Алекс Серебров Тени над кровавым городом

Глава 1

Сырость в портовых пакгаузах Вейра имела вкус прогорклого тюленьего жира и застоявшейся морской соли.

Она пропитывала толстые сосновые стропила, оседала липкой серой пленкой на просмоленной парусине тюков и въедалась в шерсть куртки так глубоко, что холод казался собственным весом тела. Я лежала на поперечной балке под самой кровлей склада номер девять уже третий час. Доски настила подо мной едва слышно подрагивали: под фундаментом здания плескался ноябрьский прилив, гоняя между замшелыми дубовыми сваями мусор, обломки бочарных клепок и маслянистую пену.

Высота — около двадцати футов. Отсюда весь нижний ярус просматривался до последнего ящика.

Путей отхода на складе было два. Первый — широкие грузовые ворота, выходящие прямо к причальной стенке Западного дока, где на темной воде покачивались груженые углем баркасы. Второй — узкая караульная дверь в противоположном конце, ведущая в тупик за рыбными коптильнями. Пространство между ними загромождали штабеля бочек с ворванью, связки сушеной трески и тяжелые клепаные сундуки с заморской мануфактурой. Идеальное место для тайных сделок, если обе стороны боятся городской стражи сильнее, чем портовых крыс.

Внизу, за шатким конторским столом под мутным керосиновым фонарем, сидел скупщик краденого армейского имущества по фамилии Барт.

Старик кутался в потертый тулуп из овчины, непрерывно сморкался в заскорузлый холщовый платок и косился на карманные часы в латунном корпусе. Рядом с ним на перевернутом бочонке сидел его сын — мальчишка лет десяти в слишком просторной матросской куртке с закатанными рукавами. Парень клевал носом, привалившись плечом к ножке стола, но отец всякий раз толкал его локтем, заставляя держать в руках толстую сальную свечу.

На полированной столешнице конторки стояла прямоугольная свинцовая шкатулка. Ее крышка была откинута.

Внутри, на куске выцветшего черного бархата, лежал Чёрный осколок.

Даже с высоты стропил я чувствовала исходящее от него глухое, тяжелое давление. Камень размером с половину ладони казался обломком тяжелого темного минерала с рваными, острыми сколами, но он не отражал рыжее пламя фитиля. Он поглощал свет, оставляя вокруг себя узкий ободок дрожащего серого полумрака. Мои тени — тонкие, привычные нити силы, дремавшие вдоль сухожилий предплечий, — отозвались на это присутствие тупым, ноющим спазмом. Тело помнило этот след. Точно такой же холод остался на каменных плитах нашего дома восемь лет назад, прежде чем в окна полетели факелы зачистного дивизиона.

Барт ждал покупателя. По моим сведениям, полученным через портовых перекупщиков, задаток за реликвию внесли из центра города через посредника в шелковом сюртуке. Мне не нужны были чужие деньги. Мне требовалось забрать артефакт и вытрясти из старика имя того, кто заказал вывоз реликвии из закрытого хранилища арсенала.

Скрип снаружи раздался без стука копыт или предупреждающего свиста.

Металлическая задвижка узкой двери в тупике не щелкнула — ее срезало с петель коротким, мягким скрежетом, похожим на звук входящего в сырое мясо клинка. Сквозняк ворвался внутрь, заставив керосиновое пламя метнуться к стеклу.

Барт вскинул голову, схватившись за лежавший у локтя короткий рычажный самострел: — Кто там? Сделка назначена на полночь! До условного часа еще…

Дверь распахнулась настежь.

В проем бесшумно скользнули трое. Темные длинные плащи из плотной промасленной ткани не шуршали при ходьбе, полы волочились по пыльным плитам. Лица закрывали белые костяные полумаски без прорезей для рта — гладкие, полированные пластины с двумя узкими смотровыми щелями. На рукавах пришельцев тускло поблескивала витая красная строчка, складывавшаяся в замкнутые рунические кольца.

Культ «Возрождения Тьмы».

Они пришли не покупать. Они пришли зачищать свидетелей.

Впереди шла женщина. Она была выше своих спутников на полголовы, двигалась плавно, с той опасной экономией движений, какая бывает у профессиональных палачей. Селин Дорн. Правая рука верховной жрицы культа. Я видела ее однажды издали на пересылочной площади Верхнего квартала, и это лицо — узкое, бледное, с тонкими губами и неподвижным взглядом белесых глаз — врезалось в память намертво. В ее правой руке тускло отсвечивало тяжелое лезвие ритуального резца с широким желобом для стока крови.

Барт нажал на спуск самострела.

Тетива сухо хлопнула. Стальной болт должен был пробить женщине горло, но левый культист шагнул вперед, вскидывая ладонь в кожаной перчатке. Воздух перед ним сгустился, полыхнув маслянистой багровой пленкой: снаряд завяз в невидимой преграде, потерял инерцию и со звоном упал на камень.

— Оставьте шкатулку на месте, смертные, — голос Селин звучал ровно, почти напевно, без злости и напряжения. — Ваша боль скоро станет частью великого покоя.

— Беги, Тоби! — взвыл старик, пытаясь телом навалиться на стол и захлопнуть свинцовую крышку. — В подпол, щенок! В воду!

Мальчишка с криком бросился не к спасительному лазу, а к отцу. Вцепился в полы его тулупа, мешая старику дотянуться до второго самострела. Слепая детская паника, ломающая любые шансы на спасение.

Селин не стала приближаться. Она сделала короткий, выверенный жест левой рукой: из рукава ее плаща вылетел тонкий металлический диск, исчерченный глубокими бороздами. Пластина ударилась о плиты в трех шагах от конторки, между Бартoм и его сыном.

В ту же секунду камень под ногами мальчика вспыхнул.

Из щелей между плитами поднялись багровые жилы плотской печати. Они напоминали тонкие мясные волокна, сплетающиеся в паутину: знак захватил сапоги ребенка, намертво припечатывая подошвы к полу. Мальчик захрипел, падая на колени. Жгуты силы поползли вверх по его ногам, сминая сукно штанов, впиваясь прямо в плоть сквозь ткань. Лицо ребенка побагровело, изо рта пошла тонкая струйка слюны: ритуальная ловушка выкачивала жизненную силу, переплавляя страх в чистую энергию для подпитки контура.

Старик рухнул на колени рядом с сыном, пытаясь голыми руками оторвать светящиеся жилы, но багровая магия рассекала его ладони до кости, с шипением обугливая кожу.

Оставаться на стропилах означало получить чистый путь к выходу. Культисты заберут осколок, перережут горло скупщику, а ребенок сгорит внутри печати за две минуты. Я могла подождать, пока они уйдут, спуститься и забрать то, что останется от конторских записей.

Прагматичный расчет наемницы требовал лежать неподвижно.

Но перед глазами встала другая ночь. Дощатый пол мансарды, горящие балки над головой и руки отца, заталкивающие меня в узкую щель вентиляционной шахты, пока в парадную дверь врубались топоры зачистной группы. Мне никто не помог.

Мышцы спины натянулись сами, опережая рассудок.

Я бесшумно соскользнула со стропила на ярус связанных бочек, с бочек — на штабель досок, перекатом гася удар о каменный пол.

Кожаные сапоги коснулись плит без звука. В левой руке уже был узкий стилет с черненым лезвием, в правой — привычная тяжесть короткого меча.

— Назад! — бросила я, выходя из густой тени за стеллажами.

Культист, державший левый фланг, среагировал мгновенно. Он развернулся на пятках, выхватывая из-под плаща длинный изогнутый кинжал, но я не дала ему завершить замах.

Я выпустила теневые нити.

Холод ударил в подушечки пальцев привычной ледяной судорогой. Из тени за моей спиной вырвались три упругих черных жгута — плотных, осязаемых, сотканных из сгущенного мрака складов. Они метнулись вперед, захлестнули колени мужчины, вздернули его в воздух и с силой впечатали в угол дубового штабеля. Раздался глухой хруст ломающегося дерева и ребер; культист осел на пол, выронив оружие, и затих.

Второй маг культа вскинул обе руки, формируя направленное заклинание: воздух вокруг его пальцев свернулся в дрожащий багровый шип.

— Щит! — выдохнула я сквозь зубы.

Теневой покров поднялся передо мной за полсекунды до удара: черная дымчатая стена толщиной в два дюйма приняла ритуальный снаряд. Раздался сухой, трескучий звон, словно в чугунную сковороду плеснули раскаленным маслом. Теневой барьер выдержал, но отдача прошила левое плечо тупой, ноющей болью, от которой онемели пальцы до самого запястья.

Я не стала удерживать щит. Шаг вперед, сокращая дистанцию, короткий выпад клинком снизу вверх — сталь вошла второму врагу под нижний край костяной маски, пробивая горло. Он захрипел, заваливаясь набок, заливая плиты темной дымящейся жижей.

Осталась Селин.

Она не дрогнула. Ее белесые глаза под прорезями маски следили за моими движениями с ледяным, исследовательским интересом. Женщина перехватила резец обратным хватом, ее пальцы на рукояти даже не дрожали.

Мальчик на полу уже не кричал — он тихо хрипел, запрокинув голову. Багровые нити плотской печати дошли до его поясницы, вытягивая тепло из детского тела.

Я видела структуру ловушки. Она питалась от металлического диска, лежавшего в двух шагах от стола: от диска к телу ребенка тянулась толстая внешняя нить багрового цвета — пульсирующий силовой жгут. Живые ткани мальчика я трогать не могла: разорвать печать прямо на коже требовало знаний, которых у меня не было. Но внешняя питающая связь была открыта.

Я бросила левую руку вперед, сжимая теневые нити в тонкое, острое полотно: — Перерубить!

Черное лезвие тени хлестнуло поперек багрового жгута.

Раздался звук лопнувшей басовой струны. Маслянистый красный свет брызнул во все стороны мелкими искрами, контур на полу погас. Ребенок обмяк, повалившись на грудь стонущего отца.

В ту же секунду левую кисть обожгло таким холодом, будто я опустила руку в кипящий жидкий свинец. Пальцы свело, кожа побелела, ногти посинели: отдача от разрыва чужого ритуального плетения ударила по моим собственным магическим каналам.

Селин использовала эту секунду слабости.

Она не стала читать заклинаний. Она атаковала телом — быстро, точно, с яростной силой тренированного убийцы. Ее плащ взметнулся черным крылом, скрывая направление удара. Ритуальный резец мелькнул перед моими глазами серебряной дугой.

Я успела уклониться назад, подставляя под удар предплечье правой руки, одетое в плотную дубленую кожу наруча.

Сталь скользнула по накладке с визгом, распорола швы, пробила рукав и распорола кожу от локтя до запястья.

Боль не была обычной болью от пореза. Рану мгновенно обожгло въедливым, тошнотворным жаром. Лезвие Селин было смазано ритуальным составом: кровь из раны не потекла свободно, а запеклась черной коркой, вокруг которой под кожей расплылось серое трупное пятно. Метка слежения. Культ привязал ко мне свой поисковый контур.

Селин отшагнула назад, плавно разворачивая корпус для добивающего удара: — Ты опоздала, наемница. Твоя плоть уже помечена.

Она протянула свободную руку к столу, намереваясь сгрести свинцовую шкатулку.

Я сжала зубы так, что хрустнула эмаль, пересиливая разливающийся по руке огонь. Бросок вперед — не в тело женщины, а в деревянную ножку конторки. Удар кованого носка сапога выбил рассохшуюся подпорку: тяжелый стол накренился, с грохотом сбрасывая на пол конторские книги, чернильницы и керосиновый фонарь.

Стекло разбилось. Огонь мгновенно перекинулся на разлитое масло и рассыпанные бумаги, взметнувшись между нами стеной рыжего, коптящего дыма.

Селин отшатнулась от пламени, прикрывая глаза рукавом.

В этот краткий миг я выбросила вперед здоровую правую руку, пробивая горящую завесу. Пальцы сомкнулись на холодном металле свинцовой шкатулки.

Схватив артефакт, я повернулась к Барту. Старик лежал на плитах, судорожно прижимая к себе потерявшего сознание мальчика.

— В подпол! — рявкнула я, перекрывая гул разгорающегося пожара. — Задвинь люк изнутри и сиди в воде, пока стража не придет!

Скупщик не стал спорить. Он понял приказ с полуслова: перехватил обмякшее тело сына поперек груди и, скребя локтями по мокрым доскам, потащил его к узкому квадрату погребной крышки за штабелем трески.

Из дыма вынырнула фигура Селин. Ее белая маска закоптилась, в глазах плескалась холодная, расчетливая ярость: — Ты не выйдешь из гавани живой, воровка.

Я не стала вступать в поединок. С одной онемевшей рукой, глубоким отравленным порезом на другой и грузом в тридцать фунтов за спиной победа над старшей жрицей была чистым самоубийством.

Слева от меня находились грузовые ворота к воде. Массивная дубовая створка держалась на железном крюке.

Я всадила клинок в щель между балкой и защелкой, навалилась всем телом. Ржавое железо застонало и поддалось. Створка распахнулась наружу под порывом свирепого ночного ветра. В лицо ударила соленая водяная пыль, холодный воздух хлынул в горящий склад, раздувая пламя до стропил.

Сзади свистнул брошенный клинок — сталь оцарапала плечо, распоров шерсть плаща.

Я шагнула в пустоту.

Падение с десятифутовой причальной стенки было коротким. Сапоги врезались в мокрый, скользкий настил угольного баркаса, стоявшего под разгрузкой. Доски жалобно скрипнули, лодка тяжело качнулась, черпанув бортом ледяную воду залива.

Не задерживаясь ни на секунду, я перемахнула через фальшборт на соседний причал, скользнула под тень разгрузочных мостков и растворилась в лабиринте прибрежных пакгаузов.

Погоня отстала лишь через сорок минут.

Я петляла по самым темным, зловонным проулкам Рыбного сектора — там, где городские фонари не горели вовсе, а сточные канавы изливались прямо под ноги жирной вонючей грязью. Дважды вдалеке раздавались короткие резкие свистки патрульных Департамента магического порядка: зарево пожара на девятом складе подняло гарнизон на ноги, и улицы начали перекрывать цепями конных разъездов.

Я была зажата между двумя жерновами: культ шел по свежей метке в моей плоти, а стража перекрывала выходы из портовой зоны.

Я укрылась в мертвом тупике под навесом старой лодочной верфи, где чинили просмоленные баркасы. Сюда долетал лишь глухой рокот прибоя да скрип ржавых цепей на подъемных стрелах. Земля здесь была усыпана стружкой и мелким гравием, пахло сырой древесиной, ворванью и холодной ноябрьской тиной.

Я опустилась на перевернутое корыто для смоления канатов, привалившись спиной к глухой кирпичной стене мастерской.

Дыхание вырывалось из горла частыми, рваными клубами пара. Меня колотило.

Левая рука до самого локтя оставалась чужой, окоченевшей. Мышцы свело судорогой, пальцы скрючились, напоминая птичью лапу: плата за разрыв ритуальной связи выходила наружу опасным падением температуры тела. Если не найти тепло и сухое укрытие в ближайший час, ткани начнут отмирать.

Правое предплечье горело ядовитым жаром. Я зубами сорвала остатки разорванного кожаного наруча. Порез от резца Селин выглядел скверно: края раны припухли, потемнели, от них под кожу ползли тонкие фиолетовые нити отравления. Метка работала. Она пульсировала в такт ударам сердца, подавая сигнал в пространство, словно тлеющий маяк.

С этим нужно было что-то делать, и делать немедленно.

Я положила тяжелую свинцовую шкатулку на колени. Замок был сорван еще во время драки. Дрожащими, не слушающимися пальцами правой руки я откинула крышку.

Чёрный осколок лежал в гнезде из потемневшего бархата.

Вблизи, без искажающего света керосинки, он выглядел еще более чужеродным. Угловатый скол камня походил на обломок гигантского наконечника стрелы. Ни трещин, ни сколов на ребрах — идеальная, пугающая геометрия древнего военного орудия.

Я протянула руку и коснулась его поверхности кончиками пальцев.

Камень был ледяным. Холод не походил на сырость осенней ночи: это был сухой, мертвый холод склепа, в котором веками копилась невысказанная ярость погибших людей.

И в ту же секунду, когда моя плоть соприкоснулась с минералом, осколок отозвался.

Тень за моей спиной — обычная серая полоса на кирпичной кладке — вдруг дернулась. Она вытянулась вверх, ломая законы оптики, оторвалась от стены и оплела мои плечи плотным, вибрирующим кольцом. Воздух в тупике сгустился до звона.

Внутри камня проснулось глубокое, запертое эхо.

Оно не зазвучало в ушах, как обычный человеческий голос. Оно отозвалось прямо в костях черепа, в висках, в крови — знакомым до судороги, хриплым, прокуренным голосом Дамиана Рейнфорда.

Голосом моего отца, погибшего восемь лет назад:

«Не отдавай его командиру, Эмбер. Он знает, как повернуть ключ».

Эхо оборвалось так же внезапно, как возникло. Тень с тихим шелестом опала на мокрую гальку, вернувшись в границы серого силуэта. Осколок снова стал тяжелым, безмолвным куском черной породы.

Я сидела в темноте под навесом верфи, сжимая камень в кровоточащей ладони.

Пальцы дрожали, но страха не было. На смену слепой растерянности пришла холодная, жесткая ясность наемницы, понявшей масштаб ловушки.

Частное расследование кончилось на горящем складе.

Отец оставил не просто след. Он оставил предупреждение. И человек, о котором он говорил — командир карательной группы «Теней», замявший операцию «Очищение», — прямо сейчас держал под контролем половину этого проклятого города.

В конце переулка послышались тяжелые, мерные шаги патруля в кованых сапогах. Времени на раздумья больше не оставалось.

Глава 2

Колючий ноябрьский ветер с залива гнал по переулкам Рыбного сектора клочья белесого пара, перемешанного с горьким угольным чадом.

Город не спал. Зарево от горящего девятого пакгауза поднялось над черепичными крышами доков багровой кривой дугой. С колокольни святого Брендана, где висел набатный колокол портовой охраны, раздавались мерные, гулкие удары бронзы. Каждые две минуты тишину прибрежных трущоб вспарывал пронзительный визг сигнальных свистков Департамента магического порядка: Джеральд Кейлин стягивал к набережной дежурные караулы, отсекая Западную гавань от торговых кварталов плотной цепью застав.

Я двигалась вдоль стены бондарных мастерских, стараясь не наступать на битое стекло и маслянистые лужи.

Каждый шаг отзывался в теле свинцовой усталостью. Левая рука, одеревеневшая после удара отдачи от перерубленной ритуальной нити, висела мертвым грузом, спрятанная в глубокий карман кожаной куртки. Пальцы на ней побелели и потеряли чувствительность до самых костяшек: если бы кто-то вогнал мне сейчас иглу под ноготь, я бы почувствовала лишь тупое давление. Правое предплечье, напротив, полыхало въедливым, тошнотворным жаром. Метка Селин пульсировала под повязкой, точно под кожу загнали тлеющий уголь. Ткани вокруг пореза налились плотным синеватым валиком, и я кожей чувствовала, как вязкий некротический след тонкой невидимой струной тянется в темноту городских улиц.

Культ шел за мной.

Селин не нужны были глаза ее боевиков. Ее резец оставил на моих волокнах ритуальную привязку, и пока эта дрянь горела в мышцах, расстояние между нами неумолимо таяло.

Я прижалась плечом к сырым дубовым воротам склада смолы, пережидая, пока мимо конца проулка прогрохочет конный патруль.

Три всадника в темно-синих мундирах Департамента пронеслись по булыжной мостовой на тяжелых вороных конях. На нагрудниках патрульных тускло отсвечивали полированные пластины из белого кварца — полевые детекторы активной магии. Если бы я попыталась поднять даже слабый теневой щит, камни на их груди вспыхнули бы синим тревожным светом за триста шагов.

Выход на главную артерию порта — улицу Соляных складов — перекрывал передвижной пикет.

Шесть стражников в железных полушлемах устанавливали поперек проезжей части тяжелые деревянные рогатки, обитые полосовым железом. Рядом с ними невысокий пристав в форменном пальто вбивал в стыки мостовой четыре граненых стержня из светлого гранита: заградительный контур порядка. Как только кристаллы соединят медной проволокой, через улицу поднимется невидимая стена, гасящая любые плетения стихий.

Я оказалась заперта в узком клине между набережной и линией оцепления.

Сзади, со стороны коптилен, донесся едва слышный шорох гравия.

Звук был слишком мягким для тяжелых солдатских сапог. Так ступала только мягкая подошва охотников за чужой кровью. Двое в белых костяных масках уже втянулись в горловину тупика, отсекая мне путь обратно к воде. В руках переднего культиста тускло мерцало лезвие широкого ритуального серпа.

Свинцовая шкатулка с Черным осколком, прижатая локтем к ребрам, казалась тяжелее пудовой гири. Камень сквозь металл стенки отдавал в бок ровным, сухим холодом, словно напоминал о коротком эхе отцовского голоса, прозвучавшем под навесом верфи.

«Не отдавай его командиру…»

Выбора не оставалось: либо пробиваться сквозь заставу Департамента, надеясь, что сержант не успеет нажать на спуск арбалета, либо принимать бой с культом на открытом пятачке под светом газового фонаря. С одной не слушающейся рукой и горящей меткой исход поединка был предрешен.

В этот момент тень под навесом старой каретной мастерской по левую руку шевельнулась.

Это не было движением моей магии. Мрак в стенной нише не сгущался черными волокнами — он просто расступился, точно тяжелый суконный полог, выпуская человека наружу.

— Сюда, Рейнфорд. Без резких движений.

Голос прозвучал негромко, сухо, с той выверенной, почти небрежной уверенностью, какая бывает у людей, привыкших отдавать распоряжения на поле боя.

Из темноты шагнул мужчина в длинном дорожном плаще из плотной шерсти цвета мокрого сланца. Плащ был расстегнут, открывая темно-серый колет тонкой кожи без знаков различия и широкий офицерский пояс, на котором покоились ножны прямого кавалерийского палаша. Лицо незнакомца осветил далекий отблеск пожара: жесткая, резкая линия челюсти, прямой нос с едва заметной горбинкой и темные, глубоко посаженные глаза, в которых не отражалось пламя. Ему было около тридцати, но в углах губ залегли те сухие, въедливые складки, которые оставляет не возраст, а многолетняя привычка спать вполглаза и хоронить подчиненных.

Люк Сильвестр.

Глава тайной службы «Тени». Человек, чье имя наемники Нижнего города произносили шепотом, проверяя перед этим толщину дверей.

Моя здоровая правая рука сама рванула узкий клинок из ножен на поясе, выставляя сталь перед собой: — Назад.

Люк даже не потянулся к эфесу своего палаша. Он остановился в трех шагах, не делая попытки сократить дистанцию, и быстро окинул меня взглядом: оценил висящую плетью левую руку, потемневшую повязку на правом предплечье и тяжелый металлический угол свинцовой шкатулки под моим плащом.

— Твоя метка фонит на полквартала, — произнес он тем же негромким, деловым тоном. — Селин ведет четверых через переулок Кожевников. Кейлин закончит контур на площади через полторы минуты. Если ты собираешься умереть красиво на этой мостовой — скажи сразу, я отойду в сторону, чтобы не пачкать сапоги.

Из глубины тупика за моей спиной донесся свистящий шепот культиста, начавшего ритуальный запев. Воздух в переулке налился тяжелым, металлическим запахом сырого мяса.

— Ты пришел за осколком, — процедила я, перехватывая рукоять ножа сильнее, невзирая на боль в воспаленных связках. — Забирай камень у мертвого Барта. Его лавка еще горит.

— Барт мертв, а камень у тебя, — Сильвестр сделал едва заметный жест левой рукой за спину.

Из глубины каретного сарая вынырнула широкая, приземистая фигура второго бойца в черном штурмовом полудоспехе. В руках мужчины был взведенный рычажный арбалет с укороченным воротом, приклад упирался в плечо. Лицо ветерана пересекал грубый багровый шрам от виска до подбородка, а седые жесткие усы были подстрижены по армейскому образцу. Ивар Корд. Старший оперативник службы.

— Командир, — сипло бросил Ивар, не опуская арбалета, направленного в темноту переулка, откуда поднимались культисты. — На перекрестке разъезд Кейлина. Надо уходить через пролом, пока нас не зажали в клещи.

— Опусти арбалет, Ивар, — спокойно приказал Люк, не оборачиваясь. Затем снова посмотрел мне прямо в глаза: — Я не стану выбивать у тебя шкатулку силой, Эмбер. Но через пятьдесят секунд этот тупик превратится в скотобойню. Мой экипаж стоит за стеной кожевенного двора. Там глухой фургон с экранированными свинцом стенками. Он перережет след Селин до утра. Решай.

Двадцать шагов до культистов. Сорок шагов до цепи стражников.

«Он знает, как повернуть ключ». Слова отца горели в памяти ярче, чем пожар за крышами пакгаузов. Но мертвая наемница не сможет раскрыть ни одной тайны. Мертвая наемница станет лишь трупом, с которого снимут шкатулку и швырнут в портовую канаву.

— У меня есть условия, Сильвестр, — выговорила я, не опуская лезвия.

Люк чуть приподнял бровь: — Условия? В твоем положении?

— В моем. Если тебе нужен осколок целым, а не разбитым в пыль под ударом моих теней.

Я отступила на полшага к стене каретного сарая, прижимая шкатулку бедром. Левой рукой, превозмогая ледяное онемение, вытащила из внутреннего кармана плоский дорожный блокнот в сафьяновой обложке и огрызок графитового карандаша, который всегда держала при себе для зарисовки планов охраны.