Александр Мельников Корень Зла

Трактат Гая Юлия Фабиана, записанный в консульство Домициана в год, когда Рим забыл, что такое страх, и вспомнил, что такое ужас

Глава 1. Дождь над Форумом

Рим в дождь - это совсем не тот Рим, который описывают поэты. Золото мрамора тускнеет, колоннады превращаются в серые кости, а бронзовые колесницы на крышах храмов кажутся скорее тенями прошлого, чем украшениями. Вода стекает по мостовым, смывая в сточные канавы остатки вчерашних пиров и уличной грязи, и весь город начинает пахнуть мокрой шерстью, сырым деревом и чем-то кислым, что рождается в тесных переулках Субуры, где даже днём не бывает солнца.

В тот день я стоял у узкого окна своей комнаты на третьем этаже инсулы за театром Марцелла и смотрел, как потоки воды разбиваются о черепицу соседних крыш. Дождь шёл уже три часа, не переставая, и внизу, на улице, почти не было прохожих. Лишь изредка пробегал раб с корзиной, прикрывая голову плетёным щитом, да торговец горячей кашей, проклиная небеса, укрывался под навесом портика.

Моя комната - если можно назвать комнатой эту каморку с наклонным потолком, глиняной лампой на столе и продавленным ложем в углу - была заставлена свитками. Они лежали на полу, на подоконнике, на единственной полке, которую я сам прибил к стене три года назад. Я переписывал для богатых бездельников тексты Лукреция и Сенеки, чтобы платить за крышу над головой и покупать хлеб с чечевицей, но чаще я переписывал для себя - свои собственные мысли, которые складывались в трактат, которому я не мог найти названия.

Я называл его «О природе злой воли». Но это было громко для черновиков, исписанных плохими чернилами на оборотах старых папирусов. Суть была проще: я пытался понять, почему человек делает зло. Не по случайности, не в гневе, а обдуманно, холодно, с расчётом. Почему сенатор отравляет конкурента, а не просто побеждает его в споре? Почему раб убивает хозяина, а не убегает? Почему император казнит полководца, который ему даже не угрожал?

Я искал корень. Или, если угодно, зародыш зла. Но в тот дождливый день все мои размышления потеряли смысл, потому что зло само постучало в мою дверь.

Я перечитывал уже в третий раз «О природе вещей» Лукреция, когда услышал тяжёлые, неровные шаги на лестнице. Кто-то поднимался в нашу инсулу - не торопясь, но с отчаянием. Шаги спотыкались о ступени, и я почувствовал, как доски пола в коридоре скрипнули под тяжестью чужого тела.

Дверь распахнулась без стука.

В комнату влетел мальчик - я узнал его сразу: это был Милон, раб Секста Эмилия, старого переписчика, который жил на той же улице, двумя домами дальше. Мы встречались несколько раз, когда Секст присылал его с готовыми свитками или заказом на сверку текстов. Милон был невысоким, худым, с копной тёмных волос и испуганными глазами - такими испуганными, что я невольно отложил папирус.

Он был мокрым до нитки. Его туника, серая от грязи, прилипла к телу, а из-под босых ног на полу сразу образовалась лужа. Лицо мальчика было бледнее мрамора, и он дрожал так, что стучали зубы.

- Господин Фабиан, - прошептал он, падая на колени прямо в эту лужу. - Хозяин мёртв. Мёртв, господин. Он лежит в скриптории, и у него на лице улыбка, но он мёртв. И на губах... на губах у него пепел. Сухой пепел, как в храме Весты. Я не знаю, что мне делать, господин. Я никому не сказал, кроме тебя. Ты философ, ты должен знать, что это значит.

Я поднялся и подошёл к нему. Пахло от мальчика дождём, потом и ещё чем-то сладковатым - странным, незнакомым запахом, который я не мог определить, но который моментально въелся в ноздри и не выветривался.

- Встань, Милон, - сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри меня уже закрутилась пружина тревоги. - Сядь вот сюда. Рассказывай по порядку. Секст умер сегодня утром?

Мальчик попытался подняться, но ноги отказывались его держать. Я помог ему сесть на моё продавленное ложе, налил из кратера воды, заткнул пробкой глиняный кувшин. Он взял чашку дрожащими руками, сделал глоток - и вдруг заплакал, тихо, беззвучно, как плачут дети, когда страх уже переполнил их, а слезы больше не смывают ужас.

- Я пришёл сегодня утром, как обычно, - начал он, заикаясь, - чтобы отнести заказчикам готовые свитки. Секст вчера вечером сказал мне: «Приходи пораньше, работа важная». И я пришёл. А дверь была приоткрыта, хотя Секст никогда не оставлял дверь открытой, он даже в летнюю жару запирал её на засов. Я вошёл. Внутри пахло странно - пахло тем же, чем пахнет от тебя, господин, от мокрой шерсти, и ещё сладким дымом, как будто жгли ладан, но неправильный, плохой ладан. И он лежал на спине, раскинув руки. Я подумал, он спит, но глаза были открыты. И он улыбался, господин, он улыбался так, будто увидел что-то прекрасное, но улыбка была мёртвой, я это сразу понял. А на губах - зола. Серая, мелкая, как мука.

- Ты прикасался к нему? - спросил я.

- Нет, - Милон содрогнулся. - Я испугался. Я хотел позвать соседей, но потом увидел на столе три яблока. В каждое был воткнут чёрный гвоздь. Чёрный гвоздь, господин! Такие используют только для проклятий. Соседи говорили, что в прошлом месяце Секста прокляла одна женщина, которой он не отдал свиток. Но я не знаю, правда ли это.

Я нахмурился. Чёрные гвозди в яблоках - это не простое воровство или бытовая ссора. Это ритуал. Такое делают те, кто верит в старые, неримские боги, или те, кто хочет запугать до смерти.

- Ты побежал к сенатору Корнелию, как сказал Секст? - спросил я. - Ведь Корнелий был его главным заказчиком.

Милон кивнул и вдруг зарыдал громче.

- Да, господин. Секст говорил мне вчера: «Корнелий ждёт свиток, отнеси его завтра». Я побежал к Корнелию, потому что думал, что сенатор должен знать о смерти. Но когда я дошёл до его дома на Палатине, я увидел, что у входа стоят плакальщицы. Я спросил раба, что случилось, а он сказал, что сенатор Корнелий упал с лестницы сегодня на рассвете. Он мёртв, господин. Мёртв, как Секст.

Я сел обратно на своё место и провёл рукой по лицу. Два смертельных случая за одну ночь. Переписчик и сенатор. И оба каким-то образом связаны заказом - той самой «важной работой», о которой говорил Секст.

- Милон, - сказал я, - в скриптории, в мастерской Секста, была какая-нибудь новая книга? Свиток, которого он раньше не переписывал?

Мальчик задумался, шмыгая носом.

- Я не помню, господин. В мастерской всегда лежат десятки свитков - и старых, и новых. Но вчера, когда я уходил, я видел на столе один, на который Секст накинул тряпку. Обычно он никогда не прячет работу. Он гордился ею. А тут - накрыл, словно стыдился. И я подумал, что это, наверное, заказ Корнелия, но не спросил.

- А сейчас, когда ты вернулся, этот свиток был на месте?

Милон покачал головой, и его лицо стало ещё более бледным.

- Нет, господин. Я искал. Весь скрипторий обшарил. Там двадцать три свитка, я знаю их каждый, каждый я держал в руках. И все старые. Никакого нового свитка. Будто его вообще не существовало.

Я понял, что это самое важное. Свиток исчез. Вместе с ним исчезла и причина смерти Секста. И, возможно, причина смерти Корнелия.

- Секст что-нибудь оставил? - спросил я. - Какую-то записку, знак? Может быть, он написал что-то, прежде чем умереть?

Милон замер, и я увидел, как его рука машинально потянулась к поясу, где он носил вощёные таблички для записей. Он достал одну, сломанную пополам, и протянул мне.

- Вот, господин. Я нашёл это под его рукой. Он, видно, выцарапал это в последний миг, пока у него были силы.

Я взял табличку. Воск был исцарапан ногтем с такой силой, что буквы выступали над поверхностью, как шрамы. Всего одно слово, но написанное крупно, размашисто, почти в панике:

LIBER.

- Книга, - прошептал я. - Он написал «книга». Значит, он успел понять, что его убивают из-за неё. Или он хотел сказать мне, что книга - причина.

- Господин, - тихо сказал Милон, - а что нам делать? Префект уже поставил печать на дверь скриптория. Он сказал соседям, что это несчастный случай - мол, полка обрушилась и придавила старика. Но я видел, как префектовы люди шарили по углам. Они не искали улики - они искали ту самую книгу. Я видел, как один из них сунул в мешок кучу пергамента с пола. Они унесли бумаги, господин.

- Префект? - я почувствовал, как напряглись мышцы на спине. - Но почему префекту понадобились бумаги Секста? Обычно при несчастных случаях просто забирают тело и опечатывают помещение.

- Я не знаю, господин. Но они были в тяжёлых сандалиях, с металлическими гвоздями на подошве. Я слышал, как они стучат по камню. Это не простые стражники.

Я встал. В голове уже складывалась картина: кто-то могущественный, возможно, из императорского окружения, уничтожил Секста, потому что он переписывал опасный текст. Потом этот же кто-то убил Корнелия, потому что тот был заказчиком. А теперь префект пришёл и забрал все улики, чтобы замести следы.

Но Секст успел оставить мне табличку со словом «LIBER». И Милон успел найти её до прихода префекта.

- Милон, - сказал я, накидывая плащ и застёгивая фибулу на плече, - мы идём в скрипторий. Сейчас. Пока солнце не село и пока префектовы люди не сожгли всё, что там осталось.

- Но дверь опечатана! - возразил мальчик.

- Я знаю чёрный ход, - усмехнулся я. - У Секста был подвал, где он хранил бракованные свитки. Я заходил туда однажды, когда он просил меня оценить один текст. Есть лаз через пекарню по соседству. Мы войдём незамеченными.

Милон посмотрел на меня с недоверием, но кивнул. Мы вышли из моей комнаты, и я запер дверь на засов - в Риме не стоит оставлять жилище открытым, даже если в нём нечего красть.