Aleks Kraas Джон Уик-Начало

— Ты должен стать невидимым, — продолжал Петр. — Обычный человек замечает только то, что выбивается из привычного фона. Ты должен стать фоном. Серым, скучным, недостойным внимания. Одежда, походка, выражение лица — все это инструменты. Настоящий профессионал стоит прямо у всех на виду, и никто не может его описать через пять минут.

Для отработки этого навыка Петр отправлял Джардани на улицы Нью-Йорка с простыми заданиями: проследить за определенным человеком в течение дня и вечером в точности описать его маршрут, привычки, слабости. Первые три раза Джардани провалился — объекты замечали слежку, и Петру приходилось вмешиваться, уводя ситуацию в сторону. Но с четвертой попытки что-то щелкнуло. Мальчик надел поношенную куртку, ссутулился, погасил огонек во взгляде и растворился в городской толпе, как капля чернил в океане. Когда он вернулся вечером и выложил подробнейший отчет — включая время, когда объект заходил в телефонную будку, и цвет галстука его секретарши, — Петр впервые улыбнулся.

— Хорошо. Теперь ты готов к следующему этапу.

Следующим этапом было оружие.

Инструктором по огневой подготовке оказался сухой, сгорбленный мужчина по имени Грегор — в прошлом, по слухам, снайпер одного из спецподразделений Восточного блока. Левая рука у него плохо сгибалась, а правый глаз был затянут бельмом, но когда он брал в руки пистолет, все его тело словно оживало, наполняясь смертоносной грацией.

Свой первый пистолет Джардани взял в руки в подземном тире театра — длинном, обшитом звукопоглощающими панелями помещении, освещенном рядом тусклых ламп. Это был старый советский ПМ — тяжелый, угловатый, с облупившейся вороненой сталью.

— Запомни правила, — проскрипел Грегор, протягивая оружие. — Первое: пушка всегда заряжена. Не думай, не гадай — всегда заряжена. Второе: не направляй ствол на то, что не собираешься убить. Третье: палец на спусковом крючке — только когда готов стрелять. Четвертое: знай свою цель и знай, что за ней.

Джардани кивнул, сжимая рифленую рукоять. Металл был холодным и чужим, но в то же время — странно успокаивающим.

Первый выстрел оглушил его. Уши заложило, в ноздри ударил запах пороховой гари, а отдача больно толкнула в ладонь. Пуля ушла куда-то в потолок.

— Слабак, — равнодушно прокомментировал Грегор. — Еще раз. Дыши. Выдох — и плавно жмешь.

Он стрелял снова и снова, пока плечо не заныло, а пальцы не покрылись мозолями. Сотни, тысячи повторений. Разборка и сборка — с открытыми глазами, с завязанными, на время, в темноте, под запись шума улицы, которую Грегор включал, чтобы имитировать стрессовую обстановку. Джардани учился различать оружие по запаху масла, по звуку затвора, по весу в руке.

К концу первого месяца он укладывал пятнадцать из пятнадцати в грудную мишень на дистанции двадцать пять метров. К концу третьего — делал это вслепую, ориентируясь только на мышечную память.

— Неплохо, — бросила Директор, после того как он сдал очередной зачет. — Но пистолет — это базовый уровень. Настоящий мастер должен уметь использовать все.

И начался новый круг ада.

Холодное оружие вел молчаливый японец в годах, которого все звали просто Сенсей. Он почти не говорил, только показывал — медленно, плавно, и требовал повторять до полного автоматизма. Ножи, удавки, заточки, шила, даже обычный карандаш — в руках Сенсея любой предмет становился смертоносным. Джардани часами отрабатывал движение, которым карандаш входит в сонную артерию, пока кисть не переставала дрожать от напряжения.

Именно на этих тренировках он начал понимать философию, которую Директор вдалбливала с первого дня. Искусство — это боль. Каждое движение, доведенное до совершенства, рождается из тысяч повторений, из кровавых мозолей, из ноющих суставов. Путь в рай начинается из ада.

Особое место в обучении занимала Книга правил.

Петр принес ее однажды вечером, когда Джардани, совершенно обессиленный, лежал на своей кровати. Это был толстый том, переплетенный в черную кожу, с пожелтевшими от времени страницами. Никакого заглавия, только вытесненный на обложке герб с двенадцатью перекрещенными мечами — символ Высокого стола.

— Это закон нашего мира, — сказал Петр, кладя книгу на табурет. — Ты должен выучить его наизусть. От первой до последней страницы. Каждое правило, каждый протокол, каждую санкцию за нарушение. Здесь нет судов и адвокатов. Здесь есть только правила, и если ты их нарушишь, наказание будет немедленным и окончательным. Без права на апелляцию.

Джардани открыл книгу. Текст был на нескольких языках — русском, английском, итальянском, японском. Статьи и параграфы описывали невероятные вещи: правила нейтралитета отелей сети «Континенталь», протоколы заключения и расторжения контрактов, процедуру объявления кровной мести, иерархию Высокого стола, порядок использования золотых монет — особой валюты, имеющей хождение только в преступном мире.

— Золотые монеты? — переспросил он.

— Единственная валюта, которую признают все, — подтвердил Петр. — Доллары, фунты, йены — это внешний мир. А наш мир платит золотом. Ты будешь получать его за выполненные заказы. Одна монета — одна услуга. Ни больше, ни меньше.

Месяц ушел только на запоминание Книги правил. Петр проверял его каждую неделю, задавая каверзные вопросы:

— Ты в отеле «Континенталь». Твой враг сидит в баре через три стула от тебя. Ты можешь его убить?

— Нет, — отвечал Джардани. — Вся территория отеля является нейтральной зоной. Никаких дел. Любое насилие карается изгнанием из-под защиты Высокого стола.

— А если он убил твою семью?

— Правила не делают исключений для личных мотивов.

— Хорошо. Запомни: в «Континентале» ты не имеешь права даже повысить голос. Нарушишь — и весь мир ополчится против тебя. Никто не поможет. Даже я.

Одновременно с теорией Джардани учился управлять собственным гневом. Это оказалось едва ли не самой сложной дисциплиной. После смерти родителей внутри него поселился темный, раскаленный шар ненависти, который постоянно требовал выхода. В редкие часы отдыха, когда он оставался один, перед глазами вставали картины горящего дома, и руки сами собой сжимались в кулаки.

Директор заметила это раньше, чем он сам осознал проблему.

— Гнев — это топливо, — сказала она однажды, отведя его в сторону после занятий. — Но неуправляемый гнев сжигает своего хозяина. Ты должен научиться превращать его в холод. В расчет. В абсолютное, ледяное спокойствие.

— Я не знаю как, — признался Джардани.

— Узнаешь.

Она приставила к нему еще одного наставника — тибетца по имени Лобсанг, который учил медитации. По иронии судьбы, бывший монах, когда-то убивший человека голыми руками и ушедший в криминальный мир, стал для Джардани проводником в науку внутреннего покоя. Лобсанг учил дышать так, чтобы сердцебиение замедлялось до сорока ударов в минуту. Учил отключать эмоции, как отключают электрический рубильник. Учил смотреть на собственный гнев со стороны, как на чужую вещь, которую можно взять в руки, рассмотреть и положить обратно на полку.

— Ты злишься на тех, кто убил твоих родителей, — говорил Лобсанг размеренным голосом. — Это естественно. Но представь, что твоя злость — это горячий уголь, который ты держишь в ладони. Кого он обжигает? Только тебя. Пока ты злишься, ты слаб. Когда ты остынешь, ты станешь опасен.

Джардани не сразу овладел этой наукой. Много ночей он провел, сидя в позе лотоса на холодном полу каморки и пытаясь успокоить бурю внутри. Но понемногу лед начал сковывать пламя. Он научился засыпать без снов. Научился просыпаться, не чувствуя бешеного стука сердца. Научился смотреть на лица врагов во время учебных схваток и видеть не источник ненависти, а просто мишень. Точку приложения силы.