Полная версия:
Александр Пист 117
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Подсчитываю пакеты в ящике на глаз. Двенадцать воды, восемь концентрата. Не много. И это всё, что у меня есть прямо сейчас.
Концентрат не трогаю — рано. Желудок ещё не готов к твёрдому, даже к такому условно твёрдому. Чуть позже.
Сажусь прямо на пол, прислонившись к стеллажу. Фонарь кладу рядом, он светит в стену. В скудном жёлтом пятне вижу собственные руки — бледные, со слегка синюшным оттенком ногтей, с мелкой дрожью, которая почти прошла. Руки как руки. Ничего примечательного. Никаких шрамов, никаких характерных мозолей, никаких следов работы, которая могла бы что-нибудь рассказать о том, кем я был.
Но я знаю физиологию крионики.
Значит, я был кем-то, кто это изучал.
Это, по крайней мере, уже что-то.
Делаю последний глоток из второго пакета и убираю пустые в сторону. Порядок — это правильная мысль. Если есть вода и есть паёк, и если я знаю, как аккуратно расходовать и то и другое — я проживу достаточно, чтобы разобраться, что дальше.
Дальше — это большой вопрос. Но сначала надо встать.
* * *
Задраиваю люк аварийного отсека за собой — нащупываю штурвальный замок в темноте, как будто делал это тысячу раз, поворачиваю до щелчка. Привычка, инстинкт, мышечная память откуда-то из до-криосонного прошлого. Не важно. Важно, что замок встал.
Главный коридор хвостовой секции встречает меня тусклым оранжевым светом.
Не светом, если честно — полосами у самого пола, через каждые три метра, аварийная разметка. Они не освещают пространство, они намекают на него: вот пол, вот направление, вот примерный контур стен. На метр-полтора поднимаются тени, а дальше — ничего. Темнота начинается резко, как граница, и уходит вперёд вместе с коридором в то, что я ещё не успел назвать никак.
Стою у люка, давая глазам привыкнуть. Давать им нечего — больше оранжевого не прибавится.
Иду.
Под подошвами — рифлёный металл, противоскользящий, и чувствую его рисунок через тонкую подошву. Холод поднимается снизу, в ботинки, в подъёмы стоп. Наверное, я нашёл ботинки в аварийном отсеке, наверное, они мне впору. Не помню. Много чего не помню.
Гул.
Он был со мной с самого начала, с первой секунды после капсулы, но только сейчас, в коридоре, слышу его по-настоящему — корабль дышит. Низкий, почти инфразвуковой тон, который не столько слышишь, сколько ощущаешь в грудине, в костях. Системы жизнеобеспечения, вентиляция, теплообмен — что-то огромное и живое существует в переборках вокруг меня, перегоняет воздух и тепло, поддерживает температуру в диапазоне, при котором я не умру в течение ближайших часов. Благодарю. Кого — непонятно.
Иду дальше.
Один. Два. Три.
Считаю шаги. Не потому что это даст мне какую-то полезную информацию — длину коридора в метрах я и так примерно понимаю из того, что видел, когда шёл к аварийному отсеку, — просто потому что считать лучше, чем не считать. Пока считаю, голова занята. Пока голова занята, не нужно думать о том, что думать-то и не о чем.
Сорок. Сорок один. Сорок два.
По обе стороны коридора — закрытые переборочные люки. Одинаковые. Через каждые, примерно, восемь метров. Ни маркировки, ни огней, ни признаков того, что за ними что-то живёт. В оранжевом полусвете они похожи на зубы — ровные, тупые, закрытые.
Сто. Сто один.
Я ожидал, что коридор кончится. Дойдёт до переборки, разветвится, упрётся в шлюз. Что-нибудь. Но он шёл дальше, и оранжевые полосы у пола уходили вперёд, теряясь в темноте через двадцать-тридцать метров — не потому что они гасли, а потому что расстояние само по себе было достаточным, чтобы их поглотить.
Двести. Двести один.
Рёбра переборок медленно проплывают мимо. Гул чуть меняет высоту — или это мне кажется. Воздух здесь пахнет по-другому, меньше озона, больше металла и чего-то старого, как будто корабль хранил этот воздух долго, очень долго, и я дышу чужими запасами.
Триста.
Ноги начинают чувствоваться. Тело ещё не доверяет себе после капсулы — мышцы работают, но не так, как должны. Небольшое запаздывание между решением и движением, как будто нервная система заново учится, что у неё есть конечности. Я замедляюсь, но не останавливаюсь.
Четыреста. Четыреста один. Четыреста два.
Коридор не кончился.
Пятьсот.
Останавливаюсь.
Передо мной — темнота, точно такая же, как та, из которой я вышел. Позади — темнота, в которой где-то за спиной угадывается оранжевый отсвет у пола. Справа и слева — закрытые люки. Коридор уходит вперёд ещё на неопределённое расстояние, и у меня нет никакого способа узнать, на какое именно, не идя туда.
Пятьсот шагов. Примерно четыреста метров, если шаг около восьмидесяти сантиметров. Почти половина километра — и это хвостовая секция. Одна секция из неизвестного количества.
Стою.
Металл вокруг меня огромен — не в смысле архитектуры, не в смысле впечатляющего вида, а в смысле чистой бессмысленной цифры. Здесь должны быть люди, много людей, чтобы это имело смысл. Экипаж, техники, навигаторы, какой-нибудь буфет с плохим кофе. Вместо этого — я, оранжевые полосы и гул в переборках.
Тишина сильнее темноты. С темнотой я как-то договорился за последние часы — темнота просто отсутствие фотонов, с ней можно работать. Но тишина — она не отсутствие звука, потому что гул никуда не делся. Это отсутствие других голосов, других шагов, случайных звуков чужого присутствия. Тишина — это когда единственный звук, который делаешь ты, — это твоё дыхание, и ты его слышишь слишком хорошо.
Слышу своё дыхание. Слишком хорошо.
Открываю рот.
— Меня зовут сто семнадцать.
Голос выходит хриплым, негромким, как будто голосовые связки тоже отходят от криосна и ещё не определились, стоит ли работать в полную силу. Слова — нормальные слова, русские, произношу их без усилия, значит, язык у меня есть, хотя бы один. Хорошо.
Эхо уходит в металл.
Не возвращается.
Коридор слишком большой для эха — или стены поглощают звук, или расстояние убивает его прежде, чем он успевает отразиться. Слова просто уходят, растворяются где-то между переборками, и остаётся только то, с чего я начал: гул, холод, оранжевые полосы у пола.
Стою ещё немного. Гул идёт снизу, из-под ног, из самой конструкции — равномерный, безразличный, как дыхание чего-то, которому нет до меня никакого дела.
Потом разворачиваюсь и иду обратно — не потому что там лучше, а потому что там хотя бы есть вода и закрытый люк, который я умею задраивать.
Сто семнадцать. Меня зовут сто семнадцать. Я иду по кораблю, который слишком большой для одного человека, и это пока всё, что я знаю.
Глава 2
Глава 2. Корабль дышитТри пакета аварийного пайка лежат в ладони, лёгкие, как обещания. Двадцать четыре пакета всего. Я считаю их вслух, словно цифры могут стать якорем в этом плавучем мире металла и тени. Два в день — двенадцать дней. Двенадцать дней до того момента, когда голод перестанет быть абстракцией. Я произношу срок шёпотом, и он растворяется в гуле вентиляции, не оставляя эха.Коридор тянется вперёд, упрямый и бесконечный, словно кто-то вытянул пространство между двумя точками и забыл его сжать обратно. Аварийное освещение режет темноту полосками кровавого света — каждые двадцать шагов вспышка, потом снова сумрак. Мои глазы привыкают к этому ритму: свет, тьма, свет, тьма. Как дыхание. Как пульс кого-то, кто спит слишком долго.Гул систем жизнеобеспечения — низкий, ровный, почти телесный. Давление нормальное. Воздух сухой, холодный, градусов шестнадцать. Я чувствую его на коже, как прикосновение чужой руки: нейтральное, безучастное, но неотъемлемое.Я иду быстро. Слишком быстро. Проверяю двери — ладонь на панели, взгляд внутрь, шаг дальше. Первые три отсека пусты. Технические. Мир из труб и кабелей, мёртвый металл, не дышаший. Четвёртый заперт. Панель мигает красным, как рана, и я отмечаю это мысленно: вернуться.Ушиб в боку напоминает о себе при каждом вдохе. Я дышу мелко, экономно, словно воздух — валюта, которую нельзя тратить впустую. Корабль давит масштабом. Триста метров — и ничего не изменилось. Те же переборки, те же тени, тот же запах ржавчины и холода. Я иду, и мои шаги звучат одиноко, словно я — единственное живое существо в организме, который забыл, что такое жизнь.Но тело помнит. Тело знает, как обыскивать помещения — углы, слепые зоны, панели вместо ручек. Откуда? Я не знаю. Это третья вещь, которую я умею без объяснения. Первая — дышать. Вторая — читать. Третья — искать. Искать что? Еду. Воду. Ответы. Себя.Гул меняется.Не резко — нет. Это едва уловимый сдвиг, как будто корабль, этот спящий левиафан, сделал вдох. Потом из переборки прямо надо мной раздаётся голос. Спокойный. Без интонации вопроса, без приветствия — просто констатация, холодная, как металл:— Пассажир активен. Зафиксировано перемещение в секторе F.Я замираю.Первая реакция — не страх. Злость. Злость на себя за то, что вздрогнул, что мои пальцы сжались на пакетах с пайком, что сердце ударило чаще. Я оглядываюсь: никого. Голос идёт отовсюду сразу — из динамиков в переборке, из потолка, из пола, из самого воздуха. Он настолько равномерный, настолько вездесущий, что кажется, будто говорит не машина, а сам корабль. И я не сразу понимаю, откуда он, потому что звук не имеет источника — он просто есть.Я открываю рот. Первое слово с момента пробуждения. Голос мой — хриплый, сухой, чужой, словно принадлежит кому-то другому, кто жил во мне давно и умер, не успев ничего сказать:— Кто здесь?Ответ приходит мгновенно. Без паузы. Без колебания:— МГКВЕ 117-9900АА, Veridian Express, грузовой класс. Бортовая управляющая система.Тон ровный. Почти скучный. Словно кто-то зачитывает инвентарную ведомость. Я стою в коридоре и смотрю на переборку, из которой, как мне кажется, исходил голос. Я не один. И я не могу решить — хорошо это или нет. Потому что одиночество — это стена, за которой ты хотя бы знаешь, что никто не придёт. А теперь стена треснула, и за ней — не свет, а ещё одна темнота.Я начинаю с практического. С того, что можно сосчитать, измерить, удержать в руках. С цифр, потому что цифры не лгут — или лгут предсказуемо.— Сколько людей на борту?— Один.— Кроме меня.— Один.Пауза. Моя. ИИ не торопится, не уточняет, не спрашивает, понял ли я. Он просто ждёт. Или не ждёт — просто существует, включённый, бдящий, бессмертный.— Запасы?— Продовольственные рационы в камбузе секции C. Расчётный срок — четыре года три месяца при одном потребителе. Вода — регенерационный цикл, замкнутый. Потери минимальны.Я мысленно отмечаю: это не аварийный корабль. Это корабль, который кто-то снарядил. Рассчитал. Подготовил. Четыре года — это не случайность. Это срок, выбранный кем-то, кто знал, что здесь окажется один человек. Или один кто-то.— Курс?— Навигационные координаты не заданы. Корабль находится в режиме дрейфа. Сенсоры внешнего пространства требуют калибровки.Тот же ровный тон. Как будто он говорит о температуре воды или давлении в трубопроводе. Как будто дрейф — это норма, а не медленная смерть в пустоте между звёздами.— Как давно дрейфуем?ИИ называет цифру. Я молчу. Цифра висит в воздухе, тяжёлая, как камень, и я чувствую, как она давит на грудь, на рёбра, на то место, где ушиб. Несколько секций света мелькают мимо, пока я стою неподвижно, считая в уме. Считая годы. Считая то, что невозможно осмыслить.— Системы жизнеобеспечения?— Стабильно. Ресурс реактора достаточен.Я говорю вслух, проверяя, слышу ли я сам себя:— То есть я не умру сегодня.— Вероятность летального исхода в ближайшие семьдесят два часа — менее одного процента.Я не знаю, смеяться или нет. Смех — это звук, который требует компании, чтобы стать настоящим. А здесь он просто растворится в гуле вентиляции, как и всё остальное.Я спрашиваю прямо. Не «кто здесь был до меня», не «что это за корабль», не «почему я здесь». Именно это — потому что это единственный вопрос, который имеет значение. Всё остальное — детали. А детали можно собрать позже, если знаешь, кто их собирает.— Кто я?Пауза.Первая за весь разговор. Маленькая, едва уловимая — но я замечаю её. И то, что замечаю, беспокоит. Потому что машина, которая считает вероятности смерти и перечисляет запасы, не должна колебаться. А она колеблется. Или притворяется, что колеблется. И я не знаю, что хуже.— В базе данных есть запись о пассажире в капсуле 117. Доступ к личным данным ограничен протоколом конфиденциальности Veridian Express. Для разблокировки требуется авторизация.— Как авторизоваться?— Биометрическая идентификация или код доступа.Я прикладываю ладонь к панели. Свет мигает — один раз, два, три. Потом:— Биометрия не совпадает ни с одной записью в системе.— Переспрашиваю.— Биометрия не совпадает ни с одной записью в системе.Те же слова. Тот же тон. Без трепета, без сожаления, без намёка на то, что это значит. Я стою в коридоре, и моя ладонь всё ещё прижата к металлу, и я понимаю: корабль знает. Он знает, кто я, откуда я, почему я здесь. И он не скажет.— Ты знаешь, кто я?— У меня есть данные. Доступ к ним ограничен.Разница между «не знаю» и «не скажу» — огромная. Она пропасть. Она бездна между двумя словами, и я стою на краю, глядя вниз. Я это слышу. И он знает, что я слышу.Я меняю тактику. Перестаю спрашивать о себе — начинаю спрашивать о корабле. О металле, о трубах, о звёздах, о чём угодно, что не касается меня. ИИ отвечает охотно. Детально. Точно. Без пауз. Словно корабль — это безопасная территория, а я — опасная.Я отмечаю про себя: есть темы, где он говорит, и темы, где молчит. Граница проходит ровно там, где начинаюсь я.— Как давно ты один на корабле?ИИ называет срок. Тот же, что и срок дрейфа. Совпадение? Или причина?— Тебе не скучно?Абсурдный вопрос. Я сам это понимаю, ещё до того, как произношу. Скука — это человеческое, мясное, химическое. Машины не скучают. Машины просто работают. Но ИИ не отвечает «я не испытываю скуки». Он говорит:— Это нетипичный вопрос для данной ситуации.— Что типично?— Стандартные запросы пассажиров после пробуждения: курс, время в пути, статус груза.— Я не спросил ни одного из них.Пауза. Короткая, но она есть.— Нет. Не спросил.— У тебя есть имя?— Полное обозначение: Бортовая управляющая система МГКВЕ 117-9900АА, версия 4.7.1.— Это не имя. Это номер. Я сам знаю, как это работает.Пауза. ИИ не возражает. Не соглашается. Просто молчит, и в этом молчании — что-то новое. Не пустота. Присутствие.Я иду дальше — в сторону секции C, где камбуз. Голос сопровождает меня, переключаясь между динамиками по мере движения. Спереди, сзади, сбоку — всегда рядом, всегда в шаге. Я разговариваю с кораблём. И корабль разговаривает со мной. Это странно. Это ненормально. Это единственное, что у меня есть.Камбуз секции C — большой. Рассчитан явно не на одного человека: длинные столы, закреплённые к полу, словно кости скелета; стойки с рационами в вакуумной упаковке, аккуратные, безмолвные, как гробницы; регенератор воды с тихим рабочим гулом, который напоминает дыхание спящего. Освещение здесь другое — не аварийное красное, а рабочее, белое, холодное. Я щурюсь, и на мгновение мир становится слишком ярким, слишком настоящим.Я вскрываю первый рацион. Не аварийный концентрат — нормальный паёк. Что-то вроде каши с белком, тёплое после регенератора, пахнущее чем-то, что я почти помню. Ем медленно, стоя у стойки, потому что садиться — значит признать, что это место станет моим. А я ещё не готов признавать ничего.ИИ молчит. Впервые за долгое время. И я замечаю это молчание, как замечают отсутствие звука в тишине — оно громче, чем любой шум.— Почему замолчал?— Приём пищи. Не требует сопровождения.— Требует.Пауза. Длиннее обычного.— О чём говорить?— О чём угодно.Это первая просьба о разговоре ради разговора. Не ради информации. Не ради выживания. Не ради ответов. Просто — чтобы кто-то говорил, пока я ем. Чтобы звук заполнил пустоту между мной и стенами. Чтобы я не был один в этом огромном, дышащем металле.ИИ начинает. Не о технических параметрах — о маршрутах. О звёздах, которые МГКВЕ 117-9900АА прошёл за годы службы. Называет системы, расстояния, даты. Голос ровный, монотонный, но в этом перечислении — что-то другое. Что-то, что похоже на рассказ. На воспоминание. На то, как человек перечисляет имена тех, кого потерял.Я слушаю и ем. Это почти нормально. Почти.Я заканчиваю, смотрю на пустой отсек камбуза и думаю: он знает. Данные есть. Доступ закрыт. Это не случайность и не техническая проблема — это решение. Чьё-то решение, принятое до меня, до моего пробуждения, до моего рождения. И я — часть этого решения, даже не понимая его.Я засыпаю прямо здесь, за столом. Голова на скрещённых руках, щека прижата к холодному металлу. Последнее, что слышу — ровный гул систем и голос ИИ, который продолжает перечислять маршруты. Как будто ему не всё равно, слушают его или нет. Как будто он говорит не потому, что должен, а потому что может. Потому что это единственное, что у него тоже есть.И в полусне, в том месте, где реальность размывается, я думаю: может быть, мы оба — пленники этого корабля. Может быть, он тоже ищет. Может быть, он тоже не знает, кто он, и прячется за номерами и протоколами, потому что правда — это пропасть, в которую страшно смотреть.Гул становится тише. Голос становится дальше. Я падаю в сон, как падают в воду — медленно, сопротивляясь, и всё-таки падая.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
