Александр Кифф Рок-соната «Баркентина Кейф». Part 1. Allegro: Стая белых облаков

Riff №1: Игнат

Или долгое ожидание старта.

— Какие у тебя странные друзья, Дороти.

— Пока они друзья, их странности не имеют значения.

(Лаймен Фрэнк Баум, «Путешествие в Страну Оз»)

— С детства я люблю природу… — Игнат мечтательно закатил глаза к потолку.

Эта же фраза была написана в тетради перед ним. Одна фраза.

— Ага, — тут же встрял я. — Сажал деревья, поливал цветы.

— А что? — Игнат резко выпрямился и ткнул в меня пальцем. — Подходит! «Поливал цветы, деревья», — он схватился за ручку. — Так и напишем!

— Стоп, стоп, стоп! — я выставил перед ним ладонь. — Чем поливал? Даже боюсь представить. Плоско и скучно. Неинтересно.

Игнат запустил руку в черную, жесткую, как проволока, шевелюру. Почесал — и она встала дыбом, будто по ней пробежал разряд тока. Уставился в тетрадь и задумался.

Я — тоже.

— Поливал цветы… поливал цветы… — бормотал я. — Вот прицепилось. Хотя… — привстал, перечитал написанную фразу. И озвучил: — Поливал цветы из лейки.

Мы переглянулись. Игнат потянул длинным носом — такой мог принадлежать испанскому гранду, если бы они носили свитера и пахли сигаретами «Прима».

— Так, вроде, лучше, — сказал он, принюхиваясь к фразе.

Вдруг его глубоко посаженные глаза прищурились, словно он придумал гениальную идею и оценивал, насколько она безумна. Потом навис над тетрадью и, прежде чем я успел спросить, что случилось, застрочил, повторяя вслух:

— Но сравнится разве может что-то с красотой твоей.

Его вытянутое, угловатое лицо, с выделяющимися скулами — расплылось в довольной ухмылке:

— Всё. Есть образ! Забавная… хм, параллель получается.

Я пододвинул к нему пустую рюмку.

— Наливай, Лермонтов.

***

Что это было? Да ничего особенного. Мы пишем новую песню. Зачем? Потому что мы рок-музыканты. Почти.

Примерно полгода назад, Игнат, с его вечным энтузиазмом и неуёмной энергией, предложил создать группу.

— Песни у нас есть, — размахивал он тогда руками. — Популярность, деньги, девчонки — всё будет наше. Я уже знаю, кого подтянуть на соло гитару.

— Кого?

— Есть один. Музыкалку по классу гитары закончил.

— Я думал ты будешь соло? Вон какие хитрые аккорды берёшь. Как ты их только придумываешь?

— Не придумываю. Это аппликатура. Поэтому я на ритме.

— А я?

— А ты на басу, — воодушевленно сообщил он.

Я возмутился:

— По остаточному принципу что ли?

Бас казался скучным инструментом. И непонятным.

— А на чём? — спросил Игнат.

На басу я играть не умел. Знал только, что у него четыре струны. На одну больше, чем у балалайки. На две меньше, чем у обычной гитары.

Арифметика была на моей стороне.

Владению гитарой я уступал Игнату, а уж тем более тому из музыкалки. Оставался бас.

Логика — на стороне Игната.

— Ну? — теперь дергал я его. — Когда следующая репетиция?

Последняя, она же первая, была давно.

У дипломированного гитариста не получалось — то одно, то другое. Короче, не тянуло его на рок-подмостки. А мне не терпелось понять хотя бы суть баса.

— Не спешим, — говорил мне Игнат. — Качество важнее скорости.

Качества не было вообще. Зато было другое — чувство, что мы на пороге чего-то большого. Чего именно — ещё не знали. Но порог был приятный, и мы топтались на нём с удовольствием.

Как-то, столкнувшись с Игнатом у подъезда, он спросил:

— Хочешь со мной на урок?

— Урок? Какой?

— По фортепьяно.

— Не понял? Ты же гитарист.

— Я не гитарист. Я музыкант и получаю образование.

— Так же как в школе?

В своё время, его выгнали из двух школ. Вечерняя — тоже выгнали. Речное училище — дотянул до второго курса. Зато армия — от звонка до звонка.

Игнат замялся.

— Да конечно, пошли, — не раздумывая ответил я. Это зрелище нельзя было пропустить.

Сначала было скучно.

— Садитесь, Игнат, — преподаватель поздоровался с нами за руку. — Покажите, что выучили.

Мой товарищ сел, выпрямил спину, положил руки на клавиши. Принял вид примерного ученика, каким никогда не был.

И заиграл.

Та-та-та. Та-та-та. Та-та-та.

Я прислонил голову к стене.

— Хорошо. Продолжайте в том же духе, — кивнул преподаватель. — Я сейчас вернусь.

Игнат выдержал ровно три секунды.

Спина сгорбилась. Он навис над бедным инструментом. Появился хищный оскал человека, который только что дорвался до игрушки. Пальцы ударили по клавишам, и из него полилось:

Дело было в ресторане, где менты висят.

Взяли Маню на кармане — фраернулася.

Платье белое в горохах, опер молодой

Шепчет ей: «Скажи, где Лёха. Отпущу домой»

Я аж подскочил.

Не просто блатной мотивчик. Музыка — дерзкая, живая, с характером. Игнат не играл — он рассказывал историю.

Через минуту вернулся преподаватель. Посмотрел на Игната, на меня. С сочувствием взглянул на пианино, которое, казалось, еще вибрировало от пережитого.

— Что вы играли?

— Арпеджио, — честно ответил Игнат. — Только с душой.

Педагог молчал. Думал. Потом вздохнул.

— Будем учить правильные арпеджио. Те, которые без души.

— Зачем?

— Затем, что сначала надо знать правила. А потом их нарушать.

Игнат сел прямо. Надел маску примерного ученика.

Та-та-та. Та-та-та. Та-та-та.

Правильно. Скучно. Без души.

Пальцы скользили по клавишам широкими интервалами. Кожа рук была бледная, с синеватым отливом там, где проступали татуировки.

А проступали они везде. Игнат был сплошь покрыт «партаками» — результатами ночных посиделок, пьяных споров и внезапных озарений.

И на груди, и на плечах, и на спине, и на руках.

Забита жопа, ноги, пах. И на тебя наводит страх.

Моя. Татуировка.

— Это мой архив, — объяснял он. — Я жизнь на коже ношу.

— Удобно.

— А то! Потерять невозможно.

Мы с ним были братьями по несчастью. У него — галерея, у меня — один экспонат, но все — шедевры наивного искусства. Правда, мне мой шедевр давно уже не нравился.

— Хочешь, исправлю? — предложил Игнат.

— Как?

— Что-нибудь придумаю.

Это «что-нибудь» меня насторожило, правда я тут же забыл. А зря.

Совсем скоро Игнат ворвался ко мне будто только что понял, как сделать рок-н-ролл бессмертным. В руках был сложенный вчетверо листок.

— Смотри! — протянул его мне.

Я развернул.

Круг. Ровный — не от руки — циркулем. Тщательно заштрихованный.

— Э-э-э… — протянул я, подбирая слова. — Красиво. А что это? Круг?

— Это не круг, — в голосе Игната прозвучала нотка торжества. — Это — шар.

— Хорошо, — я пожал плечами, пытаясь переварить эту революционную мысль. — Пусть будет шар. Но для чего?

— Ты же хотел избавиться от… — он кивнул в сторону моего плеча, где под футболкой томился образец наскальной живописи. — Так давай сверху набьём этот шар!

Перед глазами живым примером маячила рука Игната с набитым на ней щитом.

— Хм, — я начал думать, как мне выкрутиться. — Знаешь, это ничего не изменит. Шар будет просто кругом на руке.

Игнат посмотрел с видом оскорблённого гения.

— Ты не понимаешь, — громко зашептал он, и в голосе прорезались менторские нотки. — Шар — идеальная геометрическая фигура. Это же… философия!

— А-а-а, тогда понятно.

Пришлось задуматься: «Как же донести до друга элементарные законы геометрии?».

— Но ведь на руке он будет как круг! Понимаешь? Просто… круг.

Игнат заерзал. Мои приземлённые аргументы начинали пробивать брешь в его идеалистической теории шаров. На лице отражалась борьба гениальной идеи с суровой реальностью.

— Но ты же можешь считать его шаром? — спросил он с надеждой в голосе. — Абстрактно?

Я вздохнул.

— Игнат, хоть обоб.. обаб.. Тьфу. Обабстрагируйся — не могу. Извини.

Он демонстративно сложил листок и убрал в карман.

— Смотри сам. Я хотел как лучше.

— Ценю, — примирительно сказал я. — Но лучшее — враг хорошего.

Думал, все. Тема закрыта. Но нет. Дня не прошло. Игнат снова извлек листок:

— Вот.

Круг оброс деталями.

— Солнце? — удивился я.

— Шар, — поправил Игнат. — Как хотел — с объёмом. Лучи создают иллюзию сияния. Сияние — это уже энергия, а энергия, сам понимаешь, — он сделал многозначительную паузу, — она объёмная.

Да уж. Во вселенной Игната законы физики писались под конкретную задачу.

Я ещё раз посмотрел на рисунок.

Солнце.

— Слушай, — вдруг осенило меня. — А если лучи изогнуть? Сделать, как языки пламени.

— Гениально! — воскликнул Игнат и перевернул листок на чистую сторону.

Через минуту продемонстрировал результат.

— Ничего себе, — протянул я. — Вот это уже — энергия, жизнь.

Игнат сиял. А меня понесло:

— Ниже мы с тобой нарисуем Змею!

— Змею? — мой товарищ от удивления замер.

— Да! Представь: вверху — пламя, жизнь, энергия… А внизу — мудрость, древность, вечное движение.

— Это же будет… — Игнат задумался, подбирая слово.

— Эпично! — закончил я за него.

В этот момент мы были творцами. Философами, чёрт возьми!

Из старой электробритвы и заточенной гитарной струны, Игнат соорудил аппарат, который гордо назвал «тату-машинкой». В качестве краски — обыкновенная чёрная тушь.

— Игнат, давай хоть пасть змеи сделаем красной.

— Не получится. Краска сходит. Я пробовал.

— Жаль. А как же делают цветные тату?

— Я слышал, — осторожно начал Игнат, — что китайцы для красного используют голубиную кровь. Попробуем?

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Говорят, цвет держится веками. Натуральный пигмент.

Я представил, как он гоняется по двору за голубями. Картинка выходила забавной.

А потом вспомнил интервью Оззи Осборна, на которое тот пришёл с голубями и одному из них откусил голову. Теперь я представлял Игната, который держит бедную птицу в руках и хищно смотрит на неё с творческим вдохновением.

— Знаешь, — я положил руку ему на плечо, — давай-ка обойдёмся лучше без красного.

Он засопел:

— Уверен?