепко держа пакет на коленях.
Впереди негромко разговаривали, и о чём-то вместе смеялись. Макс же по-прежнему чувствовал смутное беспокойство, и так же тщетно пытался его унять.
Минут через сорок он начал клевать носом – сказывалась беспокойная и почти бессонная ночь.
А вскре и вовсе уснул, крепко ухватив пакет обеими руками и навалившись на него так, словно боялся, что шинель на ходу вырвут из его расслабленных рук. Разбудил его весёлый голос водителя:
– Просыпайся, приятель: приехали!
Глава II
Макс встряхнулся и огляделся. Машина стояла у кованых ворот богатого трёхэтажного особняка.
Было видно, что Антон чувствует себя здесь совершенно свободно. Он небрежным жестом подозвал Макса ближе к двери, и уверенным движением нажал кнопку видеозвонка.
На сигнал откликнулся низкий медленный голос: «Да, охрана слушает!» Антон подвинулся к центру двери:
– Здравствуйте, Михал Иваныч; это я!
Спустя секунду замок щёлкнул, и приятели вошли в дом. Антон провёл Макса в просторную, богато обставленную комнату, где их приветливо встретила стройная, улыбчивая девушка:
– Александр Александрович будет через десять минут. Что-нибудь желаете: кофе, коньяк, коктейль?
Антон сел в кресло, и жестом пригласив Макса сделать то же самое, лениво сказал:
– Спасибо, Марина; с праздником! Нам бы кофейку покрепче: а, Макс?Макс молча кивнул. Марина принесла сахар, две чашки крепкого кофе, и куда-то ушла.
Макс наклонился к Антону и почему-то спросил его шёпотом:
– Где это мы?
Антон, подавив лёгкую зевоту, сказал будничным тоном:
– Ты ещё не понял? Рублёвка…
*Пытаясь унять волнение и не зная, чем себя занять, Макс начал рассматривать детали обстановки комнаты, где они оказались.
Она производила впечатление кабинета какого-нибудь академика из прошлых времён: дубовый паркет, массивный стол с мраморной столешницей, широкие кожаные кресла.
Макс попытался представить, что он здесь живёт, но от этого ему почему-то сделалось ещё хуже. «Нельзя никуда вот так, с недосыпу, ездить!» – с досадой сказал он себе самому: «Дурак, что повёлся!»
Но вот дверь отворилась, и в комнату вошёл, по-кошачьи ступая, подтянутый мужчина лет шестидесяти, – благожелательный и вальяжный. Несомненно, это и был хозяин, – тот самый полумифический Сан Саныч.
Ребята поднялись: Макс быстро вскочил, а Антон поднялся врастяжку, на ходу разминая спину и плечи. Сан Саныч по очереди пожал им руки: Максу показалась странной такая манера здороваться.
Он протягивал руку, но не сжимал пальцев, как будто обволакивая ладонь визави, и держа её так несколько секунд.
Сан Саныч неторопливо сел в одно из кресел и жестом пригласил ребят пересесть напротив себя.
– Ну, что же, – сказал он мягким, как будто подкрадывающимся тоном. – Покажите-ка эту вашу шинель!
Макс, как загипнотизированный, достал её из пакета и развернул во всю ширину.
Сан Саныч взял старое сукно на ладонь, как берут дорогие меха, и принялся внимательно его изучать, переходя от швов к пуговицам и обратно неторопливым прищуренным взглядом.
Он водил ладонью по ткани, долго рассматривал воротник, рукава и подкладку. По его лицу было видно, что этим осмотром он явно доволен.
Наконец, он положил шинель себе на колени и поднял на Макса безмятежный, с плавающими в нём льдинками взгляд:
– Так как вы говорите, зовут вашего деда?
– Куликов Николай Иванович, – ответил Макс с неприятной самому себе готовностью.
Сан Саныч удовлетворённо кивнул:
– Да, верно: в списке сотрудников МГБ, дежуривших тогда на даче в Кунцево, такой человек значится.
Он снова развернул перед собой шинель:
– Да, сукно довоенного образца, середины-конца двадцатых годов: рисунок вполне читаемый. К сожалению, нет никаких надписей или ярлычков, но без сомнения, вещь подлинная.
Он посмотрел на приятелей строгим взглядом учителя:
– Вот, посмотрите-ка на рукава: видите разницу? На правом сукно по кромке заметно потёрто, а вот на левом рукаве оно, как у редко надеваемой вещи. Понимаете, почему?
Приятели дружно отрицательно покрутили головами; Сан Саныч покровительственно им улыбнулся:
– Всё очень просто: Сталин был... сухорукий! Левая рука у него была много слабее правой и хуже слушалась. Потому-то он довольно редко ею пользовался, предпочитая держать за отворотом шинели. В результате, левый рукав так сохранился, хотя шинели – а это хорошо видно – уже скоро сто лет!
