Александр Игоревич Ольшанский Спичрайтер

В тот памятный вечер, затопив камин – даже не для красоты, а от зябкой сырости в садовом домике, – они с Борисом устроились в креслах. Пламя отбрасывало прыгающие тени на стены, заставленные стеллажами с книгами. Борис Ильич налил на «два пальца» домашнего коньяку, они чокнулись молча, выпили. Тепло бренди и тепло огня медленно запускали мысли и готовили приятелей к неторопливой беседе.

Лев поведал своё тошнотворное воспоминание о том мире, в который его когда-то льстиво приняли из журналистов сразу в писатели. О литературных генералах на всех этих презентациях, юбилеях и премиальных советах. Их велеречивые тосты, их дружеские объятья, густые, лоснящиеся, с лобызаниями в духе застойного политбюро – при встрече. И та жестокость, мелкая и липкая, с которой они за глаза, в кулуарах, обливали друг друга ушатами помоев: «бездарь», «продажная душа», «графоман». Этот двухслойный мир – показного панибратства и подлинной гнили – всегда вызывал у него физическое отвращение, ощущение, что он застрял в душном зале, где все врут, и все знают, что все врут, но продолжают ритуал, потому что иначе рухнет вся эта карточная пирамида из гонораров, грантов и членских билетов. Именно от этого лицемерия, густого, как испорченный клей, он когда-то и сбежал в «чистую» профессию спичрайтера. Ирония судьбы: оказалось, бежал в соседний зал того же самого театра абсурда, просто там декорации были строже, а ложь – системнее.

Они сидели у дерзко полыхающего камина, и постепенно преграда – между писателем, укоренённым в тихой, почти монашеской преданности слову, и прожжённым московским «журналюгой», знающим цену каждому слову на чёрном рынке мнений, – таяла. Растворялась в тепле обстановки, в гипнотизме пламени, пожиравшего не просто берёзовые и сосновые поленья, а само время, возвращая их в какую-то общую, ещё не разделённую точку юности, где оба верили, что правда – это нечто большее, чем просто удачно подобранная формулировка.