Александр Чуварлев НАКОВАЛЬНЯ БОГА

Глава 3

Глава 3. Первая кровь

Граф Роджер де Клер испустил дух на рассвете в день святых апостолов Филиппа и Иакова, в год Господень одиннадцатьсот семьдесят третий.

Смерть его была тихой, будничной и совершенно лишенной величия рыцарских хроник. Старый воин, чье имя гремело в стычках на границах Уэльса, не пал под стягом с шевронами от удара вражеской секиры и не встретил кончину в окружении епископов с песнопениями клириков. Он просто перестал хрипеть на истлевших льняных простынях родового покоя. Внезапно оборвался свистящий, булькающий звук, терзавший стены последние трое суток. Его запавшие глаза с мутной белесой пленкой застыли, уставившись в черные от копоти дубовые стропила потолка, а с бескровных, тронутых синевой губ стекла тонкая струйка темной сукровицы.

В спальне стоял тяжелый, удушливый дух: пахло винным уксусом, которым обмывали горячечный лоб умиравшего, увядшим сухим багульником, рассыпанным по полу для отгона дурного мора, лампадным гарным маслом и застоявшимся смертным потом. Монах-бенедиктинец, сидевший в углу на низком трехногом табурете, выронил четки из полированного тиса, торопливо осенил себя крестом и дрожащей рукой натянул грубое сукно савана на застывшее лицо покойного.

Когда колокола замковой часовни ударили заупокойный перезвон — глухой, мерный, раскатившийся над каменной громадой замка Хартфорд, — жизнь на внутреннем дворе замерла. Затихли молоты в арсенале, перестали скрипеть колеса телег с зерном. Конюхи, псари, прачки и латники, бросая работу, падали на колени прямо в серую весеннюю слякоть, не заботясь о перепачканных холщовых портах и шерстяных плащах. Ветер нес с реки Ли сырость и запах прелой прошлогодней листвы.

Гилберт стоял у изголовья отца, расправив плечи. Лицо юноши одеревенело, сделавшись похожим на высеченную из песчаника маску — холодную, без единой живой черты. Он не уронил ни слезы. В его взгляде, прикованном к очертаниям мертвого тела, читалось не сыновнее горе, а лихорадочный, сухой расчет власти, свалившейся на него в одно мгновение.

Тяжелая дубовая дверь скрипнула на кованых петлях. В покой неслышно ступил Аллан, держа в руках серебряный таз с теплой водой и чистое полотно. Он замер у порога, мгновенно ощутив давящую пустоту комнаты.

— Оставь это, — глухо бросил Гилберт, не оборачиваясь. Затем он медленно повернулся к вошедшему. В глазах молодого лорда горел огонь, которого Аллан никогда прежде в них не видел. Голос его звенел незнакомой, опасной сталью: — Теперь я держу замок. Брат Ричард сидит в своих поместьях в Валлийской марке, далеко на западе, и пока весть дойдет до него через топи, все будет кончено. Хартфорд мой. Люди мои. Земля моя.

Гилберт подошел вплотную к Аллану, глядя на него сверху вниз. В полутьме спальни его фигура казалась массивнее, словно он уже облачился в отцовский боевой хауберк.

— С этого часа ты не конюх, Аллан. Забудь стойла, забудь ковочные клещи и запах навоза. Ты мой оруженосец. Будешь спать на коврике у моих дверей, проверять мои кубки на яд и держать повод моего дестриэ. Ни шагу за спиной. Ни слова поперек при баронах и рыцарях свиты. Наедине говори что вздумается — мне нужен трезвый глаз и верный пес, — но на людях ты лишь тень моей десницы. Уяснил?

Аллан опустился на одно колено прямо на холодные каменные плиты, склонив голову так низко, что пряди волос упали на лоб:

— Уяснил, монсеньор.

Под пальцами Аллана, стиснувшими край холщовой туники, камень казался ледяным. Он отчетливо понимал: старая беззаботная дружба мальчишек у горна, совместные тайные вылазки на ярмарку за яблоками и смех в полумраке конюшен умерли сегодня вместе со старым графом. Наступало суровое, безжалостное время феодального закона, где одно неосторожное слово стоило головы, а верность покупалась страхом и серебром.

Погребение графа Роджера свершилось с подобающей пышностью. Земля еще не успела осесть на свежем холме в родовой усыпальнице, как дозорные с башни возвестили о приближении королевских герольдов. Всадники на взмыленных жеребцах привезли вести, от которых содрогнулась вся Британия.

Лето 1173 года разорвало державу Плантагенетов в клочья.

Молодой Генрих — коронованный соправитель и первенец Генриха II, избалованный почестями, но лишенный реальной власти, — поднял открытый мятеж против венценосного отца. Он жаждал собственной казны, собственных земель и права карать и миловать. Словно пламя по сухому вереску, мятеж перекинулся через море. Его поддержали родные братья — пылкий, яростный Ричард, уже носивший титул герцога Аквитанского, и расчетливый, вкрадчивый Джеффри Бретонский. А за их юношескими спинами зловещей тенью стоял король Франции Людовик VII — хитрый и терпеливый государь, жаждавший отомстить Плантагенету за давние унижения и расчленить чудовищно разросшуюся Анжуйскую империю.

В замковом дворе Хартфорда царила лихорадочная суета. Кузнецы день и ночь клепали кольчужные кольца, оружейники правили наконечники копий на точильных кругах, рассыпая снопы рыжих искр. Бароны округи съезжались со своими свитами, споря в главном зале о том, чью сторону выгоднее принять. Одни склонялись к молодому принцу, сулившему вольности и щедрые лены; другие молчали, опасаясь тяжелой руки старого короля.

Гилберт де Клер не колебался ни дня.

— Плантагенет платит полновесным золотом за верность, — бросил Гилберт Аллану в оружейной палате, пока тот стягивал сыромятными ремнями плотный стеганый поддоспешник на широкой спине лорда. Молодой граф нервно перебирал пальцами звенья кольчуги. — А молодой щенок раздает лишь пустые обещания да клочки пергамента с посулами чужих замков. Старый волк сломает им хребты. И когда он это сделает, он вспомнит, кто стоял с ним рядом, а кто вилял хвостом. Мы идем в Нормандию.

Гилберт вывел под своим знаменем с золотыми и червлеными шевронами сто пятьдесят конных копий — закованных в железо рыцарей и сержантов — и четыре сотни йоменов, обученных бить без промаха из тяжелых тисовых луков.

Путь к морю занял две недели. Дороги южной Англии были забиты войсками, обозами с солониной и стадами скота, сгоняемыми для прокорма армии. Перед самым Портсмутом отряд де Клера на день встал лагерем близ торгового городка, где шумела сезонная ярмарка.

На мгновение показалось, будто войны нет вовсе. В воздухе витал запах жареного свиного сала, сладкой браги, дегтя и свежевыпеченного ржаного хлеба. На деревянных помостах кривлялись фигляры в пестрых трико, зазывалы выкрикивали цены на фламандское сукно и пряности из заморских стран, а бродячий жонглер подбрасывал медные тарелки под восторженный визг деревенских девок.

Аллан, отправленный Гилбертом проверить закупку подков и конской упряжи, медленно шел сквозь толпу. Рядом с ним шумно дышал кузнец Ульфрик — ветеран еще отцовских походов, здоровяк с перебитым носом и окладистой седеющей бородой.

— Гляди, Аллан, — Ульфрик кивнул в сторону помоста, где торговец выставил железные клинки сомнительной выделки. — Вся эта ярмарочная шваль думает, что война — это звон монет да веселая попойка для наемников. Они еще не чуяли, как воняет горелая деревня. Король Людовик нанял брабансонов. Знаешь, кто такие брабансоны, парень?

— Наемники из Фландрии и Брабанта, — отозвался Аллан, пробуя пальцем упругость сыромятной уздечки у лотка шорника.

— Это псы преисподней, — сплюнул Ульфрик. — Они не берут пленных ради выкупа, если с человека нечего содрать. Они вспарывают перины ради пера и режут младенцев, чтобы матери быстрее несли зарытые кубышки. Молись святому Эдуарду, чтобы твоя сталь не подвела, когда мы сойдемся с ними лицом к лицу.

На следующий день флот поднял паруса. Переправа через Ла-Манш врезалась в память Аллана как сплошной, липкий кошмар. В тесном, смердящем трюме неуклюжего широкого когга кони сходили с ума от качки, панически ржали, бились копытами о деревянные переборки и сдирали кожу на боках. Людей выворачивало желчью прямо под ноги. Соленые серые брызги штормовых волн перехлестывали через фальшборт, разъедая глаза и губы. Гилберт сидел на корме, завернувшись в промокший шерстяной плащ, бледный как полотно, но упрямо сжимавший рукоять меча.

А затем, когда когги уткнулись носами в илистый берег Нормандии, началась война.

Это не были благородные рыцарские ристалища, о которых на замковых пирах сладко распевали заезжие провансальские трубадуры под звон лютен. В этой бойне не было места прекрасным дамам, шелковым шарфам и великодушным выкупам. Это было планомерное, жестокое и методичное истребление всего живого. Французские наемники-брабансоны, не получая жалованья вовремя, грабили и выжигали дотла процветающие нормандские посады; английские каратели, посланные Генрихом II, с каменными лицами вешали мятежных старост и подозрительных горожан на воротах их собственных домов, оставляя тела на поживу воронам.

В середине июля, на дальних подступах к Руану, отряд де Клера наткнулся на сожженную деревню.

Еще за милю до нее ветер принес тяжелый, тошнотворный, сладковатый смрад паленого мяса и горелого зерна. Когда всадники выехали из перелеска, перед ними предстали лишь черные остовы бревенчатых изб да торчащие в небо глиняные печные трубы. Дома еще курились сизым, едким дымом.

На рыночной площади у обугленного сруба колодца разыгралась бойня. В дорожной пыли, перемешанной с кровью, валялись тела местных жителей. Женщины с вспоротыми холщовыми платьями и распоротыми животами лежали в неестественных, изломанных позах; дети были насажены на острия копий и приколоты к плетням садов, словно хищные птицы, которых крестьяне вывешивают для острастки ворон. Стая полудиких, покрытых копотью свиней деловито и шумно чавкала в луже человеческой требухи, не обращая внимания на конный отряд.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.