- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Александр Ницберг Стихи
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Александр Ницберг
Стихи
Искусство превращений
Не избегай превращений. Огнем восхитись ненасытным,
хоть исчезает в нем вещь, чередой перемен дорожа;
дух владеет землей и слывет божеством любопытным,
перемещенье любя в средоточьи живом чертежа.
Райнер Мария Рильке (пер. В. Микушевича)
Поэзия Александра Ницберга – редкий случай, когда русская и немецкая поэтические традиции не просто встречаются, а сплавляются в единый голос. В этой книге немецкий оригинал и русский перевод идут рука об руку, и читатель может видеть, как на перекрёстке двух языков рождается лирическое высказывание, в котором звук, эмоция, миф и философия неотделимы друг от друга.
Первый раздел – тридцать стихотворений, и все они восьмистишия, написанные четырёхстопным ямбом. Этот единый формат создаёт особый ритм чтения: каждое стихотворение – как короткий выдох, вмещающий целый мир. Но в последнем стихотворении, «Быть побеждённым, побеждённым», происходит сбой: размер сохраняется, однако меняется последовательность мужских и женских окончаний. Так на чисто формальном уровне ставится точка в цикле – и одновременно задаётся его смысловой итог, где победа и поражение парадоксально уравнены.
Музыкальная плоть этих стихов завораживает. Повторы набирают силу и красоту:
Когда же дымка нежно-нежно
в снег белый-белый, как фарфор,
замерзнет…
Ассонансы и аллитерации создают ту самую звукопись, которая и есть поэзия в её прямом, телесном смысле. Сама материя стиха осознаётся здесь как дыхание:
С дыханьем вылетевший шепот
вернулся вдохом вновь ко мне
прошелестевшим шелком…
Эта музыкальность – одновременно русская, пастернаковская:
Это – круто налившийся свист,
Это – щёлканье сдавленных льдинок,
Это – ночь, леденящая лист,
Это – двух соловьёв поединок.
– и немецкая, восходящая к звенящей фонетической точности Райнера Рильке.
Мифы для Ницберга – не декорация, а оптика. Нарцисс ненавидит собственное отражение и приказывает: «Забудь». Актеон, подсмотревший божественное, обращён в оленя и отдан «скулящей своре». Превращение Дафны в лавр пережито изнутри, как укрытие и утрата одновременно – здесь слышен Мандельштам с его эллинизмом, чувством слова как живой плоти культуры.
Но искусство превращений не ограничивается у Ницберга только мифологическими сюжетами. Само слово здесь находится в состоянии постоянного движения. Автор виртуозно использует игру слов не как декоративный прием, а как алхимический процесс: благодаря аллитерациям и скрытым созвучиям одно понятие на глазах у читателя перетекает в другое. Это звуковая магия, где фонетика управляет смыслом, а игра слов становится инструментом преображения реальности. И когда лирический герой хочет ускользнуть от любой определённости, он прячется в языковую игру: «в миф перьев, в чешуи былину» – здесь сама речь становится оборотнем.
Отсюда же – загадочная непроницаемость сфинкса («Будь сфинксом ты») и прямой поклон Эдгару По:
О вóроны, почто, почто вы
украсили моё окно? /…/
ваш клюв мой вечный Nevermore.
В этом поэтическом космосе есть место и отчаянию. Любовь может обернуться смертельной игрой: «Раскинув лапки, паучиха…». Между лирическими героями пролегает «огромный путь». Ирония доходит до горькой бравады:
Смелей же! Раз уничтожаешь,
не медли, нежность не щади.
Смерть входит в стихи как «гостья из свинца». Эта готовность смотреть на самое тёмное заставляет вспомнить экспрессионистскую предметность Готфрида Бенна и его поэтическую анатомию.
Но тьма у Ницберга никогда не остаётся без противовеса. Рядом с ней – слияние с миром:
Взгляни: струятся в мир с надеждой
моей руки пять синих вен
волною синевы безбрежной…
Рядом с ней – упоение страстью, когда даже море затихает, «мерцая близ холодных скал».
Два последних стихотворения цикла образуют философскую пару. «Забудь все имена и дали» говорит о том, что всё взятое богами – не более чем «отблеск вечности», игра «во что-то иль ничто», антитеза, в которой нет окончательной правды. А в финальном «Быть побеждённым, побеждённым» победа содержит в себе поражение, поражение – победу, и именно в этом парадоксе – полнота переживания.
Второй раздел, «Венец творения» (1996), – венок сонетов, где слово передано Фаусту и Мефистофелю. Мефистофель здесь – провокатор, холодный и трезвый, он проговаривает то, о чём Фауст боится думать. Фауст же – заблудшая душа, мечущаяся между бунтом и жаждой прощения. Их диалог идёт по кругу, как того требует форма, и в этом кружении – сама суть фаустовского сознания, не способного ни принять мир как есть, ни окончательно от него отречься. Магистральная строка «Кто пить из битой чаши станет?», открывающая и замыкающая цикл, звучит как вопрос, на который не даётся ответа – и сама эта неразрешимость оказывается единственно возможной позицией. Этот жаркий спор с небом, этот поиск опоры в боли, которая «для ума – ученья клад», рифмуется с мучительными парадоксами Джона Донна, у которого земное и небесное сплавлены в острый метафизический узел.
Александр Ницберг написал эти стихи по-немецки. Юлия Тележко сделала их русскими. Два голоса звучат в унисон – и это, быть может, главный сюжет книги: поэзия способна преодолеть любой разрыв, любой «огромный путь» между языками, культурами, между светом и тьмой, между победой и поражением, между душой и Богом.
NARZISS
НАРЦИСС
1.
Zwei Schatten gingen durch die Straßen,
von scharfen Brisen angeweht.
Wobei sie alles rings vergaßen ‒
war es schon früh? War es noch spät?
Wobei sie alles rings verließen ‒
war es noch Wien? Oder schon Wahn?
So, angeweht von scharfen Brisen,
wurden zwei Sonnen aufgetan.
1.
Пустились тени две в дорогу,
их резкий ветер обдувал.
Всё позабыли понемногу.
Их час прошел? Их час настал?
Всё оставляли за собою.
Уж Вена иль ещё вина?
Так были в резком ветра вое
два солнца явлены сполна.
2.
Ich sog ‒ ein Fisch ‒ an deinen Lippen
nach Luft, nach Luft. Und rings die See,
sie schwieg. Es ragten kalte Klippen,
und Möwen wimmerten so weh.
Die Stille zog sich immer dichter
zusammen ‒ eine starre Schicht.
Da liefen feurig rote Lichter
über dein eisiges Gesicht.
2.
Как рыба жадно воздух ищет –
твои я губы целовал.
И даже море стало тише,
мерцая близ холодных скал.
И только чаек крик печальный.
В тиши застывшей мы одни.
Твой лик замерзший и хрустальный
залили красные огни.
3.
Sieh meine Hand: Fünf blaue Venen ‒
sie rinnen in die Welt hinaus,
um sich darinnen auszudehnen
mit jeder Welle ihres Blaus.
Sie wollen alles rings erfrischen,
plätschernd durchpulsen mit Genuß,
ihr himmelblaues Blut vermischen
mit deinem roten Sonnenkuß.
3.
Взгляни: струятся в мир с надеждой
моей руки пять синих вен
волною синевы безбрежной,
чтоб расширяться в нем взамен.
Дрожа, плескаясь и ликуя,
они желают освежать,
с твоим столь алым поцелуем
лазоревую кровь смешать.
4.
Du spreizt die Arme, kleine Spinne,
und schwingst die Beine, wenn du tanzt,
spritzt Gift den Männchen in die Sinne,
die du entmachtest und entmannst,
und starrst sie an mit Riesenaugen,
dringst bis ins Mark und saugst dich fest,
um sie nach Laune auszulaugen,
und läßt die Larven leergepreßt.
4.
Раскинув лапки, паучиха,
танцуешь, ножками крутя,
свой распыляя яд так лихо,
ты всех самцов скопишь, шутя.
Раскрыв огромные глазищи,
устраиваешь свой фуршет,
чтоб соки высосать из пищи
оставив лишь сухой скелет.
5.
Wie haucht man einem schönen toten
hautüberzogenen Gebein,
in süßer Fäulnis hingeboten,
versengend heißen Atem ein? ‒
Es wird verschrumpeln und verschmoren
um seinen hohlen schwarzen Kern,
zu Staub verlodern, wo verloren
ihm ging der blaue Morgenstern.
5.
Как в эти дивные мне кости,
что, в сладком тлении гния,
расположились на погосте,
вдохнуть дыхание огня? –
Они ж обуглятся, сжимаясь,
вкруг черного ядра тогда.
Истлеют в прах, где потерялась
их предрассветная звезда.
6.
Ich will dein zartes Wachs durchleuchten,
es läutern ‒ daß es neu sich fügt ‒
von allen Wehn, die es verseuchten,
von dem, was trübt, von dem, was trügt,
das tote Feuer zu entfachen,
behauchen dich mit warmer Glut,
trauernd erwarten das Erwachen
des Gottes, welcher in dir ruht.
6.
Хочу твой нежный воск расплавить,
очистить и соединить,
твою печаль и боль убавить,
и мрак и страх твой погасить.
Чтоб твой огонь могуче взвился,
свой жар отдам твоей судьбе,
мечтая, чтобы пробудился
тот Бог, что кроется в тебе.
7.
In einem See mit sanftem Wasser
sah ich auf einmal den Narziß.
Und was er sah, war ich. Und was er
gesehn, versagte er ‒: Vergiß.
Und ich vergaß, was er gesehen:
ich selbst mich selbst. Der Blick war blank.
Die Welt samt ihren sanften Seen.
Versiegte. Und auch er versank.
7.
Я в тихом озере увидел
Нарцисса, тот узрел меня.
Но он мой лик возненавидел,
сказал: забудь. Себя кляня,
я позабыл его виденье,
забыл себя. Взгляд стал пустым.
И мир исчез в одно мгновенье
и тихий пруд, и он. Как дым.
8.
Am Grund die Hände. Jeder Finger
bewegte sich im Wellenlauf.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.