Александр Лобачев (Колючий) Кукловод: Второй оператор

Глава 5

Утром «Шершень» показал, за что я отдал Марка.

Мы вышли на тракт в начале седьмого. Туман никуда не делся — он тут вообще, кажется, не девался никогда, — и видимость была прежняя: двадцать метров впереди, дальше молоко.

Я поднял дрона на сто пятьдесят метров.

Там, наверху, тумана не было.

Картинка легла на лобовое стекло поверх серой мути, и я увидел дорогу.

Не двадцать метров. Три с половиной километра.

Колея, петляющая между отвалами. Развилка у сгоревшей заправки. Осыпь на седьмом километре, которая срезала полосу и которую мы прошли бы в лоб, если бы шли вслепую. Брошенный тягач поперёк дороги в одиннадцати километрах — объезд по левой обочине, там твёрдо.

Я вёл машину и видел её сверху.

— Ты чего лыбишься? — спросила Катя.

— Я не лыблюсь.

— Ты лыбишься. Первый раз за три дня.

Я согнал с лица то, что там было, и сосредоточился.

Но она была права, и это стоило зафиксировать отдельно.

Дело было не в удобстве. Дело было в цене.

Управление «Шершнем» шло по прямому каналу, через мой нейропорт и его приёмник, на подписи, которую я прописал сам. Никакой дешифровки. Никакого вскрытия. Никакого расширения восприятия, чтобы прогрызть чужой протокол.

Это стоило мне ноль.

Я проверил. Проверил трижды за первый час, гоняя дрона вперёд и назад, поднимая и опуская, переключая спектры. Контрольный список держался: Генрих, графит с белыми откосами, «Ураган», Штольц.

Ноль.

Своя машина — бесплатно. Чужая — за память.

Я ехал и разворачивал эту мысль, и она мне очень не нравилась, потому что вывод из неё получался слишком приятный.

Если каждая машина, которую я прописал на себя, работает даром, — значит, чем больше их у меня, тем реже мне нужно лезть в чужие сети. Тем меньше я плачу. Разведка своим дроном вместо взлома чужой вышки. Свой ретранслятор вместо чужого. Свой контур связи вместо чужого эфира.

То есть путь к «Кукловоду» и путь к излечению — это одна дорога.

Чем больше я становлюсь Кукловодом, тем меньше я себя теряю.

Слишком удобно. Когда вывод получается таким удобным, надо садиться и искать, где ты подтасовал.

Я искал минут сорок и не нашёл.

Тяга лопнула на двадцать втором километре.

Никакого предупреждения. Броневик шёл по колее, я аккуратно вёл его по левому борту осыпи, и на очередной кочке руль просто провалился.

Он ушёл влево на пол-оборота и потерял связь с миром. Вообще. Крутится и ничего не делает.

Машина пошла прямо.

Прямо — это в отвал. Двенадцать тонн на сорока километрах в час в трёхметровую кучу спёкшегося шлака.

Я вдавил тормоз обеими ногами и одновременно дёрнул ручник — не чтобы затормозить, а чтобы сорвать зад и развернуть корпус.

Броневик сел на все четыре, поволок юзом, пошёл боком и встал, ткнувшись правым крылом в шлак.

Тишина.

— Твою мать, — очень спокойно сказала Катя.

Я заглушил двигатель и полез наружу.

Диагноз был готов через две минуты.

Рулевой наконечник правой тяги. Сорвало палец. Резьба была срезана начисто, и по характеру среза читалась вся его биография: наконечник был не родной, стоял тут годы, ходил с люфтом, и кто-то в своё время не поменял его, а подтянул и забыл.

Штерновские механики. Корпоративное обслуживание.

— Плохо? — Катя присела рядом на корточки.

— Мы не едем.

— Совсем?

— Совсем. Правое колесо сейчас живёт своей жизнью. Можно ползти на пятнадцати, но первая же яма развернёт нас поперёк, и мы ляжем на бок.

— И что делать?

Я посмотрел на неё снизу вверх, из-под днища.

И понял, что у меня нет рук.

Не в переносном. В прямом: чтобы вытащить остатки пальца из конуса, надо было бить съёмником, а чтобы бить съёмником, нужны предплечья, которых у меня не было. Я вчера три часа ковырялся в «Шершне» отвёрткой и к концу не чувствовал пальцев.

— Делать будешь ты, — сказал я.

Она молча посмотрела на свои ладони. Потом на меня.

— Ну ты и гад.

— Я буду говорить, что делать. Пошагово.

— Я в курсе, как ты умеешь говорить, что делать.

Она полезла в кузов за инструментом.

Это заняло пять часов.

Пять часов под броневиком, на подстеленном брезенте, в жидкой глине, под моросью, которая началась к полудню и уже не прекращалась.

Я сидел рядом на корточках, светил фонарём и диктовал.

— Съёмник надень на палец шляпкой вниз. Нет. Вниз. Шляпка — это широкая часть, Катя.

— Я вижу, что широкая!

— Тогда почему ты держишь его наоборот?

— Потому что он, сука, скользкий!

Она обтёрла руки о штанину и надела правильно.

— Теперь бей. Не по съёмнику — по торцу. Коротко, резко, без замаха. Не надо силы, надо частоту.

Звон. Звон. Звон.

— Не идёт.

— Пойдёт. Он сидит на грязи, а не на резьбе. Грей.

— Чем?!

— Горелкой из ЗИПа. Три минуты по конусу, потом сразу бей.

Она грела. Потом била.

На седьмом ударе палец вылетел.

— Есть! — заорала она из-под машины.

— Тише. Голос уходит далеко.

— Сам молчи, — донеслось снизу. — Что дальше?

Дальше была проблема посерьёзнее.

Запасного наконечника у нас не было. В ЗИПе корпоративного броневика лежало всё, кроме того, что реально ломается: там были два комплекта фильтров, аптечка, огнетушитель, набор для заделки пробоин и ни одной ходовой детали.

— Потому что ходовую меняют на базе, — объяснил я. — Машина не рассчитана на автономный ремонт. Она рассчитана на то, что через два часа приедет техничка.

— Гениально.

— Логично. Для них.

Я послал «Шершня» назад по маршруту.

Через двенадцать минут он нашёл то, что нужно: в двух километрах позади, в кювете, лежал остов внедорожника. Старый, гражданский, сгоревший лет десять назад, обглоданный мародёрами до рамы.

— Что нам с горелой тачки? — Катя вылезла из-под броневика, чёрная от глины.

— Ничего от неё не подойдёт. Диаметры другие.

— Тогда зачем?

— Затем, что нам не нужна деталь. Нам нужен материал.

Мы дошли туда пешком. Сорок минут в одну сторону, и я честно рассчитывал, что на середине обратной дороги начнётся откат, — не начался, хотя к концу я шёл на автомате и уже не разговаривал.

Взяли: кусок рулевой тяги от того внедорожника (толстая цельнотянутая труба, годная как заготовка), два болта М14 из подвески, обрезок стального уголка и — главное — целый комплект хомутов с топливной рампы.

Ремонт получился уродливым.

Я не мог выточить палец. Я мог только соединить то, что было, так, чтобы оно держало усилие и не рассыпалось на первой кочке.

Мы срезали остаток тяги, посадили в стык кусок трубы от внедорожника с натягом, прошили насквозь болтом М14 — Катя сверлила ручной дрелью из ЗИПа сорок минут, до кровавых мозолей, — и поверх стянули всё тремя хомутами и проволочной скруткой в шесть жил.

— Держать будет? — спросила она, отползая из-под машины.

— Триста километров. Может, пятьсот. Потом разобьётся люфтом и полетит опять.

— До «Заслона» хватит?

— До «Заслона» хватит.

Она легла на спину прямо в глину и закрыла глаза.

— Я больше не могу, — сказала она в небо.

— Можешь.

— Я. Больше. Не могу.

— Ты можешь, — сказал я. — Просто не хочешь. Это разное.

Она открыла один глаз.

— Ты хоть раз в жизни говорил человеку «спасибо»?

Я задумался.

Честно задумался, потому что вопрос был технический: происходило ли это событие. Я полез в память и не нашёл ни одного случая.

Впрочем, это ничего не доказывало.

— Возможно, — сказал я. — Не помню.

— Вот и я о чём, — она снова закрыла глаз.

Ночевали там же. Ехать в темноте на трёх хомутах и проволоке было нельзя.

Костёр разводить я запретил — открытый огонь в тумане виден за километры, а тепловой след держится ещё час после. Вместо костра взяли примус, поставили его в углублении за колесом и грели воду по очереди.

Ели сухой паёк. Синтетическое мясо, галеты, порошок, из которого при добавлении воды получается что-то среднее между супом и клеем.

Катя отмывала руки — отмыть их до конца было нельзя, глина въелась в трещины и под ногти, — и хмуро смотрела на разбитые костяшки.

— Слушай, — сказала она. — Спросить хочу.

— Спрашивай.

— Вот ты дойдёшь до «Заслона». Тебе там всё починят, дадут этот твой модуль, ты станешь бодрый и здоровый. Дальше что?

— Дальше «Сад».

— Не, я не про точки на карте. Я про потом. Вот ты всё нашёл, всё включил, у тебя тысячи железок и ты этот, как его, Кукловод. И что ты будешь делать?

Я не стал отвечать сразу.

Не потому, что не знал. Потому что знал слишком хорошо и понимал, как это прозвучит.

— Порядок, — сказал я.

— Чего?

— Я наведу порядок.

— Это как?

Я поставил кружку на колено.

— Ты видела Шлюз. Двадцать тысяч человек на угольной пыли. Вода из трубы, в которой глисты. Дети умирают от поноса — не от пуль, Катя, от поноса, потому что некому хлорировать воду. Электричество есть у того, у кого генератор, а генератор у того, у кого автомат. Каждый квартал держит своя банда, и границы между ними проходят по трупам.

— Ну.

— При этом там стоит рабочая водонапорная башня. Я её видел с камеры, когда мы проезжали. Она целая. Там нужен насос, фильтр и человек, который будет раз в сутки открывать задвижку по расписанию.

— И?

— И никто этого не делает. Двадцать лет. Потому что каждый, у кого есть автомат, считает, что чинить водокачку — не его дело. А тот, кто мог бы чинить, боится, что у него отнимут инструмент.

Я допил.

— Мне не нужно ничего изобретать, — сказал я. — Всё уже построено. Оно просто стоит и гниёт, потому что никто не имеет права заставить. Я буду иметь право.

Катя молчала.

— Ты будешь заставлять людей? — спросила она наконец.

— Я буду заставлять систему работать. Люди — часть системы.

— Это разные вещи, Леша.

— Это одна вещь, — сказал я. — Просто она тебе не нравится.

Она сидела и смотрела на примус.

Я ждал спора. Я даже приготовил аргументы: про смертность, про воду, про то, что за три недели в Шлюзе умирает больше людей, чем я убил за всю свою жизнь, включая машинный зал и весь коллектор.

Спора не было.

— Знаешь, что самое страшное? — сказала она. — Что ты сейчас говоришь это так, будто рассказываешь, как радиатор поменять.

— А как надо?

— Не знаю. Как-то по-другому.

Она помолчала.

— Когда Барон в Шлюзе решал, кого на органы, он тоже про порядок говорил, — сказала она. — Он вообще любил про порядок. У него бумажка висела в кабинете, правила для своих. Я читала. Там первым пунктом было: «не воруй у своих».

— Барон был мародёр с амбициями.

— А ты кто?

— Я инженер, — сказал я. — Разница в том, что у меня всё работает.

Она подняла на меня глаза.

— Вот это и страшно, — сказала она.

Потом достала тетрадь.

— Ладно. Моя очередь.

— В смысле?

— В смысле я тоже расскажу. Не только тебе платить.

Я не просил. Но и отказываться было глупо: информация об операторе — это ресурс.

Она сидела, обхватив колени, и говорила, глядя не на меня, а куда-то в туман.

— Я тебе говорила, мать ушла, когда мне семь было. С караванщиком. Записку оставила, я её наизусть помню: «Не нанималась гнить в нищете».

— Помню.

— Так вот, я тебе не всё сказала. — Она поковыряла ногтем шов на штанине. — Она живая.

Я не отреагировал. Молчание работает лучше вопросов.

— Она в Приречье живёт, — сказала Катя. — Это на юг, дней пять пути. У неё там дом, муж, двое пацанов. Караванщик её тот давно помер, она с другим сошлась, нормальный мужик, при деле. Я узнала года три назад, случайно. Торгаш один сказал, он их знает.

— И?

— И ничего.

— Ты туда не ходила.

— Нет.

— Почему?

Она долго молчала.

— Знаешь, чего я боюсь? — сказала она. — Я не боюсь, что она меня выгонит. Я боюсь, что не выгонит. Что откроет дверь, заплачет, обнимет и скажет: доченька, я так по тебе скучала.

Я ждал.

— И я ей поверю, — сказала Катя. — Вот чего я боюсь. Что я поверю и останусь. И буду там жить, и мыть посуду, и нянчить её пацанов. И через год я буду думать, что всё, что со мной было, — это как будто не со мной.

Она наконец посмотрела на меня.

— У меня, кроме этого всего, ничего нет, Леша. Вообще ничего. Отец в земле, дом в земле, из вещей — тетрадь и пушка. Если я и это отдам, от меня не останется совсем.

Я слушал.

И фиксировал.

Не «сочувствовал» — я не уверен, что у меня есть под это функция. Я фиксировал важное: оператор имеет доступный путь отхода, знает о нём и сознательно им не пользуется. Мотив удержания — не привязанность к цели, а страх утраты идентичности.

Это устойчивая конфигурация. Устойчивее любой преданности.

И одновременно это точка приложения силы: в момент, когда она решит, что уже потеряла себя здесь, путь отхода перестанет её пугать.

Я это отметил.

А потом, отдельно, отметил, что отметил.

— Чего молчишь? — спросила она.

— Думаю.

— О чём?

Я мог сказать правду. Мне даже стало любопытно, что будет.

— О том, что ты сильнее, чем считаешь, — сказал я.

Не ложь. Просто не всё.

Она хмыкнула, но было видно, что попало.

— Запиши, — сказала она и протянула тетрадь. — Сам. Твоей рукой.

— Зачем?

— Затем, что я тебе про свою мать рассказала, а это никому не рассказывают. Пусть будет твоим почерком. Чтобы я знала, что ты слушал.

Я взял карандаш.

Пальцы плохо держали — они после вчерашней возни с отвёрткой вообще плохо держали, — и почерк вышел кривым, чужим, но это был мой почерк.

Мать Кати жива. Приречье, пять дней на юг. Муж, двое сыновей.

Катя знает и не идёт.

Подумал.

И дописал:

Не спрашивать. Она сама скажет, если захочет.

Вернул тетрадь.

Она прочитала. Дважды. Потом захлопнула и сунула в карман, и ничего не сказала, но сидела после этого по-другому.

«Шершень» разбудил меня в четвёртом часу.

Не звуком — я поставил ему беззвучный протокол, и он просто уронил мне в голову метку: цель, азимут, дистанция.

Я открыл глаза.

Дрон висел на двухстах метрах в трёх километрах к северу и смотрел вперёд по тракту.

Там был свет.

Не костры. Фары. Много фар, стоящих неровной цепочкой поперёк дороги, и между ними — движение: люди, силуэты, отблески на металле.

Я поднял дрона выше и включил тепловой.

Восемнадцать машин. Тридцать с лишним тепловых сигнатур. Тяжёлые тягачи, крытые фургоны, две цистерны, впереди и сзади — охранение на открытых пикапах с турелями.

На бортах фургонов, в инфракрасном плохо, но читалось, — эмблема. Шестерёнка и молот.

Караван Силуров.

Идёт на юг. Прямо на нас.

Глава 6

— Объехать не получится, — сказал я.

Катя сидела на подножке, кутаясь в куртку, и смотрела на экран планшета, куда я вывел картинку с дрона.

— Почему?

— Потому что дорога одна. Слева отвалы, справа старое шламохранилище. Мы уже проходили такое — грунт сверху держит, под ним жижа. Двенадцать тонн уйдут по башню.

— Ну можем пропустить их и постоять.

— Можем.

— Но не будем.

— Не будем.

Я перечислил.

— Первое. У нас правая тяга держится на трёх хомутах и проволоке. У обозного мастера в ЗИПе есть наконечники — у обозников всегда есть ходовая, они без этого не ездят. Второе. Мы потеряли внешний бак, у нас топлива на двести тридцать километров, а до «Заслона» сто восемьдесят, и это без запаса на объезды. Третье, и главное. Они идут на юг. Они оттуда, куда мы едем, и они знают, что там впереди. А мы не знаем ничего.

— А ещё, — сказала Катя, — они идут прямо в тех железок.

Я кивнул.

Она посмотрела на меня.

— И ты им это скажешь?

— Скажу.

— За деньги?

— За наконечник, топливо и информацию.

Она отвернулась.

Я не стал спрашивать, что ей не понравилось. Я и так знал, и мы оба знали, что я знаю.

Готовились полтора часа.

Первое: я посадил «Шершня». Не просто посадил — загнал его в кузов, накрыл брезентом и вырубил приёмник. Дрон корпоративного производства в руках человека на трофейном броневике — это не козырь, это повод для войны.

Второе: следы. Я велел Кате облить глиной свежие сварные и хомуты на тяге, чтобы ремонт не бросался в глаза как ремонт вчерашний. Чем скучнее мы выглядим, тем дешевле обойдёмся.

Третье: легенда.

— Мы кто? — спросила Катя.

— Вольные. Идём с юга на север, работа по контракту, наниматель не назван.

— И всё?

— И всё. Чем короче легенда, тем меньше в ней дырок. Не выдумывай подробностей. Если спросят — молчи и смотри в сторону, это в Пустоши нормально.

— А ты?

— А я буду молчать.

Она обернулась.

— Совсем?

— Совсем. Говорить будешь ты.

— Ты охренел? — Она подскочила. — Ты у нас голова, ты и договаривайся!

— Я не умею.

Она застыла.

— Чего?

— Я не умею разговаривать с людьми, — сказал я. — Это не поза. Это факт, подтверждённый статистикой. Всё, что я делал с людьми за последние месяцы, — приказывал, шантажировал или убивал. Три раза я пытался договориться, и три раза договаривалась ты: с торговцем топливом, с Вебером, с Вонгом.

Про Вонга я знал по её тетради. Я произнёс это имя, как произносят слово из чужого языка, — правильно и без смысла.

— С обозным мастером надо торговаться, — продолжил я. — Торг — это последовательность уступок, за каждой из которых стоит оценка того, насколько неприятно человеку напротив. Я не считываю, насколько человеку неприятно. Я считываю пульс и температуру, а это не одно и то же.

Катя долго на меня смотрела.

— Знаешь, — сказала она, — вот сейчас я тебе почти поверила, что ты человек.

— Почему?

— Потому что ты признался, что чего-то не умеешь. — Она поправила куртку. — Ладно. Договариваюсь я. Но ты сидишь рядом и молчишь, и не корчишь рожу, будто тебе противно.

— Я не корчу.

— Ты корчишь всегда. Держи лицо попроще.

Караван мы встретили на рассвете, в узком месте между отвалом и остовом эстакады.

Точнее, это они нас встретили: я поставил броневик поперёк колеи, метрах в трёхстах перед сужением, и вывесил на антенну белую тряпку. Классика. Тряпка не гарантирует ничего, но она сообщает, что ты хотя бы читал правила.

Головной пикап остановился в ста метрах.

Турель на его крыше повернулась в нашу сторону. Крупный калибр. Ствол смотрел мне в лоб, и это было честно.

Из пикапа вышел человек и пошёл к нам пешком.

Один. Без оружия в руках — карабин остался на плече стволом вниз.

Я оценил его, пока он шёл.

Лет пятьдесят пять. Невысокий, широкий, с тем типом сложения, который не дают ни спорт, ни голод, — такие рождаются квадратными и остаются квадратными до конца. Ватник, поверх ватника — разгрузка, поверх разгрузки — брезентовый плащ. Борода седая, коротко стриженная. Левая кисть механическая, старая, дешёвая, но ухоженная: хром облез, а движения точные.

Шёл он спокойно и смотрел не на нас, а на нашу машину. На борта, на крыло, на разрез в крыше.

Он читал её, как я читаю код.

Катя вышла ему навстречу и остановилась в пяти шагах. Я встал у капота и сложил руки.