Аида Родан От импульса

Глава 1

В подъезде, пропахшем вековой пылью и той особенной осенней сыростью, что забирается под кожу и щекочет нервы, сгущались не просто сумерки — сгущалась тайна. Тусклая лампочка под потолком отчаянно боролась с мраком, но проигрывала, выхватывая из темноты лишь бледный прямоугольник холодного подоконника. Там, подобрав под себя ноги и укутавшись в прохладу подъездной плиты, ютилась маленькая компания. Девичьи голоса, взволнованные и хрупкие, как стекло, звенели в тишине, разбивая сонную дремоту старого дома.

В центре этого полуночного клуба сидела Ева. Ей было десять. Каштановые волосы мягкими волнами спадали на плечи, обрамляя личико, которому позавидовал бы любой художник эпохи Возрождения. Но главным в ней были глаза — огромные, оливковые, с поволокой. Слишком глубокие, слишком понимающие для ребёнка. В их зрачках, как в двух тёмных зеркалах, отражался жёлтый свет лампочки и — что-то ещё, что-то недетское. Ева не просто слушала рассказ подруг; она пила его. Каждое слово падало в неё, как камешек в тихий омут, расходясь кругами мурашек по коже. Она впитывала интонации, вздохи, паузы — всю эту магию.

А в квартире, её мама невозмутимо выводила красной пастой витиеватые каракули в школьных тетрадях. Мир для неё сейчас сузился до правил и исключений, до идеально выведенных «н» и «к». Она не слышала, как за окном сгущается тьма, и не замечала, что её маленькая дочь, её ангел, уже полчаса сидит в холодном подъезде, постигая науку страсти и боли.

Предметом этого тихого обожания и жгучей тайны был Он. Мальчик, которому было шестнадцать. Мальчик, чьё имя теперь нельзя было произносить громко, чтобы не спугнуть удачу. Его имя шелестело в полумраке, как сухие листья, с придыханием и трепетом, с которым обычно листают запретные романы, спрятанные под подушкой.

— И как можно было так — вляпаться? Угодить за решётку? — Ира, белокурая и круглолицая, сокрушённо вздохнула, нервно накручивая на палец льняную прядь. Её голубые глаза, наивные и чистые, никак не могли вместить эту взрослую, жестокую несправедливость мира.

— Два года, вроде… Или два с половиной? — уточнила Оля, самая рассудительная из них. Качнула головой, и её русые волосы блеснули медью в тусклом свете. Карие глаза старались быть серьёзными и практичными, но внутри у неё тоже всё трепетало.

Они рисовали его портрет по кусочкам: самый смелый, самый дерзкий, тот, от чьей улыбки сердце пропускало удар, а в животе появлялась странная пустота. И Ева, крепче прижимая колени к груди и кутаясь в свою тонкую кофту, дорисовывала этот образ в своём воображении. Там, внутри неё, вырастал не просто парень из соседнего двора, а мифический герой, падший ангел, прекрасный полубог, угодивший в беду. Каким же нужно быть, чтобы о тебе говорили так? Чтобы сразу глаза загорались одним и тем же огнём?

Вдруг резкий, будто выстрел, щелчок дверного замка разорвал магию. Прямоугольник света из приоткрывшейся двери упал на пыльный пол, и в нём возникла знакомая, чуть усталая фигура.

— Ева, а на часы ты смотреть не пробовала? — голос матери, уставший после долгой проверки тетрадей, прозвучал сухо и ровно, без злости, но с той непререкаемой интонацией, которая мигом разрушила хрупкий карточный домик их тайны.

— Иду! — вспорхнуло с губ девочки. Она легко, точно пушинка, спрыгнула с холодного подоконника.

— Девочки, пока-пока! — крикнула она звонко, на бегу, и тут же исчезла в светящемся проёме, растворилась в тепле квартиры.

Ее провожали дружным, но уже приглушенным шепотом:

— Пока, Ева! До завтра!

Дверь за спиной Евы мягко, но неумолимо щелкнула, отрезая их от сырого подъездного полумрака, от девичьего шепота и от той особенной магии, что рождается только в детстве, когда за окном поздно, а на сердце — впервые в жизни — тревожно и сладко.

— Ева, ну что же это такое? — мамин голос плыл по прихожей, усталый и ровный. Она поправила очки, и в стеклах на мгновение отразился свет люстры. — Тебе еще рано допоздна слоняться, да еще и с большими девочками. Твои ровесницы уже давно спят.

— Ой, мама, — запротестовала Ева, с силой сталкивая туфли, — я не маленькая! И спать совсем не хочется. А я время с пользой провела!

Она произнесла это с таким вызовом, с таким искренним убеждением, что мама на секунду замерла, всматриваясь в дочь. Щеки Евы разрумянились на холодном воздухе, глаза горели тем особенным огнем, который бывает только у детей, коснувшихся чего-то запретного и оттого безумно притягательного.

— И в чем же польза от подъездных посиделок? — спросила мама, и в ее голосе зазвучал тот самый мягкий, но неумолимый укор, которым она выводила на полях тетрадей свои знаменитые красные закорючки: «Смотри внимательнее», «Подумай еще раз».

И тогда Ева, подбежав вплотную и запрокинув голову, возвела на мать свои огромные, оливковые глаза. В них плескалось столько жизни, столько жадного любопытства, что у мамы кольнуло под сердцем. Ева выпалила одним духом, будто делилась не новостью, а украденным сокровищем:

— Ты представляешь, в школе есть мальчик, в которого ВСЕ влюблены! Но он… он сел в тюрьму!

В прихожей повисла тишина. Та самая тишина, когда слово, только что сказанное вслух, еще вибрирует в воздухе, не находя ответа. На лице матери мелькнуло что-то быстрое и неуловимое — не досада, не злость, а тень. Тень глубокой печали, которую она прятала где-то на самой дальней полке своей души, среди пыльных методичек.

— Да, Ева, — тихо сказала она, опускаясь на корточки, чтобы быть ближе к дочери. Ее рука сама собой потянулась поправить сбившуюся прядь каштановых волос. — Это мой ученик. И мне очень, очень жаль, что с ним так вышло. Ужасная история.

Она замолчала, и в этом молчании поместилась целая жизнь: шумный класс, мальчишеский смех, первая парта у окна, чья-то сломанная судьба, о которой не пишут в педагогических журналах. Мама тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— И теперь я точно знаю, в чем там была «польза».

— В чем? — выдохнула Ева, замирая. Весь мир сузился до маминых губ, до слов, которые вот-вот сорвутся с них.

— В том, — мамины руки легли ей на плечи, мягко, но властно разворачивая в сторону коридора, ведущего в ванную, — что если будешь допоздна сидеть в подъезде и собирать сплетни, то из-за дурного поведения тоже можешь куда-нибудь угодить. А теперь — мыться и спать. Точка.

— Ну, ма-а-ам… — Ева попробовала привычно капризно потянуть слово, но в голосе не было силы. Она покорно побрела по коридору, шаркая носками по полу. В ванной щелкнул замок, зашумела вода.

Мама уже собралась идти на кухню, налить чай, как вдруг услышала скрип. Дверь ванной приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели блеснул один-единственный оливковый глаз, влажный от пара и все еще полный того самого, нерастраченного чуда.

— Мама… а он и правда… такой красивый?

Вопрос повис в воздухе — легкий, как мыльный пузырь, и такой же хрупкий. Мама замерла посреди коридора. Перед глазами встало другое лицо — мальчишеское, с дерзким прищуром. Каким он был? Смешливым, легким. Она помнила, как вызывала его к доске, а он улыбался ей, и весь класс замирал, потому что от этой улыбки почему-то хотелось улыбнуться в ответ, даже если ты строгая учительница.

Из гостиной донесся долгий, усталый вздох. В нем смешались грусть, память и то особое, материнское бессилие перед неизбежным взрослением дочери.

— Да, — прозвучал в полумраке тихий, почти призрачный ответ. — Очень красивый мальчик.

Вода в ванной зашумела громче, скрывая за собой все: и этот вздох, и эту правду, и то, как у мамы дрогнули губы, когда она отвернулась к окну, за которым уже давно спал город, спали ровесницы Евы и спал, наверное, тот самый мальчик, только в чужой, казенной постели, от которой за версту веяло тоской.

Ночь навалилась на плечи города тягучей, непроглядной ватой, а Ева всё ворочалась в своей постели, и шуршание наволочки под разгорячённой щекой казалось оглушительным. Оно звучало в ушах громче, чем тот заговорщицкий шёпот в подъезде — громче и тревожнее. Потому что шёпот стих, а мысли — назойливые, горячие, колючие — никуда не делись. Они вились роем, жужжали, кружились вокруг одного центра, вокруг одной точки на карте её детского мира: призрачного мальчика, которого она никогда не видела, но чьё имя уже выжгло в душе тайный знак.

Он стоял перед её внутренним взором, сотканный из обрывков чужих интонаций, из вздохов подруг, из тех долгих, многозначительных пауз, что говорили громче слов. Каким он был?

Слово «красивый» — то, что твердили Ира с Олей — вдруг показалось Еве пресным, плоским, как вчерашняя жвачка, потерявшая вкус. Красивых людей много: вон у мамы на журнальном столике лежит глянцевый журнал, там все красивые. Но ведь о тех не говорят шёпотом. О тех не вздыхают так, будто в груди застрял осколок стекла.

Ева прикусила губу, глядя в потолок, где уличный фонарь рисовал дрожащий прямоугольник света. Были ли у него ямочки на щеках, когда он смеялся? Наверное, были. Глубокие, такие, в которые хочется ткнуть пальцем — или, как пишут в дурацких любовных романах, что Оля читает, «уткнуться губами». А брови? Тонкие, как нарисованные тушью? Или широкие, решительные, которые, наверное, сходятся на переносице, когда он злится? Или злился. Или сходились.

Но главное, самое главное, что не давало покоя — глаза. Что там было, в его глазах, когда всё случилось? Страх? Злость? Или та самая, холодная решимость, когда уже всё равно, что будет завтра? Ева представила их — и увидела не цвет, не форму, а ощущение: что-то опасное и манящее, как вспышка далекой молнии в ночном поле, когда стоишь у окна и боишься, но не можешь оторваться.

И вдруг, неожиданно для себя самой, она подумала о другом. Не о том, какой он. А о том, каково ему там. Сейчас. В эту самую минуту.

Мысль об одиночестве — настоящем, холодном, казённом — пришла бесшумно и впилась под рёбра острым клинком. Ведь он там один. Совсем один, без мамы, без подруг, без тех, кто будет шушукаться на подоконнике. Почему же никто не протянул ему руку? Почему не удержали на краю, если край вообще существует? В её десятилетнем сердце, ещё не искушённом цинизмом, вдруг плеснулась такая острая, такая неподъёмная жалость, что захотелось сжаться в комочек и зажмуриться.

А что он сделал? Вот оно — самое жгучее, самое тревожное, то, что жгло изнутри сильнее всего.

Ева, чья жизнь до сих пор была разлинована на ровные строчки, как мамины тетради: «пятёрки», похвала за вымытую посуду, редкие, но сладкие шалости во дворе, — пыталась примерить на себя взрослую шкалу наказаний. Два года. Или два с половиной. Это как? Это много? Это как два раза по первому классу? Или как разлука с мамой на всё лето, только умноженная на сто?

Она отогнала мысль про машину. Хотя… у папы Иры есть, и он иногда даёт порулить на даче, но это же не считается. А если всерьёз? Нет, не мог он украсть. Не такой.

Или… тот холодок, что пробежал по спине — не такой? А какой?

Смутные, пугающие образы ворочались где-то на задворках сознания. Ева догадывалась: существует мир по-настоящему страшных вещей. Тех, от которых у взрослых каменеют лица. Тех, что пахнут не сыростью и пылью, а леденящим ужасом из ночных новостей.

— Нет, — прошептала она в подушку, отгоняя морок. — Он просто нашалил. Сильно. Отчаянно.

Может, подрался? Защищая кого-то слабого, как в кино? Или сказал что-то дерзкое учителю — не маме, конечно, а какому-нибудь противному, который придирается, — и это сочли вызовом всей системе? В голове, как в калейдоскопе, рождались и рассыпались сюжеты. Один другого драматичнее, один другого красивее. В каждом из них он был героем. Несправедливо обиженным. Не понятым толпой.

Но факт, жесткий и неумолимый, торчал занозой: что-то он совершил. Он переступил черту. Ту самую, которую Ева даже не умела искать, потому что никогда не знала, что она вообще существует.

Завтра.

Мысль о завтрашнем дне пришла как спасательный круг. Завтра она снова увидит Иру и Олю. Они снова сядут на подоконник. И тогда… Как бы завести разговор?

Спросить напрямую — нельзя. Сразу спалишься. Они переглянутся, улыбнутся снисходительно: «А тебе зачем, малявка?» Отмахнутся, как от назойливой мухи. Нет, надо тоньше. Надо ненароком, между делом, будто вспомнила: «А кстати, девчонки, а что там с тем, ну, вы говорили…» Или подождать, пока они сами начнут, и тогда лишь кинуть в разговор короткую, понимающую реплику. Кивнуть, как равная. Показать, что она уже не малышка. Она тоже своя. Она тоже в курсе тайн.

Эти планы — хрупкие, как паутина, но важные, как первый в жизни секрет, — начали потихоньку сплетаться с первыми, липкими нитями сна. Картинки поплыли, краски смешались, потеряли резкость. Суровые стены колонии в воображении превратились в декорации к странной сказке, где за высоким забором спит заколдованный принц. А лицо того мальчика, незнакомого и далёкого, стало размытым пятном света где-то в конце длинного тоннеля.

Последней, ускользающей мыслью, перед тем как сознание мягко провалилось в тёплую, густую темноту, было твёрдое, почти детское, но отчего-то очень серьёзное решение, сказанное самой себе:

— Узнаю. Обязательно. Я узнаю всё.

И ночь сомкнулась над её секретом, укрывая девочку одеялом тишины.

Глава 2

Зима обняла

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.