Акстиния А КОД МОРО: Миланский протокол

Глава 1. Утро после апокалипсиса (Марко)

Солнечный свет пробивался сквозь умные жалюзи моего пентхауса в районе Порта Нуова с настойчивостью инквизитора, требующего признательных показаний. Я лежал на шелковых простынях, которые стоили больше, чем моя первая машина, и пытался вспомнить, как меня зовут и почему моя голова весит примерно столько же, сколько бронзовая статуя кондотьера перед Дуомо.

Во рту стоял вкус выдержанного бароло, устриц и глубокого экзистенциального кризиса. Вчера был ежегодный благотворительный бал Sforza Holdings. В моей памяти всплывали обрывочные кадры: я помню тосты. Помню, как Беатриче, моя невестка и по совместительству глава нашего модного конгломерата, публично уничтожила репутацию какого-то французского дизайнера одним лишь поднятием левой брови, после чего того в слезах увезли на карете скорой помощи (или, скорее, на такси бизнес-класса). Помню, как пил. Много. Слишком много для человека, которому сегодня предстояло управлять судьбой империи.

Телефон на прикроватной тумбе из каррарского мрамора не звонил. Он вибрировал. Но это была не обычная трель будильника или эсэмэска от мамы. Устройство тряслось с той частотой и яростью, которая бывает только у гаджетов, сообщающих о конце света. Это был пульс финансовой бип-системы, прямой канал связи с биржевыми серверами, и он кричал.

Я протянул руку, нащупал холодный металл корпуса и поднес экран к лицу, прищурившись от боли. Яркость была выкручена на максимум, и красные цифры ударили по сетчатке хуже слезоточивого газа.

Sforza Holdings (SFZ.MI): -18.4%.

До официального открытия Миланской биржи оставалось два часа, но внебиржевые торги, фьючерсы и паникующие алгоритмы уже устроили нам кровавую баню. Акции моей семьи, фундамент, на котором держалась половина элитной недвижимости и модной индустрии Италии, летели в пропасть с грацией камня, брошенного с крыши небоскреба.

Под графиком, похожим на кардиограмму мертвеца, горело уведомление от моего аналитического отдела, помеченное тремя красными восклицательными знаками:

«Инициировано враждебное поглощение. Атакующий фонд: Borgia Capital. Статус: Критический. Они скупают все, что не прибито к полу».

Борджиа. Ну конечно. Я тихо рассмеялся, и этот звук эхом отозвался болью в висках. Потому что в современном Милане, городе стеклянных небоскребов, нейросетей и идеального ризотто, недостаточно просто украсть твой бизнес. Нужно обязательно устроить семейную вендетту из пятнадцатого века. Чезаре Борджиа, тридцатидвухлетний вундеркинд в черных водолазках, считающий себя мессией финтеха и перерождением Александра Македонского в мире криптовалют, решил, что сегодня отличный день, чтобы распять нас на кресте алгоритмического трейдинга.

— Ладно, Чезаре, — прохрипел я в пустоту элитной спальни. — Ты хочешь войны? Ты ее получишь. Но сначала мне нужен кофе. И, возможно, экзорцист.

Я сбросил простыни и побрел в ванную. Пентхаус был тихим, если не считать гула климат-контроля и звона в моей голове. Интерьер в стиле минимализма от Армана Казо сегодня казался мне излишне стерильным, как операционная, где вот-вот будут ампутировать мою карьеру.

Я включил душ. Никакой горячей воды. Только ледяной поток, способный заморозить ад и заставить сердце биться в ритме техно-вечеринки на Ибице. Я встал под струю, позволяя воде смывать остатки шампанского, чужих духов и наивные иллюзии, что выходные существуют.

— Кондотьеры, — бормотал я, наблюдая, как капли стекают по идеальному прессу, который мой личный тренер, бывший спецназовец, выбивал из меня за баснословные деньги. — Мои предки брали города штурмом, наемничали за золото, травили друг друга за обеденным столом и женились на дочерях Папы Римского ради политических выгод. А я? Я, Марко Сфорца, должен отбиваться от хедж-фонда с помощью пресс-релизов, улыбки для обложки Forbes и грамотно составленных меморандумов. Прогресс, блин.

Я вытерся полотенцем из египетского хлопка, плотность которого могла бы соперничать с кевларом, и подошел к зеркалу. Из него на меня смотрел наследник древнего рода. Двадцать восемь лет, генеральный директор по кризисным коммуникациям и слияниям. Лицо, за которое платят рекламные бренды, чтобы продавать часы и элитные автомобили.

Я растянул губы. Получилась улыбка человека, который только что узнал, что у него неизлечимая болезнь, но радуется, что хотя бы парковка у клиники бесплатная.

— Нет, — сказал я отражению, стирая улыбку. — Слишком много зубов. Ты должен выглядеть как человек, который только что купил их компанию и планирует уволить всех, кто носит галстуки в горошек. Легкая скука, смешанная с хищным спокойствием.

Я скорректировал мимику, опустив подбородок и слегка прищурив глаза. Идеально. Броня была готова. Внутренняя паника была аккуратно упакована в ментальный сейф и заперта на десять замков. Снаружи остался только Марко Сфорца — холодный, расчетливый и чертовски стильный.

Гардеробная встретила меня запахом кедра и дорогой кожи. Ряды костюмов висели с военной выправкой. Сегодня я выбрал темно-синий Brioni. Ткань была такой плотной и безупречной, что могла бы остановить пулю калибра 9 мм, или, что в моем случае важнее, уничтожающий взгляд обиженного миноритарного акционера. Белая рубашка, никаких запонок — только минимализм, кричащий о том, что мне не нужно ничего никому доказывать. На запястье тяжело легли часы Patek Philippe. Не для того, чтобы знать время, а чтобы напоминать окружающим, что мое время стоит дороже их жизни.

Спустившись в подземный паркинг, я провел рукой по прохладному карбону капота своего Aston Martin DB11. Машина завелась с низким, утробным рыком, похожим на мурлыканье сытого леопарда, почуявшего кровь.

Выруливая на улицы Милана, я включил радио. Финансовые новости уже смаковали наши проблемы, словно стая гиен, нашедшая раненого буйвола.

«...аналитики сходятся во мнении, что династия Сфорца теряет хватку, — вещал диктор с той интонацией, с которой обычно сообщают о конце света. — Фонд Borgia Capital, известный своей агрессивной стратегией и связями с венчурными фондами Кремниевой долины, скупает акции через подставные офшоры. Эксперты полагают, что Людовико Моро не сможет отразить атаку...»

Я фыркнул, переключая передачу и вдавливая педаль газа в пол. Аналитики. Люди, которые думают, что бизнес — это таблица в Excel и пара красивых графиков в PowerPoint. Они не понимают, что Сфорца — это не компания. Это организм. И если ты отрубишь ему руку, он просто отрастит щупальце, в котором будет зажат топор, и отрубит тебе голову, пока ты спишь.

Милан проносился за окнами. Стеклянные башни Порта Нуова, сверкающие на утреннем солнце, сменялись историческими палаццо. Город, где мода диктует, что ты будешь носить завтра, а финансы решают, будешь ли ты вообще существовать послезавтра. Я любил этот город. Он был циничным, красивым и безжалостным — прямо как моя семья.

Кастелло Сфорцеско. Моя вотчина.

Снаружи — средневековая крепость из красного кирпича, помнящая шаги Леонардо да Винчи и звон мечей наемников. Внутри — штаб-квартира империи, скрытая за пуленепробиваемыми стеклами, системами биометрической защиты и серверами, которые охлаждалась водами древнего рва.

Я оставил Aston Martin на VIP-парковке, где мое место было отмечено не желтой линией, а фамильным гербом, выложенным черным мрамором. Охранник у входа, здоровенный парень по имени Джузеппе, который, я подозреваю, в прошлой жизни был гладиатором, а в этой просто очень любил углеводы, кивнул мне.

— Доброе утро, дотторе Марко. Слышали новости? — его голос звучал как скрежет камней.

— Джузеппе, — ответил я, не сбавляя шага и поправляя манжету, — если ты сегодня услышишь новости, которые мне не понравятся, ты лично поедешь в штаб-квартиру Борджиа и будешь читать им лекции о правилах парковки. Сломанными пальцами.

Джузеппе ухмыльнулся, обнажив ряд идеально белых, но пугающих зубов. Ему нравился мой стиль.

Лифт бесшумно вознес меня на верхний этаж, в святая святых — аналитический и кризисный отдел. Двери открылись, и меня ударил запах. Смесь дорогого эспрессо, озона от перегревающихся серверов и животного, первобытного страха.

Опен-спейс напоминал палубу «Титаника» через пять минут после столкновения с айсбергом, если бы на «Титанике» все пассажиры были выпускниками Боккони с долгами по кредитам. Люди бегали с планшетами, кто-то тихо плакал в углу у кулера с водой, а главный трейдер, Маттео, рвал на себе волосы из идеально уложенной прически, оставляя на столе пряди, словно линяющий кот.

Увидев меня, толпа замерла. Двадцать пар глаз, полных паники и мольбы о чуде, устремились на мой костюм. Они искали в моем лице ответ на вопрос: «Мы все умрем, или хотя бы наши бонусы за этот квартал?»

Я остановился в центре зала. Сделал глубокий вдох, впуская в легкие этот восхитительный аромат корпоративного апокалипсиса.

— Дамы и господа, — мой голос прозвучал ровно, без единой дрожащей нотки, перекрывая гул кондиционеров. — Я вижу, вы уже ознакомились с утренней сводкой. Отличные новости.

Маттео моргнул, его рука замерла на полпути к редеющей шевелюре.

— Отличные, дотторе Сфорца? Они обрушили нас на восемнадцать процентов до открытия! Они скупают наши долги! Они пытаются заблокировать нашу кредитную линию в швейцарских банках!

— Именно, Маттео, — я подошел к нему и по-отечески похлопал по плечу, чувствуя, как он дрожит. — Знаешь, что это значит? Это значит, что Чезаре Борджиа, этот нарцисс в водолазке от Loro Piana, только что потратил сотни миллионов евро, чтобы купить наши проблемы. Он думает, что загнал нас в угол. Но он забыл одну маленькую, но важную деталь.

Я обвел взглядом притихший зал. Тишина была такой густой, что ее можно было резать ножом для стейков.

— Сфорца не загоняют в углы. Сфорца строят в углах алтари и приносят на них в жертву своих врагов. А теперь, — я хлопнул в ладоши, и звук разорвал тишину, как выстрел, — кто-нибудь сварите мне двойной эспрессо. И давайте пойдем покажем этому выскочке, как в Милане делается бизнес. И Маттео?

— Д-да, дотторе?

— Перестань рвать волосы. У нас в офисе есть штатный парикмахер, и он берет с нас корпоративную скидку. Не создавай беспорядок на рабочем месте.

Оставив за спинами ошарашенных, но слегка ободренных аналитиков, я направился в переговорную «Зал Тайной Вечери». Двери из матового стекла с гравировкой фамильного герба бесшумно раздвинулись.

Внутри, в полумраке, за столом из цельного слэба ореха, которому было лет больше, чем Соединенным Штатам Америки, сидел мой дядя. Людовико «Моро» Сфорца. Теневой патриарх. Человек, чье имя в деловых кругах Европы произносили шепотом, боясь, что он услышит и повысит тебе налоги.

Он не смотрел на огромные экраны на стенах, где красные линии продолжали свое падение в бездну. Он смотрел на антикварную шахматную доску, расставленную на столе, и медленно, с почти эротическим наслаждением, передвигал черного коня. Людовико был одет в безупречный черный костюм, который, казалось, поглощал свет вокруг него. От него пахло бальзамическим уксусом пятидесятилетней выдержки и неизбежностью.

Он поднял на меня глаза. В них не было паники. В них не было злости. В них было то самое философское безумие, которое пугало меня больше, чем падение биржевых индексов, крах евро и глобальное потепление вместе взятые.

— Марко, — его голос был тихим, как шелест сухих листьев на могильных плитах, но он заполнил всю комнату. — Ты опоздал на три минуты. Садись.

Я занял свое место напротив него.

— Дядя Людовико, они запустили алгоритмическую атаку. Наши акции в свободном падении. Юристы говорят, что нам нужно срочно подавать иск в...

Людовико поднял руку, и я замолк на полуслове. Он взял белого ферзя и с легким щелчком сбил им черную пешку.

— Юристы, Марко, — произнес он, глядя на доску, — это современные священники. Они молятся на бумажки и верят, что ритуалы спасут их от гнева богов. Но мы с тобой не молимся.

Он наконец поднял глаза и посмотрел прямо мне в душу.

— Чезаре сделал первый ход. Он думает, что играет в шахматы. Пора показать ему, что в этой игре мы даже не используем шахматные фигуры. Мы просто сжигаем доску. Звони Беатриче. И найди мне этого мальчика из подвала... как его... Лео. Сегодня мы возвращаемся к методам предков.

Я усмехнулся, чувствуя, как адреналин окончательно вытесняет остатки похмелья. Война началась. И, черт возьми, я был чертовски рад, что на мне был именно этот костюм.

Глава 2. Совет Теней в Замке (Людовико)

Спуск в катакомбы под Кастелло Сфорцеско всегда действовал на меня умиротворяюще. Пока наверху, в стеклянных башнях Порта Нуова, люди суетились, пытаясь уместить свою жадность в рамки финансового квартала, здесь, на глубине пятнадцати метров под брусчаткой Милана, время застывало, превращаясь в густой, тягучий сироп.

Стены из грубого красного кирпича, сложенные еще в пятнадцатом веке по приказу моего прапрапрадеда, хранили прохладу и запах сырости, смешанный с ароматом озона от скрытых в нишах серверных стоек. Мои предки строили эти своды, чтобы прятаться от французской артиллерии и венецианских наемников. Я использовал их, чтобы прятаться от аудиторских проверок, журналистов-расследователей и, что гораздо хуже, от собственной семьи, когда у них начинались приступы сентиментальности.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь, окованную железом. Засовы отошли с тихим, почти уважительным щелчком биометрического сканера, замаскированного под старинную кованую розетку.

Зал Совета, или, как мы называли его между собой, «Чистилище», был освещен лишь мягким, холодным светом огромных голографических экранов. На них пульсировали красные вены нашего корпоративного организма. Sforza Holdings истекала кровью на торгах, а восемь лучших корпоративных юристов и финансовых директоров Италии, собравшихся за столом из цельного слэба окаменевшего дерева, вели себя так, словно эта кровь была их собственной.

— ...и если мы немедленно активируем стратегию «Отравленной пилюли», дотторе Сфорца, — тараторил Аввокато Росси, главный юридический советник, чья фамилия удивительным образом соответствовала его внешности: он был таким же мягким, зеленым от страха и дорогим, — мы выпустим на рынок пакет неголосующих акций, который размоет долю Borgia Capital до...

Я не дал ему закончить. Я медленно, с грацией хищника, поднимающего лапу перед прыжком, поднял указательный палец.

Росси замолк, его кадык судорожно дернулся под воротником рубашки от Charvet, которая теперь, из-за обильного потоотделения, прилипла к его шее.

Я сидел во главе стола. На мне был черный костюм из викуньи, ткани настолько тонкой и редкой, что ее стригли с лам, пасущихся исключительно на высокогорных плато Анд под классическую музыку. Черная водолазка, черные туфли. Я сливался с тенями этого зала, становясь его неотъемлемой частью. Передо мной стояла чашка. Тончайший фарфор династии Мин, полупрозрачный, с росписью кобальтом. В ней дымился чай Да Хун Пао с материнских кустов, урожай которого стоил примерно как небольшой хедж-фонд на Каймановых островах.

Я сделал глоток. Вкус был сложным: нотки жареного каштана, орхидеи и легкой, едва уловимой горечи, напоминающей о бренности бытия.

— «Отравленная пилюля», — тихо повторил я. Мой голос не был громким, но в акустически выверенном зале он звучал так, будто я шептал каждому из них прямо на ухо. — Какое восхитительное название, Росси. Какое... метафоричное. Скажите, а вы вообще понимаете, что такое настоящий яд?

Росси моргнул, его пальцы нервно теребили стилус. — Э-э... в юридическом смысле, дотторе, это механизм защиты, который делает компанию непривлекательной для...

— В юридическом смысле, — перебил я, ставя чашку на блюдце с едва слышным, хрустальным звоном, — вы все трусы. Вы пытаетесь лечить гангрену подорожником.

Я обвел взглядом собравшихся. Бьянки, финансовый директор, смотрел в свой планшет так, словно надеялся, что цифры вдруг чудесным образом перестроятся в улыбающийся смайлик. Остальные шесть «кондотьеров» в дорогих костюмах старались не встречаться со мной глазами. Они были прекрасными специалистами. Они знали каждый параграф гражданского кодекса, каждую лазейку в европейском антимонопольном законодательстве. Но они были современными людьми. А современные люди... они такие вульгарные.

— Чезаре Борджиа, — произнес я, и при этом имени по комнате пробежал легкий холодок, — не просто скупает наши акции. Он пытается купить нашу историю. Он думает, что Милан — это просто большая шахматная доска, а мы — фигуры, которые он может смести рукой, потому что у него больше денег и лучше алгоритмы.

Я встал. Кресло из черной кожи тихо отъехало назад. Я подошел к одному из экранов, где крутился трехмерный профиль Чезаре Борджиа. Молодой, амбициозный, с лицом, которое слишком часто появлялось на обложках глянцевых журналов для тех, кто не умеет читать.

— Вы предлагаете мне судиться с ним, — продолжил я, не оборачиваясь. — Подавать иски в Комиссию по ценным бумагам. Искать «Белого рыцаря», который выкупит наш долг. Rossi, вы когда-нибудь видели настоящего белого рыцаря?

— Нет, дотторе, — прошептал Росси.

— И правильно. Потому что белые доспехи быстро ржавеют в нашем климате, а кони имеют скверную привычку гадить на персидские ковры. Нам не нужны рыцари. И нам не нужны пилюли.

Я повернулся к ним. Свет от экранов падал на мое лицо, и я видел, как они невольно отклоняются назад, словно от жара.

— Знаете, что меня больше всего раздражает в современных корпоративных войнах? — спросил я, медленно возвращаясь к своему месту. — Отсутствие эстетики. Предательство стало слишком... бытовым. Сегодня предать — это нажать кнопку «Отправить» в зашифрованном мессенджере. Слить PDF-файл журналистам. Нажаловаться в налоговую. Где поэзия? Где симфония разрушения? Когда мой предок, Лудовико иль Моро, хотел избавиться от неугодного дяди, он не подавал на него в суд за нарушение корпоративного договора. Он нанимал лучшего алхимика в Ломбардии, который подмешивал толченый бриллиант в его утреннее ризотто. Дядя умирал медленно, мучительно, и до самого конца благодарил племянника за заботу и вкусную еду. Вот это я понимаю — лояльность. Вот это — стиль.

Бьянки нервно сглотнул. — Дотторе Людовико... мы не можем отравить Чезаре Борджиа ризотто. За этим следят, э-э, санитарные нормы. И прокуратура.

Я усмехнулся. Искренне, от души. — Бьянки, вы меня разочаровываете. Вы мыслите категориями Уголовного кодекса. Я мыслю категориями Искусства. Я не говорю об убийстве. Убийство — это скучно, и, что хуже, это создает проблемы с наследством и налогом на передачу имущества. Я говорю об уничтожении репутации. О разрушении психики. О шантаже, возведенном в ранг высокого ренессансного фрески.

Я сел, сложив руки на столе. — Чезаре считает, что он мессия финтеха. Он носит черные водолазки, потому что думает, что это делает его Стивом Джобсом. Но он забывает, что Джобс был диктатором, а Чезаре — просто бухгалтер с комплексом Наполеона. У каждого бухгалтера есть тайна, Бьянки. Какая тайна есть у Чезаре?

— Мы провели стандартный due diligence (проверку), — заикаясь, начал Бьянки. — Чистая биография. Гарвард, стажировка в Goldman Sachs, никаких офшоров, никаких скандалов. Он веган, жертвует на защиту альпийских сурков и ездит на электрокаре.

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул, вдыхая запах древней пыли и страха. — Веган, — прошептал я с невыразимым отвращением. — Он защищает сурков. Боже, как же это пошло. Человек, который не ест мясо, но пытается сожрать целую династию, лицемерен вдвойне. Значит, его тайна не в финансах. Она в его эго. В его тщеславии. В его женщинах. В его странных, извращенных желаниях, которые он прячет за фасадом скучного техно-гика.

Я открыл глаза и посмотрел на Росси. — Отзовите свои иски, Аввокато. Отозвать всех «Белых рыцарей». Перестаньте играть в их игру по их правилам. Вы пытаетесь защитить крепость, выливая со стен горячее масло. Но масло закончится, а армия Борджиа только подойдет к рву.

— Но что нам делать, дотторе?! — не выдержал один из младших партнеров, его голос сорвался на писк. — Они скупят контрольный пакет к обеду!

Я улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой, как говорили в кулуарах, у одного министра финансов в 2008 году случился микроинсульт.

— Мы не будем защищаться, — тихо сказал я. — Мы откроем ворота. Мы пригласим их внутрь. Мы накроем для них стол, нальем лучшего вина и будем смотреть, как они давятся собственными амбициями.

Я нажал скрытую кнопку под столом. Голографические экраны мигнули, и красные графики акций сменились десятками досье. Лица, связи, банковские выписки, переписки, фотографии с закрытых вечеринок в Ибице, счета из элитных клиник в Швейцарии.

— Найдите мне людей, которые стоят за фондом Borgia Capital, — приказал я, и мой голос снова стал твердым, как сталь клинка, выкованного в Толедо. — Не самого Чезаре. Его аналитиков. Его юристов. Его любовниц. Его бариста, черт возьми! Найдите их слабые места. Долги, зависимости, больные матери, тайные пороки. Мне не нужны их деньги. Мне нужны их души. Когда вы держите в руках душу человека, его кошелек открывается сам по себе.

Я сделал еще один глоток остывшего чая. — И еще одно. Современное предательство должно быть красивым. Если вы сливаете компромат, он должен быть упакован так, чтобы это выглядело как случайная утечка, трагедия, а не наша работа. Пусть Чезаре думает, что его предали его же друзья. Пусть он параноит. Пусть он начнет подозревать собственную тень. Паранойя, господа, — это лучший корпоративный рейдер. Она съедает компанию изнутри быстрее, чем любые алгоритмы.

Зал молчал. Они смотрели на меня не как на генерального директора или председателя совета директоров. Они смотрели на меня как на Макиавелли, который только что сошел со страниц «Государя», надел костюм от Brioni и потребовал двойной эспрессо.

— А что касается самого Чезаре... — я задумчиво постучал пальцем по фарфоровой чашке. — Марко уже получил инструкции. Беатриче займется его социальным статусом, а наш маленький гений из подвала... Лео... займется его цифровым следом. Вы, господа, свободны. Идите и делайте то, что умеете лучше всего — создавайте бюрократический шум. Завалите их суды бумажками, запросами, апелляциями. Пусть их юристы утонут в рутине, пока мы будем готовить настоящий удар.

Стулья заскрипели. Юристы и финансисты начали поспешно собирать свои планшеты и папки, стараясь не шуметь и не привлекать моего внимания. Они уходили с облегчением узников, которым только что заменили смертную казнь на пожизненное заключение с правом переписки.

Когда за тяжелыми дубовыми дверями скрылся последний из них, я остался один в полумраке «Чистилища».

Я встал и подошел к стене, где за бронированным стеклом хранилась карта Милана, нарисованная самим Леонардо да Винчи. Линии улиц, каналы, скрытые ходы. Леонардо понимал этот город. Он знал, что Милан — это не просто здания. Это механизм. Сложный, безжалостный механизм, где каждая шестеренка смазана кровью и амбициями.

Чезаре Борджиа хотел купить этот механизм. Он думал, что достаточно иметь много денег и хороший софт.

— Бедный, глупый мальчик, — прошептал я, касаясь стекла кончиками пальцев. — Ты думаешь, что власть — это код на экране. Но власть... власть это тот, кто держит в руках рубильник.

Мой телефон в кармане пиджака издал короткую, деликатную вибрацию. Это было сообщение от Марко.

«Беатриче в ярости. Лео нашел что-то странное в их серверах. Жду в оранжерее».

Я поправил манжеты, стряхивая невидимую пылинку с безупречной черной ткани. Совет Теней окончен. Начиналась настоящая охота. И, должен признать, впервые за последние годы я чувствовал, что мой утренний чай был приготовлен не зря. Ренессанс возвращался в Милан. И он будет очень, очень кровавым. В переносном, конечно, смысле. Мы же цивилизованные люди.

Глава 3. Шелк и Контрафакт (Беатриче д’Эсте-Сфорца)

Воздух на бэкстейдже Миланской недели моды всегда пах одинаково: смесью лака для волос Elnett, холодного пота моделей, дорогого эспрессо и животного, первобытного страха. Для обычного человека этот запах был бы токсичным. Для меня это был аромат абсолютной власти.

Я стояла у главного монитора, скрестив руки на груди. На мне было платье-футляр из черного крепа, скроенное так безупречно, что оно казалось не одеждой, а второй, гораздо более стильной кожей. Мои туфли на шпильке от Louboutin с красной подошвой ритмично отбивали такт на полированном бетонном полу, словно метроном, отсчитывающий секунды до чьей-нибудь профессиональной казни.