Аида Холл После 23-00

Потому что Вера слишком хорошо знала этот внутренний жест: стать удобнее, тише, легче, веселее, сильнее, слабее — какой угодно, только бы тебя снова выбрали.

Телефон на столе коротко засветился.

Она не посмотрела.

Экран погас.

— Лена, давайте сейчас не будем решать, что делать с ним, — сказала Вера. — Не ночью. Ночью мозг часто врёт громче, чем днём. Давайте решим, что делать с вами в ближайшие десять минут.

— А если он напишет?

— Тогда вы не обязаны отвечать сразу.

— Обязана.

— Почему?

— Потому что если я не отвечу, он подумает, что я играю.

— А если вы ответите сразу?

Лена тихо всхлипнула.

— Он подумает, что я опять сижу и жду.

Вера прикрыла глаза.

Ловушка была идеальной. Такие ловушки всегда выглядели как выбор, пока не произнесёшь их вслух.

— Значит, сейчас любое ваше действие будет казаться неправильным, — сказала она. — Поэтому нам нужно выбрать не правильное для него. А безопасное для вас.

— Я не знаю, как.

— Начнём с тела. Поставьте ноги на пол.

— Стоят.

— Почувствуйте пятки.

— Я не маленькая.

— Я знаю.

— Тогда зачем вы со мной как с ребёнком?

Вера впервые за разговор позволила себе чуть изменить тон.

— Потому что взрослые люди тоже иногда проваливаются в состояние, где им нужно сначала вернуться в тело, а уже потом принимать решения.

Лена замолчала.

— Пятки на полу, — повторила она через несколько секунд уже тише.

— Хорошо. Теперь назовите своё имя.

— Лена.

— Возраст.

— Тридцать два.

— Где вы сейчас?

— Дома. На кухне.

— Что вы сделали в свою пользу за последние пять минут?

— Убрала нож.

— Ещё?

— Позвонила вам.

— Ещё?

Пауза.

— Не написала ему одиннадцатое сообщение.

Вера почувствовала, как у неё самой немного отпустило плечи.

— Вот это уже три вещи, — сказала она.

Лена заплакала не сразу. Сначала у неё просто сбилось дыхание, потом в трубке появились короткие, злые всхлипы — не красивые, не киношные, а настоящие, почти стыдные. Вера слушала и не торопила. Слёзы были лучше молчания. Слёзы означали, что напряжение нашло выход не через действие.

На экране в углу мигнуло служебное уведомление.

Артём: Линия 2, всё нормально? Долго держишь высокий риск.

Вера быстро напечатала одной рукой:

Вера: Удерживаю. Без перевода.

Артём: Если нужен старший — сразу.

Вера: Знаю.

Она стерла последнее слово и написала иначе:

Вера: Приняла.

Почему-то сегодня любое “знаю” звучало слишком лично.

— Вы ещё здесь? — испуганно спросила Лена.

— Здесь.

— Вы замолчали.

— Я писала старшей смены, что остаюсь с вами на линии.

— Не бросайте, пожалуйста.

Вера опустила взгляд на телефон.

Он снова светился.

Она не видела текста сообщения, только слабое отражение экрана на столешнице. Но внутри всё равно что-то болезненно откликнулось, будто её позвали по имени.

— Я не бросаю, — сказала она Лене. — Мы договоримся, что вы сделаете после звонка.

— А если я опять сорвусь?

— Тогда вы не будете называть себя ничтожеством. Срыв — это не характеристика личности. Это сигнал, что вам плохо и что старые способы справляться уже не работают.

— Вы так спокойно говорите.

Вера посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Лицо было бледным, губы сухими, под глазами тени. Спокойной она не выглядела. Но голос держался.

— Это работа.

— А вы сами так умеете?

Вопрос попал слишком точно.

Вера могла бы ответить профессионально. Сказать, что сейчас они говорят не о ней. Вернуть разговор в безопасное русло, как учили на супервизиях. Но Лена спросила не из любопытства. Она спросила из того места, где человеку нужно знать, что на другом конце не автомат с правильными фразами.

— Не всегда, — сказала Вера.

— И что вы делаете?

Она почти рассмеялась.

Пишу человеку, который знает обо мне слишком много. Жду его сообщений. Злюсь, когда он молчит. Пугаюсь, когда он отвечает.

— Ищу то, что поможет пережить ближайшие десять минут, — ответила она.

Лена долго молчала, потом сказала:

— Это звучит честно.

— Это и есть честно.

Следующие пятнадцать минут они составляли план, почти смешной в своей простоте: убрать телефон в другую комнату на зарядку, налить воды, не открывать переписку до утра, написать подруге одно короткое сообщение без объяснений, лечь не в кровать, где легче провалиться в ожидание, а на диван под плед. Если станет хуже — перезвонить на линию.

Вера не говорила ей “оставьте его”. Не имела права. Да и знала: такие слова ночью редко спасают. Иногда они только заставляют человека защищать свою боль, как последнюю собственность.

Она помогала Лене не уйти туда, где страх становится действием.

Когда звонок закончился, на таймере было сорок две минуты.

— Спасибо, — сказала Лена в конце уже почти обычным голосом. — Я не знаю, помогло ли.

— Сейчас вы живы, дома, без одиннадцатого сообщения и с планом до утра, — сказала Вера. — На эту ночь этого достаточно.

Лена тихо выдохнула.

— А вам кто-нибудь так говорит?

Вера не ответила сразу.

— Сегодня вы мне сказали, — произнесла она наконец.

После отбоя в наушниках стало пусто.

Не тихо, а именно пусто — как в комнате, из которой только что вынесли чужую боль, но запах её ещё остался. Вера сняла гарнитуру и несколько секунд сидела неподвижно. Потом открыла карточку звонка, поставила отметки, написала короткое резюме без лишних деталей: тревожная привязанность, страх оставления, стабилизация, план безопасности до утра, повторный звонок при ухудшении.

Слова получились сухими и правильными, такими, какие должна писать ночная операторша психологической службы, если хочет удержать ситуацию, а не себя внутри неё.

Но они никак не объясняли, почему у неё самой дрожали пальцы, и поэтому Вера всё-таки перевернула телефон экраном вверх.

Ночной_Гость: Ты хорошо её удержала.

Вера почувствовала, как в груди резко стало тесно.

Она посмотрела на ноутбук, на рабочую систему, на закрытую карточку звонка. Потом на телефон. Потом на дверь комнаты матери.

Нет, этого он знать не мог — не из переписки, не из смены, не из той тонкой игры в внимательность, которую Вера ещё пыталась объяснять усталостью и совпадениями.

Она медленно набрала:

Вера: Кого?

Ответ пришёл не сразу.

Ночной_Гость: Женщину, которая боялась, что её бросят.

Вера застыла.

Кухня вдруг стала слишком видимой: кружка у правой руки, блокнот, ручка с отпечатком пальцев, провод гарнитуры, тёмное окно, старый пёс у шкафа. Она почувствовала себя не человеком в собственной квартире, а фигурой в кадре, которую кто-то слишком долго держит в фокусе.

Вера: Ты не мог это слышать.

Пауза.

Ночной_Гость: Не слышал.

От этого стало хуже.

Вера медленно отодвинула от себя телефон, но не убрала взгляд от экрана.

Ночной_Гость: Ты держишь левое запястье, когда тебе нужно не заплакать.

Она только сейчас поняла, что действительно сжимает пальцами левую руку.

Сжала сильно, почти до боли, и только когда разжала ладонь, увидела на коже белёсые следы от собственных пальцев.

На линии уже мигал следующий входящий, возвращая её туда, где чужую боль нужно было принимать ровным голосом, даже если собственная только что стала слишком громкой.

А в телефоне, под последним сообщением, горела маленькая точка: он всё ещё был здесь.

Следующий звонок сорвался через восемь минут.

Женщина на линии сначала молчала. Вера слышала только её дыхание: частое, влажное, с надломом, будто человек бежал по лестнице и остановился на площадке, не зная, вверх идти или вниз.

— Я не хочу домой, — наконец сказала она. — Но если не вернусь, он решит, что я его бросила.

Вера закрыла глаза на одну секунду.

Такие звонки всегда входили под кожу без спроса. Не потому, что были самыми громкими. Наоборот. В них почти никогда не кричали. В них просили разрешения дышать.

— Вы сейчас в безопасном месте? — спросила Вера.

— Не знаю. В подъезде. У соседки нельзя, она его боится. У мамы нельзя, она скажет терпеть. В полицию нельзя, потому что он потом... — женщина осеклась. — Он же не всегда такой. Он просто боится.

Вера посмотрела на телефон рядом с ноутбуком.

Экран потух, но она всё равно знала: точка там есть.

— Его страх не даёт ему права делать вам больно, — произнесла она ровно.

Фраза была профессиональной. Правильной. Отработанной на супервизиях и учебных звонках.

И всё равно ударила по ней самой.

Женщина всхлипнула.

— А если он правда любит?

Вера провела большим пальцем по запястью. Поймала себя на этом движении и заставила руку лечь на стол.

— Любовь не должна превращать вашу жизнь в комнату без двери.

Она говорила ещё двадцать минут: спрашивала адрес, мягко возвращала к действиям, предлагала варианты, держала паузы, когда женщина пыталась оправдать чужой контроль усталостью, ревностью, детской травмой, плохим днём. Вера знала все эти объяснения. Они приходили в разных голосах, но пахли одинаково: страхом, который наряжали в заботу.

Когда звонок закончился, Вера сняла гарнитуру и на секунду наклонилась вперёд, упираясь ладонями в край стола.

Она была мокрая от напряжения. Тонкая футболка липла к спине, в комнате стало душно, хотя окно было приоткрыто. Туман поднялся и подошёл, ткнулся носом ей в бедро.

— Я в порядке, — сказала она псу.

Телефон мигнул.

Ночной_Гость: Нет.

Вера засмеялась без звука.

Вера: Не начинай.

Ночной_Гость: Я не буду говорить, что знаю лучше тебя.

Вера: Уже прогресс.

Ночной_Гость: Но ты сейчас дышишь так, будто держишься за край.

Она медленно повернула голову к тёмному окну.

Где-то там, за стеклом и этажами, был город. Люди, чужие окна, машины, антенны, камеры над подъездами, отражения в витринах. Слишком много способов увидеть человека, если очень захотеть.

Вера: Ты меня пугаешь.

Ответ пришёл не сразу.

Ночной_Гость: Я знаю.

Вера: И?

Ночной_Гость: Я всё равно хочу быть тем, кому ты напишешь после такого звонка.

Она перечитала фразу несколько раз.

В ней не было просьбы о прощении. Не было оправдания. Только голое желание занять место, которое никто ему не давал.

И почему-то от этого желания ей стало жарко, хотя окно было приоткрыто, а на полу тянуло холодом. Не красиво, не нежно, не так, как в нормальных историях, где мужчина сначала приносит цветы, потом ведёт в ресторан и только потом получает право быть в чьей-то ночи. Здесь всё было наоборот: сначала чужая ночь, чужая боль, её дрожащие пальцы, его слишком точное внимание, а уже потом — мысль о том, что где-то у этого ника есть плечи, рот, руки и голос, который мог бы сказать то же самое не с экрана.

Вера прекрасно понимала, что это плохой знак.

Понимала — и всё равно на секунду захотела проверить, как звучит его “я здесь” без букв.

Она встала так резко, что стул задел ножку стола. В ванной включила холодную воду, плеснула на лицо и несколько секунд смотрела на себя в зеркало, где лампа над раковиной безжалостно показывала всё, что она обычно прятала от дневных людей: красные глаза после звонков, сухие губы, отпечаток гарнитуры у виска и ту самую левую руку, которую она снова держала пальцами, будто могла сама себя удержать на месте.

— Ты взрослая женщина, — сказала она отражению. — Ты не обязана дрожать из-за ника.

Отражение выглядело так, словно не поверило ни одному слову.

Когда Вера вернулась на кухню, телефон лежал экраном вверх. Сообщение никуда не делось, но теперь оно казалось не строкой, а приглашением, которое нельзя принять и невозможно не перечитать.

Вера должна была написать: “Нет”.

Вместо этого она положила телефон экраном вниз, чтобы не видеть, как сильно дрожат её пальцы.

Через минуту она снова перевернула его обратно.

Глава 3

Год назад Туман почти умер в дождь.

Вера потом много раз прокручивала этот вечер, пытаясь понять, с какого именно момента всё пошло не так. Дождь начался внезапно, тяжёлый, косой, с холодными каплями, которые били по лицу так, будто город тоже был раздражён. Туман всегда не любил резкие звуки, а тогда где-то рядом хлопнула крышка мусорного контейнера, потом визгнули тормоза, и старый пёс, обычно медленный и послушный, вдруг рванул с поводка.

— Туман!

Она крикнула слишком поздно.

Пёс вылетел на проезжую часть, скользя лапами по мокрому асфальту. Машина шла не быстро, но достаточно, чтобы Вера за одно мгновение успела увидеть весь ужас целиком: фары, серую шерсть, собственные руки, которые не успевали ни за что схватиться.

Мир сжался до короткого визга тормозов.

А потом из темноты шагнул мужчина.

Он появился так резко, будто всё это время стоял рядом и ждал именно этого движения. Схватил Тумана за шлейку, дёрнул на себя, почти упал коленом в грязную воду у бордюра. Машина остановилась в полуметре. Водитель высунулся из окна и начал кричать, но Вера слышала только собственное дыхание.

Пёс скулил. Живой.

Мужчина держал его крепко, обеими руками, прижимая к себе так, как прижимают не чужое животное, а что-то слишком важное. На рукаве дорогого тёмного пальто расползалось мокрое пятно. На ладони была содрана кожа.

— Он цел? — спросила Вера.

Голос не слушался. Получилось почти детское.

Мужчина поднял на неё глаза.

Глаза у него были серые, спокойные и непривычно внимательные — не равнодушные, не испуганные, а такие, будто он успел заметить не только собаку под машиной, но и то, как у Веры от ужаса сорвался голос.

— Сейчас посмотрим. Не тяните его сразу, он испугался.

Он говорил тихо, но так уверенно, что Вера послушалась. Опустилась рядом прямо на мокрый асфальт, не думая о джинсах, о сумке, о людях, которые смотрели. Туман дрожал между ними, тяжело дышал и пытался спрятать морду ей под ладонь.

— Тише, мой хороший, тише, — шептала она. — Я здесь.

Мужчина на секунду посмотрел не на пса, а на неё.

Тогда Вера не придала этому значения.

Только позже, когда память начнёт возвращать ей этот вечер по кускам, она вспомнит: спокойствие у него было не пустым. Под ним что-то дрогнуло, быстро спрятанное, почти мальчишеское. Он смотрел на неё так, словно не просто спас пса, а впервые за долгое время сделал что-то, после чего мир на секунду не стал хуже.

— Ветеринарка в двух кварталах, — сказал он. — Я отвезу.

— Нет, не нужно, я сама...

Она попыталась подняться, но ноги подвели. Шок отступал не сразу, а волнами: первая волна спасения, потом вторая, холодная, от которой начинало трясти.

Мужчина заметил это раньше, чем она сама.

— Вы сейчас не поведёте, — сказал он без нажима. — И не понесёте его одна.

— Я вас не знаю.

— Знаю.

Он помолчал, будто понял, как это прозвучало, и поправился:

— Я понимаю. Но сейчас важнее пёс.

С этим спорить было невозможно.

В машине пахло кожей, дождём и чем-то чистым, почти больничным. Туман лежал на заднем сиденье на её куртке, Вера сидела рядом, держа его за шлейку, а мужчина вёл так аккуратно, что она впервые за вечер позволила себе вдохнуть. Он не задавал лишних вопросов. Только спросил имя собаки, возраст и есть ли аллергии на препараты.

— Туман, — сказала она.

— Хорошее имя.

— Он был щенком цвета мокрого тумана.

Мужчина едва заметно улыбнулся.

— Значит, ему повезло с человеком.

И почему-то именно после этой фразы Вера заплакала.

Не громко. Просто слёзы пошли сами, быстрые и злые. Она отвернулась к окну, стыдясь, что плачет при незнакомце, но он не стал делать вид, что не заметил, и не начал утешать. Просто включил поворотник, остановился у ветеринарной клиники и сказал:

— Сейчас его посмотрят. Вы успели.

Хотя на самом деле успел он.

Позже, когда врач сказал, что переломов нет, только сильный ушиб и стресс, Вера вышла в коридор и увидела мужчину у автомата с кофе. Он стоял чуть в стороне, всё в том же мокром пальто, с обработанной ладонью и странно неподвижным лицом.

— Спасибо, — сказала она.

Он посмотрел на неё так, будто это слово оказалось для него неожиданным.

— Не за что.

— Нет. За что.

Вера тогда шагнула ближе и сжала его руку выше повязки, осторожно, чтобы не задеть рану. Она была ещё в шоке, ещё слишком открытая, ещё не успела вернуть себе привычную броню. И потому посмотрела на него тепло. По-настоящему.

— Вы спасли моего пса.

Мужчина ничего не ответил.

Только кивнул.

Но Вера почувствовала, как под её пальцами напряглась его рука. Не от боли — боль он, кажется, вообще отложил куда-то в сторону. От её прикосновения. От того, что она смотрела на него без недоверия, без просьбы отойти, без привычного городского “не трогайте меня”.

Его лицо осталось сдержанным, почти вежливым, а вот дыхание сбилось. Совсем немного. Достаточно, чтобы Вера потом могла бы понять, если бы тогда умела смотреть не только на чужие раны.

— Марк, — сказал он через несколько секунд. — Если вдруг понадобится помощь с врачом или лекарствами.

Он дал ей визитку.

Вера сунула её в карман, поблагодарила ещё раз и почти сразу забыла фамилию, потому что ночь потом ушла в лекарства, звонки матери, мокрые вещи и Тумана, который всю дорогу домой прижимался к её ноге.

А сейчас, спустя год, она стояла у кухонного шкафа и держала в руках ту самую старую куртку. В кармане что-то жёстко упёрлось в пальцы.

Визитка лежала на ладони белая, плотная, почти не помятая, и Вера почему-то смотрела на неё дольше, чем требовалось для простой бумажки с контактами.

Марк Соколов. Цифровая безопасность. Системы наблюдения.

Она перечитала эту строку дважды, а потом очень медленно перевела взгляд на телефон. Ночной_Гость не писал, и эта пауза выглядела почти как ответ.

От неё в квартире стало слышно, как старый пёс дышит у её ног.

Вера достала визитку полностью.

На обратной стороне обнаружилась маленькая тёмная точка. Сначала она решила, что это грязь или след от мокрого кармана, но потом поняла: там был номер, написанный от руки. Не общий офисный, не тот, что указан на лицевой стороне, а короткая строка с аккуратными цифрами и подписью: “если ночью”.

Она не помнила, чтобы видела её тогда.

Возможно, просто не смотрела.

В тот вечер всё было слишком быстро. Туман хромал, дождь лил за воротник, Марк держал окровавленную ладонь так спокойно, будто чужая боль была важнее собственной. Вера помнила не его лицо целиком, а детали: мокрые ресницы, напряжённую линию рта, тёмную ткань пальто, запах дождя и холодного металла от его часов, когда она случайно задела его руку.

Помнила, как его пальцы на секунду сомкнулись вокруг её запястья.

Не грубо. Не удерживая. Просто чтобы она не шагнула под машину следом за собакой.

Вера тогда даже не испугалась этого касания. Ей было некогда. Она стояла на мокром асфальте, прижимая Тумана к себе, и чувствовала, как чужая ладонь возвращает её в тело. Не туда, где паника, а туда, где есть кожа, холод, дыхание и человек, который оказался рядом раньше всех.

Сейчас это воспоминание обожгло сильнее, чем должно было.

Она положила визитку на стол, но пальцы не сразу отпустили плотную бумагу.

Туман поднял голову.

— Я знаю, — сказала она ему. — Ничего романтичного в этом нет.

Пёс посмотрел так, будто у него были сомнения.

Вера открыла чат и долго смотрела на последнее молчание Ночного_Гостя.

Она могла спросить прямо.

Не спросила.

Вместо этого набрала номер с обратной стороны визитки и не нажала вызов. Просто смотрела, как цифры выстроились на экране. Чужой телефонный номер выглядел куда опаснее ника. Ник можно было представить как фантазию, как ночной голос, как ошибку усталой женщины, которой слишком долго никто не писал хороших слов.

Номер больше не был просто набором цифр: у него появились руки, голос, серые глаза и та спокойная собранность, с которой мужчина поднимал Тумана с дороги.

Вера стёрла цифры, будто могла стереть вместе с ними это внезапное телесное знание, но через минуту пришло сообщение.

Ночной_Гость: Не звони туда ночью.

Вера перестала дышать.

Пальцы на телефоне похолодели.

Вера: Почему?

Пауза.

Ночной_Гость: Потому что я возьму.

Она смотрела на экран так долго, что буквы стали почти физическими. В них не было угрозы. И именно поэтому они действовали хуже.

Потому что за ником впервые проступил мужчина — не возможный, не придуманный ночной усталостью и одиночеством, а настоящий, с руками, дыханием, прошлой встречей и опасной способностью оказываться рядом подготовленным.

Вера не спала до рассвета, и тишина телефона больше не казалась пустой.

Визитка лежала на столе рядом с телефоном, и между ними словно шёл ток. Бумага и стекло. Прошлое и настоящее. Мужчина под дождём и голос после двадцати трёх. Она пыталась убедить себя, что совпадение ещё возможно, но разум уже устал притворяться.

Она вспомнила ещё одну деталь того вечера.

Когда Марк помог посадить Тумана в такси, он не спросил, куда она поедет. Просто сказал водителю:

— Ветеринарная клиника на Северной, круглосуточная.

Тогда Вера решила, что он просто знает ближайшую клинику, но теперь та фраза вернулась другой стороной: он не просто оказался рядом, он оказался рядом подготовленным.

И, возможно, сама эта подготовленность была не уликой даже, а моментом, когда она впервые посмотрела на него без защиты и дала ему то тепло, за которое он потом, кажется, так и не смог отпустить её жизнь.

Эта мысль была неприятно интимной. Вера бросила поводок обратно в шкаф, закрыла дверь и перевела взгляд на тёмный экран уже иначе: теперь тишина не прятала Марка, а только делала его присутствие плотнее.

Оно только давало понять, что он где-то на другой стороне своей правды и тоже не спит.

Утром Вера впервые поймала себя на том, что ждёт не сообщения от Ночного_Гостя.

А ответа от Марка Соколова.

И ещё одно воспоминание, совсем крошечное, наконец всплыло из той мокрой ночи: когда она уезжала от ветеринарки на такси, Марк остался у входа, не открывая зонт, хотя дождь уже лил ему за воротник. Он стоял с перевязанной ладонью и смотрел не на машину, а на Тумана через заднее стекло, пока пёс не поднял морду ей на колени.

Тогда Вера решила, что это просто человек, который любит собак.

Теперь ей стало страшно от мысли, что он мог в тот момент уже выбирать не собаку, а жизнь, за которую потом начнёт держаться обеими руками.

Глава 4

Посылка пришла утром, когда Вера спала после смены.

Звонок домофона выдернул её из сна так резко, что несколько секунд она не понимала, где находится. В комнате было светло и чуждо, как всегда после ночной работы. Дневной свет казался грубым, слишком прямым, не оставляющим человеку права быть слабым.

— Доставка, — сказал голос в трубке. — Лебедева Вера?

Она хотела ответить, что ничего не заказывала, но курьер уже назвал её адрес, квартиру и попросил спуститься или открыть подъезд. Вера стояла босиком в прихожей, с тяжёлой головой и пересохшим горлом, пока Туман недовольно фыркал у двери.

Коробка оказалась небольшой. Без имени отправителя.

Вера поставила её на кухонный стол и долго не открывала.

После визитки Марка Соколова внутри неё что-то не вернулось на место. Она пыталась убедить себя, что совпадения бывают. Что в городе много людей с камерами, охранными системами и вежливыми голосами. Что человек, спасший Тумана год назад, не обязан иметь никакого отношения к Ночному_Гостю.

Но посылка лежала перед ней, аккуратная, молчаливая, слишком похожая на ответ.

Ночной_Гость написал первым.

Ночной_Гость: Открой.

Вера не вздрогнула. Слишком устала вздрагивать.

Вера: Это ты?

Ночной_Гость: Да.

Вера: Мы вроде не договаривались, что ты будешь присылать мне вещи.

Ночной_Гость: Я знаю.

Она закрыла глаза.

Вот это его “я знаю” уже начинало бесить.

Внутри оказалась лампа. Маленькая, тёплая, с матовым плафоном и гибкой ножкой. Не дорогая на вид, но очень качественная. Внизу лежала запасная лампочка и короткая инструкция.

Вера не поняла.

Потом вспомнила.

Три недели назад она писала ему после особенно тяжёлой ночи, что мать плохо переносит яркий свет, а ночник сломался. Нина Павловна просила не включать верхний, Вера спотыкалась в темноте о стул, злилась, шептала проклятия и чувствовала себя чудовищем за то, что злится на больного человека.