Альберт Тимерьянович Гареев Цена Дома

ЧАСТЬ I. Сумерки города N

Вечерний город N остывал неохотно. Весь день он впитывал в себя жар и теперь не хотел его отпускать, удерживал его в потрескавшемся асфальте, прогретых бордюрах, в кирпичных стенах, которые ещё отдавали ладони тёплым, чуть липким теплом, если к ним приложиться. Воздух в узких улицах уже стал прохладным, но оставался сухим, с привкусом пыли, бензина и сырой штукатурки. В промежутках между домами стояла такая плотная тень, что через неё приходилось не просто идти, а перешагивать, словно через неглубокую воду, на дне которой может оказаться что угодно. Каждый раз, когда подошва пересекала границу света и темноты, ступня на долю секунды замирала, голень чуть напрягалась, как перед шагом в яму, глубину которой не измерили. Фонари уже успели зажечься, но их жёлтый свет не разгонял остатки дня, а только вырезал отдельные пятна из сгущающихся сумерек.

Он шёл по этому городу так, как входил в любой другой: чуть замедлив шаг, внимательно прислушиваясь не столько к звукам – гулу машин, редким голосам, хлопкам дверей, – сколько к тому, как всё это отзывается внутри тела. Каждые несколько шагов он проверял невидимый список: дыхание ровное, мышцы расслаблены, ни одна не забилась в спазм, голод не рвёт изнутри, не царапается, а только тихо шевелится – плотное, тёмное ощущение где-то под рёбрами, его собственная внутренняя тень, с которой он родился и которую из удобства называл голодом. На вдохе воздух цеплял горло сухим слоем пыли; на выдохе в грудной клетке откликалась короткая тугая нота, как если бы в нём самом что-то лениво повернулось на другой бок.

Высокий, без резких линий, но собранный; чёрное пальто, которое не цеплялось за редкие ветки облезлых кустов и не притягивало к себе чужие взгляды дольше, чем это неизбежно; рубашка, словно только что выглаженная, хотя он шёл уже не первый час; ботинки, к которым почему-то не липла дорожная грязь. В его лице было мало того, за что обычно цепляются глазами в толпе: ни броской, «афишной» красивости, ни заметного уродства – только аккуратные, немного сглаженные черты, словно их рисовали по памяти. Но глаза не совпадали с этим нейтральным набором: светлые, спокойные, слишком внимательные, они задерживали взгляд на людях на долю секунды дольше, чем принято, не разглядывая лицо, а отмечая то, что идёт от человека в воздух – запах усталости, едва ощутимую тревогу, тугую ноту скрытой агрессии. Иногда, когда он проходил мимо, у людей чуть дергалось плечо или пальцы, будто кожа опережала сознание и первой реагировала на этот взгляд.

Его звали Адам. Этого имени в каждом городе ему хватало – достаточно точного, чтобы за него зацепились те, кому нужно, и достаточно общего, чтобы от него легко отстали все остальные. Для города N этого тоже было достаточно.

Утром он уже решил, что это будет «очередной город N» – без имён, без легенды, просто ещё одна точка, где вокзал пахнет тем же самым кофе из автоматов, потной одеждой, человеческой усталостью и слегка протухшей надеждой, одинаковой на всех перронах. Но к вечеру ощущение сдвинулось: фон здесь был не таким, как в тех местах, куда он обычно попадал. В воздухе оставалось больше остаточного холода, чем тепла, больше той тихой, вязкой пустоты, которая появляется там, где долго и методично выкачивают страх, вытаскивая из людей самое сочное, а обратно оставляя только оболочки, наученные двигаться по привычке. Эту пустоту он чувствовал кожей: на открытых участках рук время от времени пробегала сухая, без мурашек, волна, как от сквозняка в коридоре, где плотно закрыты все двери.

Та самая внутренняя темнота под рёбрами, до этого лежавшая ровным, привычным грузом, едва заметно сдвинулась в эту сторону. В левой стороне грудной клетки на миг отозвалось глухим тянущим ощущением, будто из глубины медленно провели ногтем по внутренней поверхности.

На углу, возле заброшенного киоска с выбитым стеклом и облупившейся вывеской «Мороженое», он остановился не сразу. Сначала взгляд зацепился за свет: один из уличных фонарей уже мигал – его включили ещё до того, как сумерки окончательно провалились в ночь, – и он выдавал неровную, судорожную пульсацию, так что пространство перед киоском то уходило в густую, вязкую тень, то резко выдергивалось в жёлтое пятно. В моменты темноты чернота перед ним уплотнялась так, что глаза на долю секунды не успевали перестроиться, и в этот короткий провал мышцы спины сами чуть собирались, готовясь к чему-то, чего не видно. Фигуры, стоявшие там, при каждом таком всплеске света менялись: то обретали чёткие контуры, то расплывались, становясь пятнами, и в одном из миганий Адам успел заметить, как у кого-то из них лицо сместилось на долю мгновения, не совпав с линией шеи.

Их было пятеро.

Они держались полукругом, захватывая часть тротуара так, как свой собственный, давно отвоёванный плацдарм, где у каждого есть своя вытертая временем позиция. Пластиковые стаканы под ногами, смятые пачки, пара окурков, недодавленных ботинком, – всё это не создавало ощущения мусорной свалки, наоборот: походило на отработанный быт, на декорацию вечера, который повторяется много раз. Даже мусор лежал слишком привычно, без случайных, свежих деталей.

Первой бросалась в глаза темноволосая девушка, прижавшаяся лопатками к металлической стенке киоска. Короткие волосы торчали чуть небрежнее, чем это бывает у тех, кто просто спал днём; в брови поблёскивала небольшая серьга-кольцо, на шее – тёмный шнурок, на котором под тканью футболки угадывалось что-то тяжёлое и плоское. Она смеялась – звонко, с лёгким срывом на конце, как человек, который смеётся часто, легко, громко, но где-то внутри уже давно устал от этой же самой ноты и продолжает её по привычке, чтобы не менять весь рисунок. При каждом всплеске смеха у неё чуть напрягались мышцы шеи, на секунду проступали сухожилия, как у человека, который держит в узде что-то более резкое, чем шутка.

Чуть левее держался высокий парень с рыжеватыми спутанными волосами, такими, словно он постоянно трогает их руками, то сжимая в кулак, то закидывая назад. Плечи – угловатые, движения – немного дёрганые, зрачки расширены чуть сильнее, чем у остальных, как у того, кто хронически не высыпается или слишком часто смотрит в те места, на которые лучше не смотреть. В паузах между репликами он ненадолго замирал, и в эти секунды взгляд у него уходил куда-то в сторону, чуть выше их голов, будто он прислушивался к чему-то над фонарём.

Возле фонаря стояла девушка с распущенными тёмными волосами, босая, с туфлями в руке, в коротком чёрном платье; она время от времени переносила тяжесть с одной ноги на другую, и было видно, как босые ступни чувствуют холод камня – пальцы слегка поджимались, кожа на подушечках белела. Но обуваться она не собиралась – не потому, что было лень, а словно в самом факте босых ног на теплом ещё, шероховатом асфальте для неё было что-то принципиальное. Иногда она чуть сильнее прижимала пальцы к земле, как будто проверяла, не изменилось ли что-то в фактуре поверхности. У губ темнела аккуратная родинка; взгляд – не рассеянный, не пустой, а наоборот, чуть смещённый: казалось, она всё время наблюдает изнутри, отмечая, кто к кому стоит ближе, кто кого перебивает, кто в какой момент отводит глаза, словно рисует в голове невидимую схему связей. Когда Адам подошёл ближе, её взгляд на секунду скользнул по нему и так же спокойно ушёл дальше, но пальцы на свободной руке непроизвольно сжались в слабый кулак.

Ещё один – крупный, широкоплечий, с коротко остриженными волосами, в тёмной толстовке, подчёркивающей тяжёлые руки; он молчал, покачиваясь с пятки на носок, и всё, что исходило от него, – это плотное, терпеливое присутствие, как от пса, которого давно приучили ждать команды, но внутри которого всё равно дрожит тугой, плохо спрятанный нетерпеливый рывок. При каждом покачивании носок ботинка почти касался нарисованной на асфальте трещины, и всякий раз он будто чуть-чуть останавливался до линии, не перешагивая её.

И, наконец, тот, кто первым повернул голову на приближающегося Адама: худощавый парень в выцветшей футболке с рваным принтом, из-под воротника которой выглядывала цепочка, слишком туго врезавшаяся в кожу на шее. В его движениях чувствовалась привычка занимать центр: он то швырял пустой стакан в сторону, то делал маленький, но заметный шаг вперёд, то бросал реплику по кругу так, что остальные автоматически реагировали, – не обязательно смеялись, но чуть менялись в лице. При очередном мигании фонаря тень от него на стене на миг отстала, появившись на долю секунды позже, чем сам шаг.

Темноволосая у киоска заметила Адама. Смех у неё на полслове обрезался, она чуть повернула голову – сначала на него, потом на худощавого с цепочкой – и еле заметно щёлкнула языком, низко, где-то в горле. Для случайного прохожего это могло бы быть просто нервным звуком, потерявшимся в уличном шуме, но тот отреагировал сразу: пальцы на горлышке бутылки дёрнулись, он отлип от стенки киоска и, не спеша, двинулся навстречу.

Именно он поймал взгляд Адама, задержал его и, слегка приподняв подбородок, усмехнулся.

– Эй, приятель, – сказал он, отталкиваясь плечом от киоска и выходя под свет фонаря как раз в тот момент, когда тот перестал мигать, – ты как будто из другого фильма сюда вышел.

Фраза прозвучала легко, вроде бы по-уличному дружелюбно, но в паузе после неё коротко дрогнула рука с бутылкой, пальцы, сами того не осознавая, попытались крепче вцепиться в стекло. На горлышке тонко звякнуло стекло о стекло, будто внутри у бутылки тоже дернулось что-то от этого движения.

Он прошёл мимо Адама на полшага – по первому движению словно собираясь идти дальше, – но замедлился, повернул корпус, наклонился чуть ближе, чем позволяет обычная дистанция между незнакомыми. От него пахло табаком, дешёвым алкоголем и чем-то вязко-сладким, тем запахом, который остаётся в воздухе после длинной ночи в закрытой комнате без открытых окон, где слишком много говорили и мало проветривали. Тёплый выдох, ударивший в ухо, нёс на себе эту смесь так плотно, что кожа вокруг раковины на секунду захотела отодвинуться.

– Слушай, – почти не размыкая губ, выдохнул он так, что слова просто тёплым воздухом коснулись уха, – ты ей понравился.

Он едва заметно мотнул головой в сторону темноволосой у киоска.

– Сказала, от тебя идёт что-то… – он на секунду запнулся, подбирая слово, – странное. Будто ты особенный. Попросила позвать. Так что не ломайся. Пошли с нами.

Он отстранился, выпрямился, и голос тут же стал громче, бодрее, с той же лёгкой наглостью, что и в первой реплике:

– Мы в бар двигаем, полуподвал тут недалеко. Там, говорят, стены слышат больше, чем люди. Присоединишься?

Адам выждал несколько секунд, прислушиваясь не к интонации парня, а к тому, как сама ночь вокруг реагирует на это приглашение. В воздухе звучало не просто предложение провести вечер; под ним ощущался знакомый сдвиг, когда встреча, выглядящая случайной, оказывается слишком удобной по времени и месту. На коже рук при этом лёгкая сухость стала плотнее, как если бы вокруг чуть уменьшили расстояние до стен.

– Это предложение или проверка? – спросил он наконец, не повышая голоса, переведя взгляд на темноволосую.

Она отлипла от киоска, сделала несколько шагов вперёд и встала так, чтобы фонарь вытянул её лицо из тени.

– Называй как хочешь, – сказала она, чуть склонив голову и рассматривая его с тем вниманием, которое обычно оставляют для витрин с редкими вещами: не потому что собираются покупать, а потому что просто приятно знать, что такие вещи существуют. – Я Лина.

Имя она бросила как монету – небрежно, но точно, – и ждала, наступит ли он на неё или поднимет.

– Адам, – ответил он.

Внутренняя тьма под рёбрами сдвинулась ещё на полтона: от Лины тянуло чем-то знакомым – не запахом кожи или духов, а тем, как слегка дрожит воздух вокруг неё, как дрожит воздух над источником тепла в морозный день; к таким местам тянутся и насекомые, и те, кто привык охотиться на них. В животе коротко сжалось, как от запаха свежей еды на голодный желудок, но он удержал это движение.

– Ну всё, – усмехнулся парень с цепочкой, хлопнув Адама по плечу чуть крепче, чем требовала шутка. – Я – Иван. Остальные потом сами представятся, когда будет духота и музыка. Поехали.

Он махнул остальным рукой, как человек, который привык решать за всех, и компания медленно потекла по улице, оставляя за собой на асфальте несколько почти параллельных дорожек теней. В один момент тени чуть перекосило, как если бы фонарь моргнул, хотя свет не менялся.

Адам пошёл рядом.

Бар оказался в полуподвале старого дома, к двери которого вели три узкие, чуть накренившиеся ступени. Приходилось ставить ногу ближе к стене – край был выбит, осыпался под каблуком мелкими камушками, которые скрипели и тут же раздавливались. Камни под подошвой реагировали мягче, чем ожидалось, и от этого в ступне откатывалась вверх короткая волна неприятного ощущения. Металлическая ручка двери ещё держала в себе дневное тепло и лёгкий жирный блеск старого лака, от которого ладонь после прикосновения казалась липкой; кожа на пальцах инстинктивно захотела вытереться о ткань пальто.

Внутри воздух сразу стал другим: плотнее, тяжелее; пахло алкоголем, дешёвым освежителем воздуха из ближайшего магазина, старой деревянной стойкой, куда проливали всё подряд, и ещё чем-то – слабым, почти неуловимым, как запах давно пролитой крови, которую вроде бы тщательно вымыли, но в порах дерева осталось своё, вылезающее обратно при каждом новом влажном пятне. Этот запах не бил в нос, а садился глубже – в задней части языка появлялся лёгкий металлический привкус, словно он только что дотронулся кончиком языка до холодной монеты. Желудок на это ответил коротким, пустым сокращением.

Кирпичные стены, местами покрытые побелкой, осыпавшейся хлопьями, были увешаны картинами без рам: лица, нарисованные грубо, с размытыми чертами; у одних глазницы были залиты одним тёмным пятном, у других глаза отсутствовали совсем, оставляя светлые пустоты как раз в тех местах, где взгляд обычно цепляется в первую очередь. При движении по залу казалось, что эти портреты смотрят не на людей, а мимо, в сторону, где для обычных посетителей ничего нет. Когда Адам провёл взглядом по ряду лиц, кожа между лопатками чуть стянулась, словно на него там легло чужое внимание, не совпадающее ни с одним из видимых источников.

За стойкой шипело радио. Волна ловилась плохо: песня всё время распадалась – слова превращались в отдельные, перекатывающиеся слоги, вытянутые ноты обрывались, и в промежутках звучал не голос, а глухой, металлический гул, словно кто-то из глубины подвала пытался поймать другую, более низкую частоту. Иногда в этом гуле прорывался короткий, резкий фрагмент – отдельное слово или кусок фразы, слишком отчётливый для помех, и по коже на руках пробегала сухая, ломкая дрожь, как от внезапного сквозняка.

Они заняли стол у стены, где штукатурка была прорезана тонкой вертикальной трещиной от потолка до пола, как аккуратным разрезом. Адам сел так, чтобы трещина оставалась у него за левым плечом, а дверь и лестница – в поле зрения; тело само выбирало позиции, в которых спокойно. Лина устроилась справа, достаточно близко, чтобы он чувствовал запах её кожи и лёгкий аромат лаванды, смешанный с чем-то более резким, напоминающим воздух после грозы, когда ещё пахнет озоном и мокрой пылью. Иногда от её плеча к его рукаву переходило едва заметное тепло, как от небольшого источника, спрятанного под тканью. Иван сел напротив, бросив куртку на спинку стула так, словно размечал территорию – «это наш квадрат».

– Ладно, – сказал он, когда им принесли выпивку, крутанув в пальцах стакан так, что жидкость шлёпнулась о стекло и оставила на стенках тонкую пенную кайму, – у нас правило. Новенький – первый.

– Первый что? – спросил Адам, перехватывая бокал так, чтобы пальцы не скользили по мокрому стеклу. Стекло было холодным, но ладонь под ним быстро увлажнилась, как если бы поверхность чуть подталкивала пот к коже.

– Говорит, кто он такой, – подключился высокий рыжеватый, устраиваясь поудобнее и перекидывая руку через спинку соседнего стула. – Не паспортные данные, конечно. А что у тебя в жизни сломано, чем дышишь, зачем сюда приполз.

– А если ничего не сломано? – спокойно уточнил Адам, краем уха ловя, как радио неожиданно вытащило чистый, прозрачный фрагмент женского голоса – «скажи правду» – и тут же утопило его в помехах.

– Тогда ты врёшь, – вмешалась босая девушка с родинкой, которой не хватило стула, и она пересела ближе, на край стола, поставив туфли на пол рядом с ножкой. – А врёшь плохо – и видно сразу.

– Не дави на человека, Марго, – лениво заметила Лина, проведя пальцем по ободку своего бокала так, что стекло едва слышно завибрировало. От этого звука у Адама на миг заложило левое ухо. – Пусть говорит как умеет. В любом случае мы почувствуем.

Она произнесла это «мы» так, что на секунду стало неясно, кого именно она имеет в виду – сидящих за столом, всех обитателей этого подвала или кого-то ещё, чьё присутствие здесь просто принято не обсуждать вслух. В эту секунду радиошум будто на миг провалился, уступая место более низкому, ровному гулу.

Крупный молчун только чуть подвинулся, освобождая место, и поставил на стол свой стакан; его глаза казались темнее, чем должны были бы быть при таком освещении, и от него шло то самое ощущение сдержанной, натянутой силы, которая разворачивается только тогда, когда на неё тыкают пальцем. Кожа на костяшках его пальцев была немного сбита, и когда он сжимал стекло, кожа на них белела.

– Я в городе ненадолго, – сказал Адам, приняв правила, но не торопясь играть по ним до конца. – Нигде особенно не задерживаюсь.

– Турист, – фыркнул Иван. – У нас редко кто задерживается.

– Для меня это просто очередной город N, – продолжил Адам, не реагируя на реплику. – Я думал, будет скучно. Теперь вижу – ошибался.

Лина чуть приподняла бровь.

– А что поменяло твой прогноз? – спросила она, не отводя от него глаз.

Адам слегка повернул голову, отмечая краем внимания, как по кругу почти незаметно сгущается тишина: Иван перестал крутить стакан, Марго откинула волосы за плечо, открывая шею. Радио в эту секунду перешло на ровный гул, без слов.

– Здесь пахнет голодом, – сказал он, констатируя это так же спокойно, как факт о погоде.

Пауза после этих слов была длиннее, чем требовали вежливость и формат случайной попойки. Кому-то из них хватило её, чтобы сглотнуть; движение горла у Марго было слишком явным. Иван засмеялся первым – чуть громче, чем нужно, – хлопнул ладонью по столу. Стол отозвался глухим звуком, и в трещине на стене рядом что-то мелко посыпалось.

– Наш человек, – сказал он. – Ладно, отпускаем с допроса. Давайте уже про нормальные вещи, а? Про то, что с людьми творится между полуночью и рассветом.

Разговор незаметно сдвинулся с биографий на сны, странности, совпадения, те истории, которые обычно рассказывают накуренным или очень усталым голосом.

Рыжеватого Иван вскользь обозначил как Артёма. Тот, покосившись на бокал, рассказал, как иногда просыпается среди ночи и чувствует, что в его комнате кто-то стоит – не у кровати, не нависая, а у двери, спиной к нему, и просто слушает, как он дышит. Стоит долго, настолько долго, что он успевает раз за разом убедить себя: это сон, а потом всё равно не шевелится, потому что вдруг окажется – нет. Он говорил ровно, но пальцы, державшие стакан, время от времени сжимали его слишком сильно, стекло тихо поскрипывало. Артём признался, что утром иногда обнаруживает лёгкую ноющую тяжесть в ногах, будто всю ночь стоял, хотя помнит, что лежал.

Марго поделилась тем, что почти каждое утро просыпается с ощущением, словно всю ночь шла по длинному, тёмному коридору, где по обе стороны – двери, двери, двери, все без номеров, все закрытые, и ни одну нельзя открыть. От этого во рту остаётся стойкий вкус металла, как если бы она всю ночь держала на языке монету и так и не выплюнула. Плюс к этому ноги под коленями иногда гудят, как после долгой ходьбы, хотя шагов за день было немного. Она говорила это, разглядывая свои босые ступни, будто пытаясь найти на коже след от тех коридорных плиток.

Крупного молчуна Иван представил как Данилу. Тот нехотя, после нескольких подначек сказал только:

– Иногда вещи оказываются не там, где я их оставил. – Плечи у него чуть дёрнулись. – А иногда я оказываюсь не там, где собирался лечь спать.

– Ты пьёшь, вот и всё, – отмахнулся Иван.

– Я знаю, когда я пьян, – спокойно ответил Данила, и в этой спокойствии не чувствовалось ни оправданий, ни особой обиды – просто факт. Он добавил, что пару раз просыпался на полу у двери, с затёкшей щекой и песком под ладонью, хотя в квартире такого пола нет.

Лина долго молчала, только водила пальцем по стеклу, пока радиошум не провалился и не вытащил вдруг чистую ноту, тонкую и звонкую, которая зависла на секунду и оборвалась. В этот момент у Адама ухо снова коротко заложило, и кожа на предплечьях чуть стянулась. Тогда она заговорила:

– Вчера ночью я проснулась от того, что кто-то сел на край моей кровати, – сказала она, глядя не на них, а в свой бокал, словно читала в нём текст. – Не тяжело, как взрослый, и не легко, как ребёнок. Просто так, что матрас чуть прогнулся.

Она провела ладонью по своей ноге, проверяя, нет ли на коже следа чужого давления.

– Я лежала на боку, лицом к стене, и знала, что там, за спиной, кто-то есть, – продолжила она. – Он дышал. Спокойно, ровно. И что-то шептал. Сначала я решила, что это обычный сон: ты знаешь, что спишь, и всё равно продолжаешь слушать. Но язык был понятный. Не все слова, конечно – какие-то цифры, обрывки фраз, даты, может быть, и ещё что-то… – она прищурилась, вспоминая, – но прозвучало: «Скоро придёт тот, кого ты не узнаешь сразу, но отличишь от остальных. Он будет… необычный».

Она замолчала, будто дослушивала внутри остаток фразы, который не удалось вытащить. Сначала ей казалось, что в волосах у шеи остался чужой тёплый воздух, и целый день она машинально касалась этого места рукой.

Лина подняла глаза и, не спеша, перевела взгляд с Ивана на Адама, чуть задержав его на нём.

– А сегодня вечером мы стоим у киоска, и тут ты проходишь, – добавила она уже тише. – Совпадение, конечно.

– Конечно, – отозвалась Марго, но голос у неё в этот момент чуть охрип, слово словно зацепилось за слизистую и с усилием прошло дальше.

Иван нервно усмехнулся, откинулся на спинку стула, вытягивая ноги.

– Ты ещё скажи, что его тебе во сне прислали, – сказал он, шаря по карманам в поисках сигарет. – Хватит мистики, давайте в клуб, пока не раскисли.

Адам чуть склонил голову, как человек, который услышал в чужой истории что-то старое, знакомое, но не собирается пока выкладывать свои варианты трактовки. Внутри его темная часть на секунду скребанула по внутренней стороне грудной клетки, отмечая совпадение, и по позвоночнику прошла короткая, теплеющая волна. Он снова загнал это глубже: здесь пока было слишком много живого, шумного, слишком мало пустоты.

До клуба они дошли уже не плотной кучей, а растянутой цепочкой, в которой каждый занял привычное место. Иван с Артёмом ушли чуть вперёд, споря о музыке и громко перебивая друг друга; Лина шла рядом с Адамом, изредка задевая его плечом, словно проверяла, насколько он «физический»; Марго плелась немного позади, босые ступни ловили каждую трещину в асфальте, каждый камешек, но она всё равно не обулась; Данила замыкал цепочку, держась ближе к стенам домов и время от времени скользя ладонью по шероховатой поверхности кирпича, как если бы проверял, насколько он здесь настоящий и крепкий. Под пальцами у него иногда скапливалась невидимая пыль, и он машинально вытирал руку о джинсы.

Город между баром и клубом был уже почти пуст: редкие машины, закрытые витрины, подъезды, из которых иногда вываливались шумные компании помоложе, не задерживаясь на улице надолго. Фонари мигали реже, но, когда один из них вдруг надолго погас, Адам уловил, как Лина невольно чуть сблизилась с ним, а Марго, наоборот, на долю секунды остановилась и прислушалась к темноте, словно там кто-то шевельнулся. В этот момент у него в груди на короткое время стало тише, как если бы его внутренняя тьма вслушивалась вместе с ними.

Внутри клуба всё было ожидаемо: густой, влажный воздух, пахнущий потом, дезодорантами, пролившимся спиртным и нагретой пластмассой; глухой бас, бивший не только по барабанным перепонкам, но и по грудной клетке, отдаваясь под рёбрами. Свет рубился вспышками, выхватывая то одно лицо, то другое, делая людей то масками, то бесформенными пятнами. С каждой вспышкой мышцы на шее и плечах у окружающих работали рывками, как у кукол, которых дёргают неравномерно.

Адам двигался на танцполе так, словно тело само вспоминало давно выученный рисунок: ни лишней пластики, ни скованности, просто точные, экономные движения. Лина оказалась в той же орбите, что и он, и через несколько треков они уже танцевали почти вплотную, иногда задевая друг друга. От неё пахло той же лавандой, смешанной с потом, сигаретным дымом и ещё чем-то тонким, металлическим, будто он стоял очень близко к источнику статического электричества; иногда кожа на предплечье у него отзывалась лёгким, сухим покалыванием, как от почти невидимой искры. Она улыбалась, иногда смеялась, но её взгляд время от времени уходил не на него, а чуть в сторону, туда, где за его плечом мелькали другие фигуры.