Альбина Горшина Пустой протокол

Глава 1

Дверь скрипнула резко, не громко, но так, будто кто-то впервые нарушил покой этого кабинета за многие годы. Она даже не обернулась сразу, думала охрана, или начальник. Но шаги были другие, неровные с паузами, будто их тянули за невидимые поводки. Когда она подняла свою голову, в дверях стояли двое. Подростки, лет по четырнадцать, не больше. Одеты в одинаковые серые толстовки с потёртыми локтями, шнурки развязаны один будто нарочно, второй просто забыл. Их вели двое сотрудников, но руки не держали их за локти, не было необходимости. В первые она посмотрела в глаза мальчишек, там не было страха, не было злобы. Было нечто другое, гладкая пустота, непроницаемая как у стеклянных шаров в старом музее, где она бывала в детстве. Те, в которые смотришь и видишь своё отражение, но не чувствуешь себя внутри. Она резко встала, автоматически. Как учили по инструкции «Вставать при введении подозреваемого. Демонстрировать уважение к личности, независимо от обвинения». Но ноги её дрожали, от страха.

— Присаживайтесь, — сказала она, и голос вышел ровным. Удивительно ровным для неё.

Они сели молча, даже не переглянулись. Нарочно оставили стул между собой, как будто даже в этом пространстве, был последний клочок свободы. На столе у неё лежало их дело, пока ещё закрытое. Она не успела открыть его до их прихода, хотела взглянуть на них сначала. Но сейчас… сейчас ей казалось, что дело началось уже до них.

— Как вас зовут? — спросила она глядя на них.

Мальчик слева пожал плечами, не дерзко будто это просто не имеет значения. Второй лениво посмотрел в окно. За стеклом шёл дождь, стекая по стеклу полосой и ворона, сидящая на перекладине у забора. Она внимательно смотрела на него а он на неё. Может, понимали друг друга.

Она открыла их дело. «Поджог дома №3. Погибших нет. Пострадавших, нет. Подозреваемые — К., 14 лет, и М., 14 лет. Признательные показания частично. Мотив « Ненависть к пострадавшей.»

Её рука замерла над листом, читая протокол допроса «Надоело смотреть, смотреть как Отец ходит к этой дуре.»

Она вдруг поняла, в этих глазах не безразличие, это подростковая ревность. Это эмпатия, доведённая до точки кипения подростка. Она закрыла досье и обратилась к ним.

— Ну давайте теперь по порядку?

Но в ответ получила только молчание, ни движения, ни их взгляда.

Они притаились как звери в клетке перед нападением, и это самая опасная тишина, когда даже дыхание наэлектризованное. Но она не ждала их ответа, вопрос был не для них, скорее для себя.

— Значит, будем играть в молчанку. — она со злостью закрыла досье, и положила руки на стол ладонями вниз.

— Имена, по порядку. Без всяких я не помню, без я забыл. Или начнём с отпечатков, и тогда уже точно всё вспомните. — сказала она заученную фразу.

Мальчик слева на неё посмотрел и моргнул, впервые за две минуты прибывания в кабинете.

— Костя, — бросил он резко, не представился а просто выдавил имя, как вырвал занозу быстро, чтобы не чувствовать боль.

— Фамилия?

— …Ковалёв.

— Второй. — Тот всё ещё молчал, уставившись в угол потолка, как будто искал там сигнал экстренной эвакуации.

— Максим, — подсказал Костя, коротко и без интонации.

— Максим что? — спросила она прищурившись смотря на мальчишку. Её голос был ровный, совершенно спокойным, но не злой.

— Максим не дурак, — сказал Костя. — Он ждёт, когда вы скажете, что уже знаете всё, или когда начнёте врать, что у вас всё записано. — Она не двинулась, не изменила выражение своего лица.

— У меня и правда всё записано. Но мне нужно, чтобы вы сказали мне правду. Потому что если вы не скажете, я подумаю что вы не контролируете ситуацию. А если вы её не контролируете… — она сделала паузу, достаточную, чтобы их мозг сам додумал угрозу, — …то тогда вы соучастники, и пойдете вы в колонию для несовершеннолетних. Вам ясно!

Тишина Максим медленно опустил свой взгляд, и посмотрел на неё. Впервые прямо в глаза, и это был не вызов, не страх а оценка ситуации.

— Максим Соколов, — сказал он, твёрдо его голос был грубый, для его возраста. Как будто его уже дважды сломали и плохо починили. Она кивнула, без одобрения. Просто зафиксировано.

— Хорошо. Теперь кто поджёг? И не говорите что вместе, вместе не бывает. Один бросил, второй отвлёк. Чистосердечное признание. Кто что делал? — Она не шевельнулась, не открыла досье для записи. Просто ждала правды.

***

Это был её первый день в отделе по несовершеннолетним, и она уже знала главное. Жалость это для прокурора, надежда для психиатра. А её задача — не спасать, её задача не дать им снова решить, что мир это место, где можно всё сжечь… и уйти безнаказанно. Камера №4. Два топчана, окошко под потолком 30 на 30 с решёткой, грязь и пыль на стекле. Дверь захлопнулась, и замок щёлкнул не громко, но окончательно как приговор. Всё это время она не смотрела как их ведут. Не провожала их взглядом. Уже через три секунды после признания, она понесла доклад начальнику на подпись под протоколом, передача дела дежурному по изолятору.

Работа была сделана. И она вышла в коридор, серый линолеум, запах хлорки и старого кофе. Коллега из отдела по связям с общественностью, с ноутбуком и улыбкой.

— Поздравляю с первым делом! Говорят, взяла по горячим следам?

Она кивнула.

— По холодным. Просто они не успели оттаять. — Она не улыбнулась, шла гордо к кабинету, но не в кабинет прошла мимо, мимо автомата с водой, мимо доски объявлений, мимо зеркала в конце коридора. В зеркале отражалась девушка в форме без единой заломинки. Волосы собраны в пучек, лицо идеальное, никаких изъянов.

Но на сердце у неё, не тяжесть, не мука. Не угрызения совести, а была пустота. Не как отсутствие, как пространство, в котором что-то должно быть, но его вырезали, аккуратно. Она остановилась у окна, за стеклом внутренний двор, холодный бетон, лужа и та же ворона клюёт что-то мягкое и белое. Может, булку? Она достала телефон, открыла заметки и набрала: Ковалёв К. — агрессия через контроль. Говорит за другого значит, боится, что тот «сломается первым». Соколов М. — молчание как щит. Это не слабость, а тактика. Сохранила, потом удалила историю просмотра. Ей нравилась её работа, не из-за власти, не из-за адреналина. А потому что здесь всё было ясно. Преступление, следствие, наказание. Никаких «если бы», «вдруг», «они же дети». Только: Они сделали. Я установила. Система их примет.

Пустота в её сердце не болела, она помещала в себя всё, как герметичный контейнер для радиоактивного.

Она отошла от окна и направилась к своему кабинету. Первый день, первые два подростка. А дальше, что будет дальше? Она не знала ответов, что ждёт её дальше, может быть судьба подкинет ей проблем. А пока следующее дело. Следующие глаза и следующий холод.

Глава 2

Михаил.

Напротив лейтенанта сидел пацан, четырнадцать, на паспорте а тридцать по глазам. Глаза без будущего, без прошлого, только настороженность, скука и тупое ожидание, что будет дальше. Как у зэка на этапе.

— Подписывай протокол. — говорит ему Михаил.

— Ни чё я подписывать не буду. Я несовершеннолетний. — отвечает ему пацан. Его голос хриплый, не от крика а от курева, дешёвого алкоголя и постоянного «отвали».

— Ты пацану череп пробил, утырок. В реанимации лежит, молись выживет, не выживет… — лейтенант не отрываясь от экрана, говорит пацану, а потом поднял на него взгляд. Коротко, без злобы, как механик на сломанный агрегат. — Восемнадцати тебе нет, да. А на «малолетку» всё равно поедешь, лет на восемь. И это минимум. — Говорит Михаил ему.

— Другим на уши приседай. — Отвечает ему наглый малец.

Михаил не дёрнулся, не повысил голос. Просто повернулся к стажёру, та стояла у шкафа с делами, руки за спиной, как будто по стойке «смирно».

— Маманьку вызвали?

— Едет. — Отвечает она.

— Лучше с ней говорить. Этот придурок не понимает ничего.

Пауза, в кабинете оглушающая тишина. Михаил аккуратно постучал пальцем по столу раз, два. А потом добавил, обращаясь к стажеру.

— Бывает так, что мамаша ещё хуже.

Через три минуты дверь распахнулась. Влетела женщина в пальто без пуговицы, одна висела на нитке, вторая отсутствовала, волосы собраны в хвост, но выбившиеся пряди прилипли ко лбу от пота. Вбежала, а не вошла, и сразу к сыну. Стажёрка инстинктивно шагнула вперёд думая «Она его ударит, и тогда всё». Но женщина обняла, своё чадо, крепко прижимая к себе.

— Андрюшечка… родной мой… кто это с тобой сделал?..

А потом резко развернулась к столу и посмотрела на лейтенанта

— На каком основании?! По какому праву вы задержали моего ребёнка?!

— На основании нанесения тяжкого вреда здоровью. Пострадавший, в реанимации.

— А он тут при чём?! Это не он!

— Есть камеры, очевидцы и видео. Ваш… Андрюшечка, остановил парня на тротуаре, вывернул у него карманы. Когда тот закричал, ударил чугунной трубой по виску. — Михаил потянулся к ноутбуку и щёлкнул мышью. — Вот. Смотрите. Трубу он держал с самого начала. Не вырвал, не схватил а принёс с собой.

Видео шло 47 секунд, женщина внимательно всё просмотрела.

— Ну…и что? — голос женщины дрожал, но не от страха, от ярости. — Уже защищаться от нападения нельзя?!

— Он снимал, как парень отбирал смартфон. Потом начал орать, а ваш сын… — лейтенант остановил запись на кадре, рука с трубой в замахе, — …решил, что шум это угроза.

Он закрыл ноутбук.

— Доказательства неоспоримы. Разбой плюс тяжкий вред. Подозреваемый задержан на 72 часа, до решения суда, в спец приёмнике.

— Вы не имеете права арестовывать ребёнка! — Кричит мамаша.

— Имею право задерживать преступника. — Михаил встал и посмотрел на женщину, сегодня он первые повысил свой голос. Нет он не кричал, просто сказал так, как заслужила эта женщина. — Социальная опека уже в курсе. А вам рекомендую обратиться к адвокату.

И тут началось. Женщина орала так, что пена у рта буквально вылетала, слюна на подбородке. Обвинения в «фашизме», «издевательствах», «заговоре». Попытка схватить протокол, но стажёрка едва успела отодвинуть папку от неё.

— Не подходи, — тихо сказал Михаил молодой стажерки, не глядя на неё. — Будет кричать, что мы её крутим.

Он нажал кнопку связи:

— Саня, скорую в 307 кабинет. И феназепам или какое-нибудь успокоительное.

Через семь минут женщина сидела на стуле, прижимая ко рту носовой платок, в глазах была муть, движения вялые. Саня ушёл, бросив слова: «Часа два отлежится. Потом обратно в бой».

Лейтенант отвёл пацана, без наручников, но с сопровождением. Перед дверью тот вдруг остановился и оглянулся на него.

— А если он сдохнёт?

— Тогда не восемь лет.

— А …сколько?

— Статья 105. До 15. Но… — лейтенант посмотрел ему в глаза, — …на зоне для малолеток с такими, как ты, особое отношение. Не отсидишь, не выживешь.

Пацан кивнул, не испугался, а запомнил. На улице лейтенант закурил. Стажёрка Марина вышла следом держала папку с делом, будто щит.

— Вы… всегда так? — Он затянулся и выпустил дым вверх, туда где не было окон.

— Нет.

— А как?

— Раньше объяснял, доказывал. Верил, что меня услышат. — Он стряхнул пепел. — А потом понял, мамы не хотят знать что сыновья, не могут остановиться. А мы просто должны не дать им сжечь всё заживо… пока не подошла очередь твоего дома.

Стажёрка молчала, смотря на лейтенанта Михаила, в непонимание. Впервые за день она улыбнулась, не по инструкции, а потому что поняла, это не начало службы это вызов судьбе. А лейтенант впервые заметил её прекрасную улыбку.

Марина.

Утром она надела ту же самую форму, которая как по мнению её родителей она сидела на ней великолепно. Она не была обворожительной красоткой, просто обычной девушкой с голубыми глазами и пухлыми губами.

Кабинет номер 307, кофе в одноразовом стаканчике, она всегда любила с молоком. Отчёт по «Андрюше» уже в архиве. Теперь новое дело, девочка 13 лет. Конфликт в TikTok. Родители врачи, семья считается благополучной. Лейтенант протянул ей протокол.

— Девочку не пугай, говори с ней тихо. Но не ласково. — Сказал он, она кивнула.

— А если она заплачет? — Михаил посмотрел на неё впервые, не как на «новенькую», а как на потенциальную помеху.

— Запишешь в протокол. Эмоциональный срыв, не влияет на достоверность показаний. — Паузу, она округлила свои глаза. — Плакать, её право. А верить слезам, твоя ошибка.

Допрос длился почти 52 минуты, девочка не плакала, просто сидела, скрестив ноги и рисовала на коленке кружочки ручкой. Говорила чётко «Он сказал, что выложит видео. Я сказала не надо, он просто засмеялся. И тогда я достала нож».

Марина не дрогнула, не спросила: А что было потом? Не стала уточнять детали: Ты жалеешь?

Она просто записала. «Подозреваемая не выражает раскаяния». К обеду ещё двое, один молчал, второй врал так убедительно, что сам начал верить в сказанное. Она уже не проверяла, где правда, а где ложь. Она просто фиксировала версии, как сортировщик на конвейере: годно / брак / на перепроверку.

В пять Михаил зашёл, поставил перед ней стакан с кофе. Это было мило с его стороны, но что-то её насторожило, его не уверенный взгляд, будто он специально её проверяет на устойчивость.

— Спасибо. — Ответила она ему. — Но я люблю с молоком.

— Хорошо я запомнил... — ответил он, и забрал кофе себе. — Не пью на ночь кофе, но выливать жалко, я старался.

Она с сожалением на него посмотрела, но ничего не ответила.

— Завтра кстати слушание по делу Андрея. Приговор условный, мамашка наняла адвоката, бывший прокурор Заболонский.

— Но ребенок же в реанимации… — она с ужасом вскакивает со своего места.

— Выжил. С сотрясением и трещиной височной кости. Через месяц в школу пойдет. — Он посмотрел на неё, взгляд не мягкий а серьёзный.

— Улыбнись. — Говорит он Марине, а у самого улыбка не спадает с губ, она моргнула.

— Что?

— Улыбнись. Сейчас. Попробуй посмотреть всё под другим углом.

— Зачем? — Она попыталась улыбнуться, губы её дрогнули, и улыбка получилось как то натянуто и неубедительно.

— Не для них, улыбайся, — сказал он. — Для себя. Чтобы твой мозг не забыл, что улыбка это самое важное в нашей работе.

Она вышла в шесть, и направилась домой. Сначала села на автобус и смотрела в окно, мимо проносились улицы. Выйдя на своей остановке она зашла в магазин, купив бутылку воды, шоколад без орехов и чипсы с поп корном. Дома её встретила оглушающая тишина. Приняв душ, она включила ноутбук, выбрала фильм Титаник, не случайно. Не ради любви, не ради Леонардо Ди Каприо а ради катастрофы. Ради того момента, когда гигант, построенный на вере в «непотопляемость», начинает тихо, неотвратимо уходить под воду — и все ещё продолжают играть в оркестре, пить шампанское, врать себе: «Ещё минута. Ещё одна».

Она смотрела, как вода поднимается по коридорам. Как люди выбирают, прыгать или ждать. Как капитан идёт в рубку и закрывает за собой дверь. На экране, 2 200 человек. А в её голове мелькают лица: Андрюша который знал, что труба решит всё и стал этим пользоваться. Мать, которая решила, что любовь сильнее доказательств, и решила любым путем отмазать сыночка; девочка с ножом, которая перестала верить в слова.

И вот, Марина уже смотрит финал, любимого фильма. Роза бросает алмаз в океан. Она выключает звук за три секунды до этого, и до неё начинает доходить слова Михаила. Впервые она осознает что катастрофа не тогда, когда всё рушится. А когда ты уже чувствовал трещину — но не сказал вслух. Она закрыла ноутбук, поставила его на край стола так, чтобы не упал и задумалась о жизни. О тишине, пустом стакане из-под чая. И улыбке которую она потренировала перед зеркалом. Она никогда не покажет свою настоящую улыбку больше никому.

Глава 3

Михаил.

Михаил Серов пришёл на заседание суда по делу того самого отморозка с чугунной трубой. Как всегда, у здания толпился народ. Зеваки, родственники, пара адвокатов в поношенных пиджаках и конечно менты. Не по долгу, а по привычке, кто-то курил у фонаря, кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то обсуждал вчерашний выезд, будто сходил на футбол. Серов стоял у самого крыльца, прислонившись спиной к колонне и курил, перебрасываясь короткими фразами с коллегами из районного.

— Слышал, у них сегодня ещё по делу Баранова слушания?

— Да там отложили. Прокурор в отпуске. Как всегда вовремя.

Он уже собирался выбросить сигарету, когда вдалеке, сквозь серую дымку утреннего тумана, заметил её. Напарницу Марину, она шла быстро, слегка сутулясь, будто пыталась стать незаметной для всех. Как будто в этом здании можно было остаться незамеченным. На ней была та самая форма, без единой заломинки, пуговицы блестели, погоны сидели строго по линейке. Но лицо… Серов усмехнулся, на зрение он не жаловался, и издалека увидел, что помада у девушки размазана по щекам. Кофе что ли неудачно пила и так вытирала рот, выглядело это очень забавно. Розовая полоса помады тянулась от уголка рта почти до самой скулы. Сейчас она пойдёт через двор полный ментов, Серов уже знал, что у неё будут спрашивать.

Вот она подошла к первой группе и поздоровалась, нахмурилась, не поняла вопроса. Следующая группа, снова непонимание у девушки.– Мужики, подойдёт, молчите. — сказал он, и внимательно посмотрел на идущую Марину.

Наконец совсем растерянная девчонка подошла к крыльцу, все затаили дыхание и Серов спросил.

– Чё ты такая серьёзная? — Все радостно заржали, а девчонка уже начала злиться.

– Это пранк такой? — Спросила она, краснея от злости.

Лида Сазонова, капитан убойного отдела, смеясь, молча вытащила из нагрудного кармана маленькое зеркальце, такое что носят в компактных пудреницах и всё ещё смеясь, протянула его Марине. Та посмотрела в него медленно. Потом закрыла свои глаза.

— …Блин.

— Кофе пролила? — спросил Серов, уже серьёзно.

— Уронила кружку. Вытирала рукавом. Думала всё.

— А потом побежала, не глядя в зеркало. — Она кивнула.

Марина.

Сегодня она чуть не опоздала, не из-за будильника, он зазвонил в 6:00, как всегда вовремя. Всё пошло наперекосяк с того момента, как она налила себе кофе. Горячий, чёрный с двумя ложками сахара, и на автомате с молоком, хотя знала, сегодня нужна резкость. Чёткость во взгляде, внутренний стержень, как говорил ей отец. А молоко делает вкус мягче, а она не могла позволить себе быть сегодня мягкой. Суд, дело Андрея.

Она стояла у плиты, одной рукой поправляя погоны на плече, получалось все равно криво, второй держала кружку с кофем. Потом звонок в дверь, пришёл курьер. Посылка от мамы, банка варенья и записка «Не забывай есть». Она улыбнулась и поставила кружку на край стола. А та упала боком, будто её кто-то толкнул. Кофе хлестнул на блузку тёмной жидкостью, оставляя пятно на идеальной одежде.

— Чёрт! — Она схватила кухонные полотенце. Вытерла живот, грудь, подол, потом свои руки. Она не видела, как это случилось, наверное когда пыталась удержать кружку своим локтем, а ладонь прошлась по лицу, там где ещё с утра легла помада. «Нюдовая роза», как написано на тюбике.

Да ладно, не так уж и страшно, подумала Марина. Всё равно в зале будут смотреть на папки, на судью, на подсудимого, но не на мою блузку.

Двор суда, она шла быстро, пятнадцать минут до начала заседания, время ещё есть. Но уже у ворот почувствовала, что-то не так. Первая группа у скамейки. Трое, один в форме, двое в штатском, но с видом своих.

— Доброе утро, — сказала она, кивнув им.

— Слышала про «Тёмный рыцарь», где Джокер говорит «Почему так серьёзно?» — бросил один, не отрываясь от телефона, смотря на неё.

Почему так серьёзно? Что это значит? Цитата? Шутка? Предупреждение? Она не смотрела «Тёмный рыцарь». Не было времени. Последний фильм был «Титаник». И то — не ради любви.

— Простите? — осторожно спросила она. Они переглянулись, один хмыкнул. Второй отвёл взгляд в усмешке. Она пошла дальше, у входа ещё двое. Старший сержант и парень лет двадцати пяти явно стажёр, по тому как держал портфель, как бомбу.

— Эй, напарница Серова! — крикнул сержант. — Ты чё, на Хэллоуин уже готовишься?

Она обернулась. На Хэллоуин? Сегодня октябрь, почти ноябрь. Никакого Хэллоуина.

— Я… извините, я не понимаю… — Он усмехнулся, но уже не злобно скорее, жалостливо. Сердце её стучало не от страха. От непонимания вокруг. Как будто она вошла в комнату, где все уже час обсуждают фильм, а она не только не видела его, она даже не знала, что он вышел. Остановилась в двух шагах от двери. Взяла папку в обе руки, чтобы не дрожали пальцы и тогда тишина стала давящей. Действительно, все замолчали, даже птицы. Она подняла глаза и встретилась с взглядом. Михаил Серов смотрел на неё, не насмешливо, не строго. А… так, будто ждал этого момента с самого начала. Будто уже знал, что он когда-нибудь будет. Он убрал сигарету от своих губ, чуть наклонил голову и спросил, почти ласково, но с издёвкой.

— Чё ты такая серьёзная? — Смех вокруг взорвал воздух, а она стояла и чувствовала, в ней что-то ломается. Нет не гордость, а уверенность в иллюзию, что если ты пришла вовремя ну почти, надела форму без заломин, выучила протокол наизусть дважды, то тебя примут как свою. Но она ошиблась, а они смеялись. Потому что видели, таких как она насквозь. Потому что знали, потому что это было уже не впервые.

— Это пранк такой? — вырвалось у неё. Голос её дрогнул, но она этого не хотела им показывать. Рядом всё ещё смеясь, Лида Сазонова капитан легенда убойного, женщина которая как говорят, вывела на чистую воду целую банда по одному пятну крови на подошве, молча протянула ей зеркальце. Маленькое в потёртом серебряном корпусе. Она посмотрела и всё поняла. Розовая полоса, как след от пощёчины, она закрыла глаза.

— …Блин.

— Кофе пролила? — спросил Михаил.

— Уронила. Вытирала рукавом. Думала всё.

— А потом побежала, не глядя в зеркало. — сказал он и в его голосе не было насмешки, был сарказм. Она хотела ответить, сказать что-то резкое, умное, достойное. Но в горле стоял ком, не от стыда, от того, что она не плакала. От того, что не ушла сразу, от того, что просто хотела знать, как они это делают? Как смеются, зная что через час отпустят убийцу? Она подняла свои глаза и посмотрела на Серова и с вызовом сказала.

— Пойдёмте внутрь, заседание начинается.

Михаил кивнул и проходя мимо тихо добавил.

— Сегодня ты научишься главному.

— Чему?

— Что в этой системе, смех не слабость.

— А что, тогда? — Он открыл дверь. Оглянулся и посмотрел на неё.

— Щит.

Михаил.

В зале было душно. Запах старой мебели, пота и дешёвого лака для волос, всё смешалось в едкий смрад. Судья, пожилой мужчина с уставшим и суровым лицом и трещиной посередине лба, прошёл мимо них и присел на своё короное место. Слушания шли по накатанной.

— Запись с камеры наблюдения — размыта и низкого разрешение…

— Видео с телефона пострадавшего — не прошло экспертизу, возможна монтажная вставка…

— Показания свидетелей — противоречивы…

Серов сидел в третьем ряду, локти на коленях, руки сложены, всё это время он слушал и понимал, прокурора снова купили. Устроили так, чтобы всё выглядело законно.

Условка, всего два года, и свобода. При том, что пострадавший парень в реанимации до сих пор. Когда судья объявил приговор.

— Два года условно и испытательный срок на три года.

Зал взорвался, не кричали только адвокаты. Полиция и те, кто ещё вчера участвовал в задержании, видел как этот «мальчик» стоял над поверженным с трубой в руке и улыбался, все вскочили с мест. Один даже ударил кулаком по спинке стула.

— Да вы что, охренели?! — вырвалось у кого-то сзади. Но уже тише, почти шёпотом, чтобы услышали только свои, Серов произнёс.