Альдона Вран Ледяной взмах

Глава 18

«И когда ворон вернулся к пепелищу, мёртвые заговорили его именем. Но прежде чем признать кровь, люди обнажили вороний глаз.»

Я думала, он убьет меня, когда рука его совершила знаменитый ледяной взмах. Я зажмурилась в ожидании страшного, сердце колотилось, как бешеное.

Но вместо обещанной казни я почувствовала лезвие топора на моей ноге, приятно обжигающее кожу колким холодом. Его рука медленно поползла вверх, ведя за собой лезвие топора, рисовавшее едва заметные углубления на моей нежной коже.

Прошло еще несколько мгновений, как я осознала, что уже млею от его томных и опасных прикосновений. Его ледяной взгляд с уже привычным для меня прищуром почему-то заставил меня намокнуть внизу.

Помимо надвигающейся страсти внутри меня зародилась благодарность…

Я бы сокрушалась еще долго, если бы Яр не отвлек меня от мыслей о матери и отце. Сидя в шалаше в одиночестве, глядя в одну точку, бесконечно постукивая указательным пальцем по нижней губе и раздумывая над своей печальной юдолью…

Но благодарность была опасным словом для той, кто должна была ненавидеть своего палача. Я сама себе запретила даже думать о том, что чувствую к нему, — и оттого желание становилось лишь невыносимее.

Я тут же одернула себя: радоваться ему было кощунством. Он был палачом, а я — той, кого он должен был лишить жизни. Между нами не должно было существовать ничего, кроме страха. Но сердце, словно назло мне, не желало этого помнить, зарождая внутри что-то крамольное и постыдное.

Яр вторгся в мои печали и затмил все былое своим присутствием, нависая надо мной с оружием в руках.

Мои глаза ярко сверкали, пока он дразняще проводил лезвием топора прямо по моему центру. Я должна была отвернуться. Должна была испугаться, возненавидеть его, вспомнить, кто он и кем является для меня. Но тело предавало меня раньше, чем я успевала придумать очередную ложь самой себе.

Ниже живота туго затянулся узел возбуждения.

Когда он ловко перевернул в воздухе топор, я содрогнулась всем телом. В тот момент мне показалось, что ничего более красивого, завораживающего и опасного, чем этот жест, я не видела никогда в своей несвободной жизни.

«Нет», — мысленно приказала я себе, не в силах отвести от него взгляда. Нет, мне нельзя находить его движения красивыми. Нельзя любоваться тем, что должно внушать ужас. Нельзя хотеть человека, чьё оружие еще недавно предназначалось для моей смерти.

Нельзя. Но я хочу.

Спустя некоторое время томления он вогнал рукоять топора внутрь, преодолевая им совсем короткое, но ощутимое расстояние. Я вонзила ногти ему в плечо и вся изогнулась.

Мои бедра покачивались сами собой, не давая мне управлять своим телом.

Я ненавидела себя за это предательство. Чем сильнее я пыталась вернуть себе власть над телом, тем очевиднее становилось: оно уже выбрало за меня. И оттого страшнее всего было не его прикосновение, а собственное нежелание останавливать его.

Я откидывала голову назад, пока он вколачивал в меня топор, вовсе не грубо, но уверенно и властно. Он работал им очень осторожно. Я бы даже сказала… Бережно. Я касалась его, чувствуя под пальцами россыпь редких волосков на его могучей, наделенной бугристыми мышцами, груди. В животе продолжало трепетать от необузданного желания снять с него мешок и почувствовать его плоть внутри себя.

Наконец, я почувствовала, как что-то горячее изливается наружу. И тогда я поняла: я больше не дева… В тот момент в глазах Яра блеснула нечеловеческая, почти дьявольская похоть.

Хлынувшая на топор кровь, смешиваясь с жидкостью от желания, позволяла рукояти скользить в меня беспрепятственно.

Но когда он отбросил топор в сторону и принялся расстегивать ремень, я осознала, что мое желание узнать, какой он там, может исполниться.

При мысли об этом я в который раз закусила нижнюю губу, горящую от ран от предыдущих укусов.

Проклятье... Я вовсе не княжна. И никогда не была ею. Раз трепещу от тела гнусного палача.

Когда он приспустил штаны, я сглотнула... Он был... Огромен. Как и сам палач.

По бокам живота, испещренного мышцами, ниже бедер, проступали косые мышцы — две напряженные линии, сходившиеся к бедру.

Черт... Черт, черт, черт! Мне не терпится почувствовать его. Внутри себя...

Когда он наконец вошел в меня, его плоть внутри моей казалась не менее опасным оружием и ощущалась даже больше рукояти топора. Тем не менее, он был осторожен и нежен, а его достоинство не разрывало меня, а приятно растягивало изнутри.

Я не знала, что человек может так быстро сделаться частью собственного дыхания.

Пока Яр был рядом со мной этой холодной, ветреной ночью, я дышала иначе — чаще и трепетнее, словно в груди для него отводилось отдельное место, о котором прежде я и не подозревала.

Я тонула в нем, как в озере подо льдом. Стучала кулаками, теряя сознание от нехватки воздуха. И даже когда уже решила, что не способна выбраться наружу, не смогла даже нащупать дно.

Раньше я могла смотреть на Яра и видеть человека — широкие плечи, сильные руки, туловище, испещренное мускулами, суровый изгиб рта. Теперь же взгляд будто сам задерживался на нём дольше дозволенного. Особенно на руках…

Я такая хрупкая в его сильной хватке… Когда он держит меня за шею.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как зачатки удовольствия зарождаются у меня в животе и под ним, трепетно расцветая внутри.

Я не могла понять, откуда берётся эта сладкая дрожь, заставлявшая меня забыть обо всём на свете.

Я, княжна, привыкшая видеть перед собой склонённые головы, теперь смотрела на палача снизу вверх и впервые поняла, что мешок на его голове не мешает чувствовать приятное, тягучее влечение между нами.

Вспомнив Фирса, который всякий раз словно нарочно выставлял напоказ каждое своё достоинство, вычурно улыбался и говорил так, будто весь мир обязан был восхищаться им, я вдруг особенно ясно почувствовала разницу между ними. Палач не старался казаться сильным — ему не требовалось ни одного слова, ни единого жеста, чтобы я это знала, какой он на самом деле.

Он больше не был для меня безымянным убийцей, которого, как мне казалось, я впервые встретила в подземелье.

Он был и палач и при этом мужчина, к которому я почему-то тянулась так доверчиво, будто сердце моё уже сделало выбор прежде, чем я успела понять его. То, что таилось под его мешком и в его душе, я уже приняла, хоть он так старательно скрывал все это от меня.

Почти сразу после того, что произошло между нами, я провалилась в тревожный сон.

Я спала, слушая, как ветер с яростью хлещет по ветвям и швыряет снег в наше укрытие.

Под утро мне приснилась мама. Я никогда ее не видела, но в моей голове она оказалась безумно красивой женщиной со светлыми волосами и голубыми глазами с янтарем по краям, в точности как у меня.

Я открыла глаза сразу, как она предстала передо мной. И долго лежала рядом со спящим палачом.

Я старалась не смотреть на Яра, и всё же стоило нашим плечам случайно соприкоснуться, как я тут же замирала, будто это было чем-то большим, чем простая случайность. Позже я обнаружила на своей сорочке свежие пятна крови. Спросить, плохо ли это, опасно ли, мне было некого... Дознаваться у палача было стыдно.

Пусть я умру. Но это была лучшая ночь в моей жизни. Как он и обещал: я ощутила, что есть настоящая свобода. И я ни о чем не жалею.

Когда Яр проснулся, я сидела и расчесывала свои спутанные волосы. Вернее говоря, пыталась это делать…

Потом снаружи раздался странный шорох.

Яр насторожился и приказал мне сидеть и не высовываться.

Затем он поднялся, вслушиваясь, и, не сказав мне ни слова, осторожно выбрался из шалаша. Но разве я могу просто сидеть, пока его убивают?

Сначала мне показалось, что он просто проверяет лес, но затем снаружи послышался резкий треск, будто кто-то с силой ударил о дерево, а следом — приглушённый голос Яра.

Я сжала пальцы на краю мехового плаща Яра, который лежал поверх настила.

Потом наступила тишина, слишком мучительная для меня.

Яр не возвращался.

А если его ранили? Если там несколько человек? Если он сейчас один против них?

Я приказала себе не двигаться, но воображение уже рисовало самое страшное, и, когда снаружи снова послышался шум, я больше не выдержала.

Я выбралась наружу, ещё не успев понять, что именно увижу, и замерла.

Неподалеку от палача стоял незнакомый мужчина.

И этот мужчина был огромен. Не столько ростом, сколько каким-то тяжёлым, хищным присутствием. На его лице, обезображенном старыми ожогами, снег казался особенно белым. Его обгоревшая кожа сразу бросалась в глаза. Он не спешил подходить, лишь смотрел: сперва на Яра, потом — на меня.

И этот взгляд заставил меня забыть даже об утреннем холоде после ветреной ночи.

Мне почему-то показалось, что он рассматривает не меня, а опасность, которую я собой представляю.

Он глядел на меня так, будто вот-вот сожрет.

Но Яр тоже не выглядел спокойным. Его глаза стали словно узкие щелочки, мечущие ножи в этого мужчину.

Он вдруг сделал несколько шагов и остановился напротив Яра.

Я прислушалась, чтобы понять, о чем они говорят.

— Я думал, князь оклеветал тебя.

В голосе мужчины не было удивления: одно лишь тяжёлое недоверие.

Яр нахмурился.

— В чём?

— В том, что ты украл его дочь.

Я почувствовала, как щёки вспыхнули.

Они говорили долго, и я понимала не все.

— Он объявил за тебя награду. Думает, что ты прячешься здесь, в проклятом месте. Нам нужно уходить.

— И без тебя знаю, что нужно. — сухо бросил ему Яр.

Так они, должно быть, приятели…

Держа голову опущенной, я вдругорядь подняла взгляд на мужчин.

Я никак не могла привыкнуть к его жуткому обгоревшему лицу, особливо оттого, что он все еще продолжал хищно на меня пялиться. Из их разговора с Яром я поняла, что его зовут Тур и что он явно не был рад моему присутствию.

Я не знаю почему, но Тур всем своим видом и действиями заставлял меня задыхаться от страха.

Мне казалось, будто позвоночник превращается в тонкую ледяную жилу.

— Уходим. — произнес Тур строго, словно удар грома разразился посреди тишины.

Почему-то теперь я особенно остро чувствовала себя лишней. Яр молча кивнул и направился к шалашу.

Я опустила глаза и отошла в сторону, стараясь не мешать.

Тур же принялся заниматься костром. Он уже затаптывал последние красные угли сапогом, пока под подошвой не исчезало последнее слабое свечение.

Яр быстро разобрал шалаш, затем разбросал по заснеженным кустам ветки, присел, провёл ладонью по снегу возле нашего ночлега, проверяя, не осталось ли чего-нибудь, что могло выдать наше присутствие, и только после этого принялся складывать припасы, собирая все до последней крошки.

Он затоптал остатки костра и проверил, сложил обратно в мешок все припасы: хлеб, кашу, затем взял топор и проверил, не осталось ли следов.

Всё исчезло в мешке с той же спокойной обстоятельностью, с какой он делал всё остальное.

— Зачем ты это делаешь? — не удержалась я и полюбопытствовала. — Здесь ведь никого не бывает.

Яр даже не поднял головы.

— Хоть стража сюда и не сунется, не будем искушать судьбу.

Он затянул завязки мешка.

— Нужно быть бдительными.

После этого Яр поднялся и взял топор.

Он подошёл к краю заснеженной поляны, разгреб снег носком сапога, и, опережая события, я почувствовала знакомый неприятный холод где-то под ребрами.

Из-под белого покрова показалась голова Фирса.

Я отвернулась.

Яр спокойно положил ее в мешок, словно перед ним находился не человеческий череп, а всего лишь очередной предмет, который следовало забрать с собой. Впрочем, ничего удивительного для человека, который всюду таскает череп собственной сестры, как оберег...

Затем Яр закрепил топор за спиной ремнем, лезвием вверх.

— Как ты себя чувствуешь? — неожиданно обратился ко мне он, и взгляд его застыл на подоле моего платья.

Я стеснительно увела глаза, сложила руки в замок и прикрыла им свой центр, так, будто на мне не было двух слоев одежды.

Он опять делает вид, что заботится обо мне?

— Все хорошо. — соврала я.

Перед тем, как одеться, я обнаружила на сорочке свежие пятна крови. Я не знала, что это значит. Не знала, опасно это или нет.

Няньки никогда не рассказывали мне подобных подробностей, а если и рассказывали, то это попросту не отложилось в моей памяти, поскольку я не придавала значения таким разговорам. Меня всегда интересовали лишь книги, карты, и все то, что находится за стенами терема.

Словно почувствовав что-то неладное, Яр возмущенно вздернул подбородок.

— Ты можешь врать мне, но я вижу тебя насквозь. Немедленно расскажи мне все как есть.

Я потупила взгляд, смущаясь еще больше.

— У меня снова была кровь…

— Много?

Я покачала головой.

— Нет.

— Боль есть?

— Немного.

Он нахмурился.

— Почему ты сразу мне не сказала?

Я подняла на него глаза.

— Потому что мне стыдно.

Яр чуть склонил голову, разглядывая меня с тем спокойным вниманием, от которого мне всегда хотелось одновременно отступить и остаться на месте.

— А умереть оттого, что палач засунул в тебя топор, значит, не стыдно? — беззастенчиво усмехнулся он.

Я обернулась, испугавшись, что Тур может слышать нас и выискивая его глазами. Но он был далеко от нас: согнувшись пополам, очищал от мелких веток и прочих следов. Зачем? Палач ведь уже забрал все необходимое и по месту нельзя было сказать, что здесь обитали люди. Бдительность — их вторые имена. Я поняла.

— Помолчи. — яростно, но тихо прошептала я сквозь зубы, поворачивая обратно к Яру.

Он хрипло рассмеялся, а потом снова принял серьезный вид.

— Я покажу тебя лекарю, как только доберемся до места.

— Не надо! — я вытаращила на него глаза и замахала руками.

Только этого мне не хватало! Рассказывать чужому человеку, как я грешила с княжеским палачом…

— Тебе будет тяжело идти пешком так долго. — Яр внезапно заговорил о другом.

— Я выдержу. — выпрямилась я.

Он отрицательно покачал голову.

— Надеюсь, что конюх уже добыл для меня лошадь. Если нет, то я понесу тебя на руках.

— Всю дорогу?

— Если понадобится.

— Ты не устанешь?

Он чуть приблизился.

— От тебя?

Глаза Яра игриво сощурились, он поймал у моего лица выбившуюся светлую прядь и медленно накрутил на палец.

— Только не обещаю, что, когда мы доберёмся до места, я захочу сразу поставить тебя на землю.

Я почувствовала, как жар поднимается к щекам.

— Ты опять говоришь так, будто нарочно хочешь меня смутить.

— А ты опять краснеешь так, будто я говорю именно то, что тебе нравится.

Я резко отвела взгляд.

— Какой же ты… — я раздраженно стиснула зубы, подбирая нужное слово — Самоуверенный. И несносный.

— Будь я таким как он, — он потряс мешком с головой Фирса, и я в ужасе сморщилась. — я бы нравился тебе больше?

Я хотела было возмутиться, но будто язык проглотила. Яр не дождался моего ответа и прошел мимо меня, совершая всего пару шагов, остановился, глядя на Тура.

— Пора выдвигаться. — он окликнул своего приятеля с пугающим обгоревшим лицом, и махнул рукой в сторону леса. Тур поднял со снега собственный узелок с припасами, с которым он явился к нам, затем дошел до нас, и мы вместе отправились в путь.

Я не знала, сколько нам предстоит идти и куда.

Сосны, увенчанные шапками снега, стояли вокруг нас неподвижными исполинами, а между стволами лежали белые провалы пустот, к которым я уже начала привыкать. Я следовала строго за Яром, уже без того острого страха, который преследовал меня с момента, как я почти провалилась в одну из пустот. Тур шел сзади, отчего по моей спине то и дело пробегали противные мурашки. Я делала все, чтобы не оборачиваться. Но Тур шел невнимательно и несколько раз он почти оступился. Когда сзади раздавался глухой хруст, я резко поворачивалась на него, не сдвигаясь при этом с места, чтобы не угодить в пустоты самой. Тур же будто не переживал вовсе: он вел себя так, будто был бессмертным. Чуть не провалился? Не беда. Идем дальше.

Я удивлялась его спокойствию. А еще оно пугало меня.

Яр тоже шел без страха, уверенно, но в отличие от друга, он был аккуратным, а также часто поглядывал на меня вполоборота. Будто проверяя, все ли со мной в порядке. С ним я чувствовала себя в безопасности.

Иногда казалось, что мы идём по обычной тропе, но стоило Туру снова сделать шаг в сторону — и земля исчезала под его ногами, открывая тёмную глубину. А я в это время задыхалась от страха.

И как он только выживает здесь без Яра?

Когда мы наконец миновали пустоты, Тур все еще шел сзади нас, пугающе задумчиво глядя на припорошенную снег землю.

Наконец любопытство пересилило страх.

— Что у него с лицом? — спросила я Яра украдкой, когда Тур отстал настолько, что уж точно не мог слышать нас.

— Твой отец устроил пожар, когда приказал убить всю семью Ратибора. — сухо ответил он.

Я невольно потупила взгляд.

— В ту ночь горел не только терем. Пожар охватил большую часть княжества.

Я сжала губы в тоненькую ниточку.

— Как больно слышать это.

И стыдно. Хоть это было не моих рук дело, а моего отца. Все равно. Отчего-то… Было стыдно мне.

— А вообще… — Яр складывал остальные вещи друг в друга, словно матрешку, так, чтобы тащить было удобнее. — Он никому не рассказывал свою историю. У нас у всех с твоим отцом свои счеты.

У всех?

Яр поправил ремень, на котором был закреплен топор, и снова оглядел лес. Ветер шевелил верхушки сосен, осыпая нас мелкой снежной пылью. Тур тем временем закинул мешок на плечо и несколько раз подтянул его повыше, устраиваясь поудобнее.

Некоторое время мы шли молча.

Под ногами поскрипывал снег. Иногда Тур возвращался, чтобы поправить ремень или поднять выпавшую из мешка вещь, а затем снова догонял остальных. Яр время от времени останавливался, дожидаясь меня и друга, если мы сильно отставали, и каждый раз делал это так незаметно, словно просто случайно замедлял шаг.

Тур же, напротив, шел широко и тяжело, почти не глядя под ноги.

— Теперь тебе нельзя в Сиверское. — заговорил Тур с Яром, когда нагнал его.

Палач издевательски хмыкнул.

— Очевидно.

В этот момент мне стало стыдно, что я его не послушала. Осталась бы среди пустот, может быть, он бы по-тихому расправился с дружинниками.

— Да и среди наших может найтись тот, кто предаст тебя из-за денег.

— Что ж, — ухмыльнулся Яр. — я думал, это случится гораздо раньше.

— Я серьезно.

— Я готов ко всему. — твердо отвечал ему Яр.

Мы шли очень долго. И все это время я вспоминала то поцелуй, которым Яр вернул меня в чувства, когда его дом окружили дружинники, то прошедшую ночь, то и дело краснея. Снег становился всё глубже, ноги тяжело вязли в нём, а от постоянной ходьбы у меня уже ныли икры и спина. Я старалась не жаловаться, лишь крепче запахивала мантию и упрямо продолжала идти следом за Яром.