Александр Козлов Сизая дьяволица

Роман в 2-х частях

2-я редакция с дополнениями и изменениями

Часть первая

Волка бояться — в лес не ходить!

Ф.М. Достоевский, «Идиот», 1869

Пролог

Утро вползало в дом Захара Пимашева через печную вьюшку — глухим гулом ветра в трубе. Вьюшку Оксана открыла минутой раньше, собираясь растопить печь. Плотнее закуталась в вязаный платок с бахромой, вышла на кухню, подошла к топке.

Печь стояла на стыке кухни и двух спален: в спальню Захара с Оксаной и в детскую выходили глухие побеленные стенки, в кухню — топочная дверца. Оксана приложила ладонь к кладке. Та еще не совсем остыла. Постояла, отняла руку, опустилась перед дверцей на колени.

За печью спал Захар, отвернувшись к стене; его негромкий храп со свистом то обрывался, то возобновлялся. Из комнаты девочек пока не доносилось ни звука.

Березовые поленья, приготовленные с вечера, лежали возле печи. Оксана уложила в топку бересту, сухие щепки, сверху — несколько тонких поленьев, оставив между ними промежутки. Поднесла спичку к краю бересты; та свернулась, затрещала, пламя потянулось к щепкам. Дождавшись, пока займутся дрова, прикрыла дверцу.

Скоро проснутся дети — подавай завтрак. Печь еще только разгоралась.

Вчерашнее молоко, оставленное в тепле, за ночь превратилось в простоквашу. Оксана вылила ее в миску, разбила туда яйцо, добавила сахара и соли.

Муку просеивала через бабкино сито с потемневшим деревянным ободом, слегка постукивая по нему ладонью. Белая пыль оседала на пальцах, на рукаве; от резкого встряхивания поднялась к лицу. Чихнув, Оксана невольно улыбнулась и поставила сито на стол.

Густое тесто сползало с ложки тяжелой лентой. Комочков уже не осталось, а она все мешала — еще несколько оборотов, до усталости в предплечье.

Наконец отложила ложку, поставила сковороду на газовую плиту. Баллон стоял в углу. Открыла вентиль, зажгла спичку, поднесла к горелке, повернула ручку. Вокруг рассекателя пробежало голубое пламя.

Пока грелась сковорода, подмешала в тесто соду; на поверхности начали проступать мелкие пузырьки. Плеснув на сковороду масла, потянулась за ложкой.

За стеной, в комнате девочек, послышался тоненький, требовательный голос Глаши.

Оксана вытерла руки о фартук, прошла к дочерям. Младшая стояла в кроватке, вцепившись пальцами в деревянную перекладину. Ей сравнялось полтора года, и из всех доступных слов она уверенно пользовалась только одним — «мама». Сейчас это «ма-ма» звучало как приказ.

— Иду, иду, — Оксана подхватила дочку на руки. — Сейчас, маленькая.

Глаша тут же затихла, прижалась к материнскому плечу, запустила пальцы в бахрому платка. От нее пахло теплым и сладким. Оксана прижалась губами к ее макушке, ощутила мягкий пушок и на мгновение замерла, прикрыв глаза.

Мариша и Ариша, погодки семи и шести лет, уже не спали. Возились на общей кровати, натягивали друг на друга одеяло, перешептывались. Их возня наполняла комнату шорохом и сдавленным смехом. Ириша, четырехлетка, самая тихая, сидела на подушке и смотрела на сестер с серьезностью. Перевела взгляд на мать и улыбнулась одними глазами.

Захар уже не спал. Лежал с открытыми глазами, слушал возню, шепот, сдавленный смех. Поясницу ломило после вчерашних мешков. Он давил ладонью на ноющее место и думал, что еще бы час тишины. Но тишины не предвиделось. Захар рывком сел, спустил ноги на холодный пол. Поморщился, потер лицо ладонями, провел по щетине. Побреется после.

Одевался молча, слушая, как Оксана командует дочерьми, Ариша что-то роняет и хохочет. Знакомые, привычные звуки, каждое утро одно и то же. От этого повторения иногда сводило скулы. Захар отогнал раздражение. Это его семья.

— Подъем, — скомандовала Оксана. — Отец на рынок собирается, поможете.

К тому времени включил на кухне старый «Рубин» с кинескопом, но смотреть не стал и вышел во двор.

Снег падал крупными хлопьями. Мороз за ночь прихватил землю. Под сапогами хрустело, изо рта вырывался пар.

Пес Грот, помесь овчарки с дворнягой, рванулся из будки, зазвенел цепью, заскулил радостно. Захар потрепал его по загривку. Под пальцами — густая, влажная от ночного инея шерсть. Грот лизнул ему руку — горячий, шершавый язык обжег кожу — и снова заскулил, теперь требовательно: гулять, хозяин, гулять!

— Ну чего развылся? Не до тебя пока, приятель.

Мотоцикл стоял под навесом, накрытый брезентом. Стянул ткань. Проверил колеса — оба подспущены, но не критично. Подкачал насосом: рукоять ходила туго, с присвистом, металл штока студил ладонь даже через рукавицу.

Осмотрел люльку: крепления держали, доски не разболтались. Внутри еще лежали соломинки, прилипшие к днищу, — следы вчерашнего груза. Яйца и куры ушли все, до последнего десятка и до последней несушки.

Можно, конечно, на старой отцовской «Ниве» ехать, но мотоцикл и экономил бензин, и проходил там, где легковушка села бы брюхом на первой же колее. Да и привык Захар к этой тряске, к ветру в лицо.

Заработал в последний месяц неплохо. В районном центре у него приметили товар: яйца крупные, желток оранжевый, куры упитанные. Постоянные покупатели знали Захара в лицо, подходили без лишних разговоров, брали свое и еще просили отложить на следующий раз.

Вчерашний рынок гудел голосами. Захар похлопывал по карману куртки, тяжелевшему от смятых купюр.

— Может, кур оставишь, а? — спросила вчера одна женщина, прижимая к груди курицу. — А то мои куры совсем перестали нестись.

— Не могу, хозяюшка, — развел руками Захар. — Закончились куры.

И это правда. Закончились.

С тех пор как фабрику прикрыли — сперва обещали «новую жизнь», говорили про «временные трудности», а потом просто сказали: все, конец, — торговля стала единственным, что держало семью. Пятнадцать лет псу под хвост: сначала грузчиком, потом в цеху, потом кем только не приходилось. Мужики, кто помоложе, в район подались, кто и в город, на стройки. А он остался. Выращивал, откармливал, вез на рынок. И ведь шло дело: деньги в доме водились, дети не голодали, Оксана могла позволить себе и ткань на платье, и обновки девчонкам.

Но хотелось большего. Не богатства — какого там богатства. А крепости под ногами. Чтобы не думать каждый месяц: наскребу или не наскребу? Чтобы дочки и сын — он верил, что будет сын, — росли в достатке.

Сын. При этой мысли Захар улыбнулся, выпрямился, растер замерзшие руки. Оксана носила пятый месяц, живот уже выпирал из-под фартука. Серафима, осмотрев дочь, вынесла вердикт: мальчик. «Пузяка пикой торчит — внук будет, зуб даю!» — объявила она. Захар тогда хмыкнул. Но внутри что-то дрогнуло.

Да он и сам примечал: жена вдруг полюбила пиво — раньше терпеть не могла, а теперь вечером сидит, прихлебывает из кружки, щурится довольно. Мясо ела с такой охотой, что он диву давался. В прошлую беременность, когда носила Иришу, на мясо смотреть не могла.

Значит, и правда мальчик.

Дочерей любил. Каждую по-своему: Маришу — за рассудительность, Аришу — за бойкость, Иришу — за молчаливую ласку, Глашу — пока просто за то, что она теплая, маленькая, пахнущая молоком и детским мылом. Но сын — это другое. Сын — это фамилия, дом, тот, кто останется после тебя.

Захар думал об этом по-хозяйски. Поднял голову, посмотрел на окна дома, где за занавеской уже мелькала тень Оксаны, и улыбнулся снова.

Из дома потянуло дымком и жареным тестом.

Пора завтракать.

А в тридцати верстах от человеческого жилья, в глубине соснового бора, там, где овраг прорезал землю глубокой морщиной, наступало другое утро.

Волчье логово пряталось под корнями поваленной сосны. Дерево рухнуло давно, еще в позапрошлую зиму. Снег тогда выпал мокрый, корни не удержались за песчаную почву, и сосна легла набок, вывернув корневище. Под этим корневищем, в яме, укрытой от ветра и чужих глаз, сизая волчица выводила потомство.

Щенков родилось трое. Слепые, они тыкались мордами в живот матери, отыскивали сосок, сосали жадно, причмокивая. Сизая лежала неподвижно. Иногда опускала морду, обнюхивала каждого, проводила языком по спинке: живы, теплы, здесь. Щенки затихали под языком, как под одеялом.

Вожак вернулся перед рассветом.

Сизая услышала его задолго до того, как он показался между стволов. Мягкая поступь. Хруст наста под тяжестью тела. Запах знакомый, свой, главный. Она подняла голову, и через мгновение самец уже стоял у входа, стряхивал с шерсти налипший снег. Снежинки таяли в теплом воздухе норы, от шкуры поднимался пар.

Вожак — крупный самец с дымчатой спиной и светлым брюхом. Шрам через левый глаз, старый, еще с первой зимы, когда он, молодой и дерзкий, бросил вызов прежнему вожаку и победил. С тех пор стая держалась его. Он вел охоту, выбирал маршруты, первым вступал в драку, если чужаки пересекали границу угодий.

Он приблизился к Сизой, обнюхал ее морду — приветствие короткое, деловое, — потом потянулся к щенкам. Детеныши завозились, почуяв дыхание, запищали. Вожак отпрянул. Без испуга. С тем уважением, какое даже самый грозный хищник испытывает к потомству.

Сизая наблюдала, прищурив глаза. К щенкам он не приближался — самцы не участвуют в выкармливании, таков порядок. Но стоял рядом, и этого хватало: стая защищена, логово в безопасности, все идет так, как должно идти.

От него пахло дорогой. К резкому запаху солярки примешивалось чужое — сладковатый дым от костра, который разводят не из дерева. Он пришел оттуда, где когда-то стояла птицефабрика. Длинные низкие строения, из которых тянуло пером и кровью, а потом перестало. Люди исчезли. Остались пустые корпуса, заметаемые снегом. Стая ходила туда не раз: падаль, дохлые куры, отбраковка. В последнее время падали становилось меньше, а запах солярки — гуще. На фабрику снова приходили люди. Редко.

Вожак сообщил все это без звука. Сизая прочитала запахи с его шерсти. Дичи мало. Чужаки далеко. Кормовая база оскудевает.

Она приняла это без тревоги — тревога волку не помощник, — но с готовностью. Придется охотиться чаще, уходить дальше от логова. Щенки подрастут, и тогда она снова пойдет со стаей.

Сизая втянула воздух еще раз, раскладывая по слоям: вот этот запах — опасность, этот — просто ветер, а этот — мышь под снегом. И где-то на самом дне, под соляркой и падалью, — слабый след овцы. Далекий, как воспоминание.

Вожак лег рядом, положил морду ей на спину. Тяжесть привычная, успокаивающая. Сизая прикрыла глаза.

У входа в логово, свернувшись в клубок, лежала молодая волчица. Приметная, с белой грудью. Светлая шерсть резко контрастировала с серыми боками, делая ее заметной даже в сумерках. Стая приняла ее прошлой весной — пришлую, безродную, но сильную и выносливую. Она прижилась, знала свое место и на большее не претендовала.

Пока не претендовала.

Сизая нередко улавливала на себе ее взгляд. Не прямой вызов — альфа-самка мгновенно пресекла бы такой вызов. Что-то другое: оценивающее, пристальное, на самой границе дозволенного.

Белогрудая смотрела на Сизую и на вожака, бросала осторожные взгляды на щенков. В ее глазах, желтых, с темной окантовкой, стоял немой расчет. Она не отводила взгляда сразу, как положено, — задерживала на мгновение дольше. На одно короткое, почти неуловимое мгновение. Снег на ее загривке не таял, лежал тонким слоем. Мышцы под этим снегом оставались расслабленными, но в этой расслабленности — ни сна, ни тепла.

Сизая не реагировала. Ее власть не требовала подтверждений: пока вожак рядом, щенки живы, стая держится. Но взгляд Белогрудой она заметила и запомнила. Как запоминают вкус крови.

Лес дышал.

Снег шел всю ночь. Укутал землю ровным слоем, заглушил звуки, сделал тени мягче. Где-то далеко, у железной дороги, прогудел товарный состав — долгий, низкий гудок. Волки прижали уши. Стая привыкла к этому звуку, как привыкают ко всему, что не несет прямой угрозы, но каждый раз настораживалась. Белогрудая дернула ухом, ушная раковина на секунду отогнулась, открыв бледную розовую кожу. Вожак не шевельнулся. Отдыхал после долгой разведки.

Сизая поднялась. Выбралась из логова, потянулась: вытянула передние лапы, напрягла задние, прогнула спину. Встряхнулась. Снег разлетелся облаком, колючие крупинки ударили по морде, осели на ресницах.

Обошла логово по кругу, обнюхала помеченные точки. Здесь — запах вожака. Тут — ее собственный. Там — метки молодых самцов. В этом месте — предупреждение для чужаков. Граница держалась. Никто не покушался. На снегу у сосны виднелись только волчьи следы. Собственный запах Сизая узнавала сразу: теплый, с примесью молока, уже выветривающийся, но еще заметный.

Вернулась к щенкам. Легла, подставила им живот. Три слепых комочка завозились, зачмокали. Молоко текло, тепло растекалось по телу. Щенки давили лапами ей в брюхо, цепко хватали сосок деснами. Один, самый крупный, с сизым, как у нее, окрасом, оттолкнул остальных и завладел лучшим соском. Сизая не вмешивалась: сильный выживет, слабый уступит, так заведено.

Вожак приоткрыл глаз — тот, что со шрамом, — посмотрел на нее и закрыл снова.

Белогрудая перевернулась на живот, подставляя спину утреннему свету и снежинкам, которые осыпались на ее шерсть тонкой белой вуалью.

Снег все падал — медленный, густой, не оставляющий ни одного следа незакрытым. В его плотной пелене оба жилья, человеческое и волчье, тонули одинаково.

Глава 1. Семья

Захар шагнул через порог, и жар дохнул в лицо, заставив сощуриться. С мороза щеки горели, ресницы слиплись от растаявшего снега, и первое, что он увидел сквозь мокрую пелену, — четыре детских затылка над столом. Светлые, темные, рыжеватые — они склонились над тарелками, и Захар остановился, не снимая куртки. Что-то кольнуло под ложечкой, коротко и остро, словно он забыл что-то важное. Но тут же отпустило.

Девчонки расселись по своим местам, и никто не спорил. Места определились сами собой.

Мариша, старшая, сидела с краю, у хлебницы. Нож в ее ладони ходил туго, и она налегала на рукоять всем телом, когда резала каравай. Ломти выходили неровные — один толще, другой тоньше. Оксана не поправляла. Семилетняя хозяйка. Мариша покосилась на мать, проверяя, не вмешается ли, и, не дождавшись замечания, вытерла лезвие о край полотенца. Сухо скрипнула ткань.

Ариша раскладывала ложки. Стук выходил громкий, с вызовом. Каждая ложка ложилась на клеенку с отчетливым звуком, и Ариша, наклонив голову, проверяла, не криво ли. Гостей нет — все свои, но порядок есть порядок. Одну ложку она переложила трижды, пока та не легла, по ее мнению, правильно.

Ириша, самая тихая, пристроила рядом с тарелкой куклу. Пододвинула ей маленькую хлебную корку, аккуратно отломанную от горбушки, и теперь ждала. Ирише недавно сравнялось четыре, она еще не научилась говорить так же бойко, как сестры, но в ее молчании порой отражался взгляд, который видит больше, чем нужно. Сейчас малышка подняла глаза на отца, и он подмигнул ей. Ириша не улыбнулась — моргнула медленно, по-кошачьи, и снова уставилась на куклу, которая так и не съела свой кусок.

Глаша колотила ложкой по столу, выбивая дробь, похожую на дятловую. Полтора года. Она хмурила светлые брови, и щеки у нее раскраснелись от возмущения. Захар сбросил рукавицы, и сухие пальцы тут же обожгло теплом.

— Тише, тише, стрекоза, — он прошел к столу, наклонился и поцеловал Глашу в макушку. — Сейчас мама даст.

Сел во главе стола. Стул под ним скрипнул привычно, по-домашнему. Захар на мгновение прикрыл глаза, прислушиваясь, как отходит занемевшая от холода кожа на лице.

На подоконнике, возле банки с геранью, бубнил старый «Геолог»: «На востоке области ожидаются осадки, гололедица, ветер порывами до пятнадцати метров…» Оксана слушала краем уха, запоминала.

Она стояла у плиты. Плита служила с незапамятных времен — чугунная, с двумя конфорками, капризная, как старая кошка. Ее топили углем и дровами. В углу на тумбочке стояла пыльная микроволновка, которую привезли из района три года назад. Хозяйка включала ее пару раз: еда выходила неживой, безвкусной. А хозяин порывался сложить новую кирпичную плиту, с духовкой, но все руки не доходили. Оксана знала, в какой угол подбросить полешко, чтобы огонь разгорелся ровнее, когда приоткрыть заслонку, а когда, наоборот, прикрыть. На левой конфорке оладьи пеклись быстрее, на правой — равномернее.

Сегодня пекла оладьи. Масло шипело и брызгалось, а она отмахивалась деревянной лопаткой с обгорелым краем. Лопатку эту вырезал еще ее отец, покойный Михаил Артамонович. Оксана иногда проводила пальцем по обугленному дереву и вспоминала его руки и то, как он одним точным движением подкидывал дрова в печь. Сколько раз ни пробовала, повторить не получалось никогда.

Захар подошел сзади. Оксана не слышала его шагов и вздрогнула, когда его ладони легли на ее плечи. Но тут же узнала прикосновение и расслабилась. Плечи опустились, спина чуть подалась назад, и он ощутил жар ее тела сквозь ткань платья и фартука. Задержал ладони на секунду дольше, прислушиваясь, как под пальцами поднимаются и опускаются ее лопатки.

— Ну, чего сегодня? — спросила она, не оборачиваясь; голос звучал ровно, но в нем угадывалась улыбка.

— Допродам все.

— Совсем все? А себе что оставим на прокорм?

— Несушек оставим себе. Яйца на выводок — пусть растут, размножаются.

— Хорошо. А деньги?

— В кошеле, — он похлопал себя по нагрудному карману, где лежал кожаный кошелек, потертый на сгибах, с медной застежкой. — Хватит и на муку, и на сахар, и на отрезы девчонкам. Еще и останется.

— Останется, — повторила она с сомнением, но без упрека. — Смотри, Захар, не рискуй. Езжай через Борки, там дорога лучше. Грейдером, через поля. Там хоть и крюк, зато спокойно.

— Через Борки крюк — час лишнего. А то и полтора. Я к вечеру хочу вернуться, а не под утро.

— Там волки.

Захар отмахнулся тем самым движением, от которого у нее всегда сжималось под сердцем. Так он отмахивался, когда Оксана просила не лезть на крышу в гололед. И каждый раз все, слава богу, обходилось.

— Что я, волков не видел? В прошлом году Матвеич их гонял по всему бору. Они уже на его запах разбегаются врассыпную. Сейчас снег мокрый, лед под ним. Какой волк в такую погоду охотиться пойдет? Отсыпаются они.

Оксана промолчала. Перевернула оладью — та шлепнулась на сковороду, зашипела громче. Захар значения этому не придал. Он мужик, хозяин, ему виднее.

Оксана перехватила его взгляд — быстрый, но уже устремленный мимо нее, в дорогу, — и ничего не сказала.

— Ладно, — он отошел от плиты и снова сел на стул, подмигнув Ирише, которая единственная из всех смотрела на него, пока остальные девочки занимались своими делами. — Пора завтракать, а то остынет.

Она сняла последнюю оладью, сложила горкой на блюдо. По белому фарфору шла голубая каемка, через весь бок тянулась трещина, но блюдо держало крепко. Как и все в этом доме.

Завтракали шумно. Девочки перебивали друг друга, смеялись, ссорились из-за лучшего куска. Мариша нарезала хлеб увереннее — отцу на бутерброды. Ариша торопилась и пролила компот. Ириша молча вытирала лужу тряпкой. Глаша стучала ложкой и требовала еще, выкрикивая «Ма-ма!» с интонацией полководца.

Глаша опрокинула кружку с молоком. Белая лужица растеклась по столу, закапала на пол, потекла по полу. Ариша прыснула, зажала рот ладошкой. Мариша, нахмурившись, пошла за тряпкой — старшая, привыкла за всеми прибирать. Ириша молча пододвинула куклу подальше от лужи, будто оберегая ее от опасности. В этом жесте Захар вдруг увидел Оксану. Заметил это краем глаза и почему-то запомнил.

Оксана быстро, привычно вытерла лужу сама и села наконец за стол. Подцепила оладью, макнула край в сметану. По лицу ее пробежала та особая расслабленность, какая приходит к женщине, когда полный дом, здоровые дети и муж ест с аппетитом.

Захар ел быстро, почти не жуя, запивал чаем. Чай обжигал, но он торопился — день короткий, декабрьский, а хотелось обернуться засветло. В темноте бор казался ему другим — полным звуков, которых не слышно днем.

Оксана подошла к буфету. Достала старый термос с вмятиной на боку и потертой пробкой. Налила чай, завинтила крышку, проверила, не течет ли. Прижала термос к щеке — теплый.

— Держи. Там сахару положила.

— Спасибо.

— Не гони, Захар. Дорога скользкая. После вчерашней оттепели все развезло, а к вечеру подморозит — гололед будет.

— Да знаю я.

Он натянул куртку, проверил, на месте ли телефон, и привычно тронул рукоять ножа на поясе. Кожа ножен потерлась до блеска, ладонь легла на рукоять как влитая. Всегда брал его с собой — веревку перерезать, хлеб порезать. За все эти годы нож так ни разу и не понадобился для чего-то серьезного.

— К вечеру буду. Ты там пирогов испеки, что ли. С капустой.

— Испеку.

Оксана вышла за ним на крыльцо, не накинув платка, в одной шубейке. Ветер дернул подол, снежинки путались в волосах, таяли. Она придерживала одной рукой ворот, а другой — живот, уже заметно округлившийся. В этой позе Захар на мгновение увидел что-то такое, от чего у него перехватило дыхание. Подошел, поцеловал ее в уголок губ, ладонь на секунду задержалась на ее плече.

— Ну все, давай. А то опоздаю.

Он не сказал: «Я люблю тебя». Захар вообще редко говорил такие слова. Ему казалось, что дела важнее. А поцелуй в уголок губ и термос с чаем — объяснение. Даже не допускал мысли, что иногда слова нужны. Просто махнул рукой и пошел к мотоциклу.

Мотоцикл завелся с третьего раза. Двигатель чихнул, закашлялся — сизый дым повалил из выхлопной трубы, — потом взревел, набрал обороты, и Захар, еще раз махнув рукой, вырулил со двора.

Дорога, ухабистая и капризная, вела через бор. Он глянул на экран телефона — две палки, и те неуверенные, мигали. В бору, известно, связи нет — одни сосны и эхо.

Оксана стояла на крыльце, пока шум мотора не растворился в соснах. Ветер трепал волосы, снежинки таяли на ресницах. Она не махала вслед — просто стояла и смотрела, придерживая живот. Губы ее шевелились беззвучно. Потом она вздохнула, поправила платок и вернулась в дом.

Там уже нарастал новый шум: девочки спорили из-за куклы. Глаша требовала внимания, колотила ложкой и кричала: «Мама! Мама!» Печь потрескивала, оладьи остывали на столе.

Оксана вытерла руки о фартук и пошла к плите. Надо ставить тесто для пирогов. Захар просил с капустой — будет с капустой. А еще с яйцом и с картошкой. Чтобы вечером, когда муж вернется, дом снова наполнился запахом печеного теста и теплом.

Достала муку, кастрюлю, дрожжи. Ссыпала муку в кастрюлю, поддела ладонью прохладную горку, растерла между пальцами комочек — мука скрипнула, как сухой снег под валенком. Оксана наклонилась над кастрюлей, вдохнула глубже и вдруг замерла. Пальцы застыли над мукой, дыхание застряло где-то под ребрами. Что-то холодное скользнуло по затылку, как прикосновение чужой руки.

Постояла так несколько секунд, потом мотнула головой и принялась месить тесто, вдавливая костяшки в упругую массу. Тесто начало отвечать теплом.

На плите закипел чайник, и пар ударил в окно, затянув стекло белой пленкой. Оксана не обернулась — продолжала сосредоточенно месить. В ее движениях появилось что-то лишнее — слишком сильный нажим, быстрый ритм, — но руки не останавливались.

А за окном, за мутным от пара стеклом, сосны стояли в снегу, и ветер гнул их верхушки, будто пробовал на излом.

Глава 2. Стая

Стая снялась с лежки, когда солнце перевалило за полдень и тени сосен легли на снег длинными синими полосами.

Вожак поднялся первым. Не издал ни звука — встал, встряхнулся так, что шерсть на загривке вздыбилась и опала, разгоняя кровь. Этого хватило, чтобы остальные встрепенулись, насторожили уши, подобрали лапы. Порядок, установленный не первым поколением волков, требовал подчинения альфа-самцу, и никто эту власть не оспаривал. Даже молодые самцы, которым перевалило за два года и в чьих жилах уже бродила дерзость, поднимались молча, отводили взгляды, прижимали уши. Один из них зевнул, показав желтоватые клыки, и спрятал их, перехватив спокойный взгляд вожака. В этом взгляде не отражалось угрозы — только знание собственной силы, и молодой самец уступил без боя, как уступают не противнику, а закону.