Агата Шерл Непутёвая

Глава 1. Непутёвая

Мне было четыре, когда я поняла, что вещи живые.

Стул на кухне плакал по ночам. Он плакал тихо, так что мама с папой не слышали, но я слышала. Я вставала с кровати, босиком шла на кухню и гладила его по спинке, и он успокаивался.

Окно в моей комнате злилось. Оно злилось, потому что раму перекосило, и оно плохо закрывалось. Я говорила с ним, и оно рассказывало мне про ветер, про дождь, про то, как холодно зимой.

Мама говорила, что я выдумываю. Папа говорил, что это пройдёт.

Но вещи не выдумывали. Они говорили. И я их слышала.

В тот день, когда приехал наставник, я сидела на полу в гостиной и играла со сломанной куклой. Кукла молчала. У неё не было головы, и она не могла говорить. Но я чувствовала, что ей грустно.

Дверь открылась. Вошла мама. За ней шёл мужчина. Высокий. В тёмном костюме.

— Мира, — сказала мама. — Иди сюда.

Я встала и подошла. Мужчина смотрел на меня. От него шёл холод. Внутри него что-то замёрзло.

— Это Марк Савельевич, — сказала мама. — Он будет тебя учить.

Я посмотрела на наставника. Он не улыбался.

— Здравствуй, Мира, — сказал он.

Голос у него был тонкий и острый, как игла.

Я не ответила. Я смотрела на его руки. Длинные пальцы. Ногти короткие. И я увидела, что его часы на запястье кричат. Они кричали громко, требовательно, и я не понимала, почему он их не слышит.

— Она не разговаривает с чужими, — сказала мама.

— Понятно, — сказал Марк Савельевич.

Он сел в кресло. Кресло напряглось. Оно не любило его. Я его понимала.

— Твоя мать говорит, что у тебя проблемы с концентрацией, — сказал наставник.

Я молчала. Я смотрела на кресло. Оно хотело, чтобы он встал.

— Мира, — сказала мама. — Ответь.

— У меня нет проблем, — сказала я.

— Мы посмотрим.

Он достал из кармана маленький стеклянный шар. Поставил его на стол.

— Зажги внутри огонь, — сказал он.

Я посмотрела на шар. Он молчал. Стекло всегда молчит. Оно слишком гладкое, чтобы в нём жили голоса. Но я чувствовала, что внутри что-то есть. Маленькое. Холодное. Оно ждало.

Я протянула руку.

— Сосредоточься, — сказал Марк Савельевич. — Огонь.

Но я уже слышала. То, что было внутри шара, не хотело гореть. Оно хотело треснуть.

Я отдёрнула руку.

Поздно.

Шар лопнул. Осколки разлетелись по столу. Один вонзился мне в ладонь. Кровь капнула на скатерть.

Наставник не шелохнулся. Он смотрел на осколки. Потом на меня.

— Ты не зажгла огонь, — сказал он.

— Я не хотела.

— Это не оправдание.

Мама стояла у двери. Я чувствовала её спиной. Она слушала.

— Я могу по-другому, — сказала я.

— Мне не нужно по-другому. Мне нужно, чтобы ты делала то, что должна.

Он встал. Стряхнул осколки с рукава.

— Завтра в семь утра. И если ты ещё раз сломаешь то, что должна создать, я уеду. И ты поедешь со мной.

Он вышел. Мама так и не вошла.

Я сидела и смотрела на кровь на скатерти. Ладонь горела.

Кресло в углу скрипнуло. Оно звало меня. Я встала, обмотала руку платком и пошла к себе.

В комнате я села на пол и прижалась щекой к креслу. Оно было тёплое. Оно гудело мне что-то тихое. Я слушала, и внутри меня становилось спокойно.

Я знала, что не смогу зажигать огонь. Я знала, что Марк Савельевич заберёт меня куда-то. И я знала, что не буду сопротивляться.

Глава 2. Запретная комната

Родители уехали в магазин и оставили меня одну в доме.

Я лежала в кровати и слушала, как часы на стене отсчитывают секунды. Они делали это неохотно, жалея о прошедшем. Большой диван гудел тихо, ему нравилось, что на нём никто не сидит. Камин остывал, и угольки шептали друг другу что-то о вчерашнем огне.

Я встала и босиком пошла по коридору. Пол был прохладный, он рассказывал мне, как по нему утром прошли родители, как мама остановилась у двери в кабинет и постояла, прежде чем уйти.

Кабинет был закрыт. Я потрогала ручку. Дерево нахмурилось, оно не хотело, чтобы я входила. Я пошла дальше.

В конце коридора была дверь, которую я никогда не открывала. Мама говорила, что там кладовая, и туда не нужно ходить, потому что там пыльно и опасно. Дверь была старая, тяжёлая, и она молчала. Как будто внутри не было ничего живого.

Я прижалась к ней ухом. Тишина.

Но я знала, что это не настоящая тишина. Это была та тишина, когда что-то очень громкое притворяется, что его нет.

Я толкнула дверь.

Она не шелохнулась. Я положила на неё ладонь и почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Старое. Уставшее. Оно не хотело открываться, но и не хотело, чтобы я уходила.

— Пусти, — прошептала я.

Дверь скрипнула. Медленно. Тяжело. И открылась.

Внутри было темно. Я шагнула и почувствовала, как воздух стал густым, будто я вошла в воду. Пахло чем-то старым. Так пахнут вещи, которые долго лежат в темноте и помнят слишком много.

Я зажмурилась и прислушалась.

Комната была наполнена голосами. Тихими, но тяжёлыми. Они шептали все сразу, и я не могла разобрать ни слова.

Я открыла глаза.

Посреди комнаты стоял стол. На столе лежало что-то, завёрнутое в тёмную ткань. Рядом стояла коробка. И ещё что-то, что я сначала приняла за камень, но потом поняла, что это зеркало. Маленькое, овальное, в серебряной оправе.

Я подошла к зеркалу.

Оно не отражало меня. Вместо моего лица в нём плыли тени, густые, как дым. Я наклонилась ближе, и тени расступились.

Я увидела женщину.

Она лежала на кровати, и лицо её было мокрым от пота. Волосы прилипли к вискам. Она дышала часто, и каждый вдох давался ей тяжело. Я узнала её. Это была мама. Но не та мама, которую я знала. Эта мама была моложе, и в её глазах был страх.

Я услышала её голос. Внутри головы.

"Она изнутри разрывает меня"

Рядом с мамой стояла другая женщина, в белом, и что-то говорила ей тихим голосом. Но я не слышала её. Я слышала только маму.

Потом картинка дрогнула, и я увидела как мама шла по аллее. Деревья были голые, осенние. Она держалась за живот и шла медленно, будто каждый шаг требовал усилия. Я почувствовала, как внутри неё что-то шевельнулось. Сильно. Требовательно.

"Она торопится, — думала мама. — Она хочет выйти"

Я отшатнулась от зеркала.

Сердце колотилось. Я смотрела на свои руки, и они дрожали.

Это было воспоминание. Не моё. Мамино. И оно было заперто в этом зеркале, и мама не хотела, чтобы кто-то его увидел.

Я посмотрела на стол. Под тканью что-то было. Я потянула край ткани, и она соскользнула.

Под ней лежала книга. Тонкая, в кожаном переплёте. Я открыла её, и страницы зашелестели, будто вздохнули.

Это был дневник. Мамин почерк. Я узнала его, хотя ещё не умела читать. Но я слышала буквы. Каждая буква пела своим голосом, и я складывала их вместе, как мозаику.

"...боюсь, что он уйдёт. Что я стану лишней. Что дочь заберёт его себе..."

"...она торопится. Восемь часов. Тело моё сопротивляется, а она рвётся наружу..."

"...две женщины. Одна не хочет отпускать. Другая хочет выйти. Обе борются за своё..."

Я закрыла книгу.

Руки дрожали сильнее. Я посмотрела на зеркало. В нём снова плыли тени, и я знала, что если посмотрю туда ещё раз, увижу больше. Увижу, как я рождалась. Увижу, как мама не хотела меня отпускать, а я рвалась наружу.

Я поняла, почему мама смотрит на меня иногда так странно. Будто видит во мне ту маленькую, которая разрывала её изнутри. Будто не может забыть, как мы боролись.

Дверь за спиной скрипнула.

Я обернулась. В проёме стояла мама.

Она посмотрела на меня. Потом на стол. Потом на зеркало.

Её лицо было белым. Совсем белым. Как стена.

— Мира, — сказала она тихо. — Иди ко мне.

Я не двинулась. Я смотрела на неё и видела ту самую женщину из зеркала. Ту, что лежала на кровати и боялась.

— Ты не хотела меня, — сказала я.

Мама замерла.

— Ты боялась меня.

— Мира...

— Ты хотела, чтобы я не родилась.

— Нет. — Голос мамы дрогнул. — Нет, Мира. Я боялась. Но я хотела тебя. Я всегда тебя хотела.

Я посмотрела на дневник. На зеркало. На маму.

Я не знала, верить ли ей. Но я слышала её. И в её голосе не было лжи. Только страх. Тот самый, что я слышала в зеркале.

— Пойдём, — сказала мама. — Пойдём отсюда.

Она протянула руку.

Я посмотрела на её руку.

Потом взяла её.

Она вывела меня из комнаты. Закрыла дверь. И я услышала, как замок щёлкнул, и дверь вздохнула с облегчением.

Мы шли по коридору и молчали. Я чувствовала, как мама дрожит.

— Ты не будешь меня ругать? — спросила я.

— Нет, — сказала она. — Не буду.

— Почему?

Она остановилась. Посмотрела на меня.

— Потому что я тоже боялась, — сказала она. — Когда была маленькой.

Я подняла на неё глаза.

— Ты?

— Да. — Она усмехнулась. — Только я слышала не вещи. Я слышала людей. Их мысли. Их страхи. И это было хуже.

Я замерла.

— Ты мне не рассказывала.

— Потому что забыла, — сказала она. — Или сделала вид, что забыла.

Она присела на корточки и взяла меня за плечи.

— Мира. То, что ты увидела в зеркале правда. Я боялась. Я не хотела, чтобы ты забрала папу. Я боялась, что стану лишней.

— А я?

— А ты рвалась наружу, — она улыбнулась. — Ты всегда была сильнее меня. Даже тогда.

Я не знала, что сказать. Я смотрела на неё и видела не ту маму, что тащила меня за руку. Не ту, что ругала. А ту, что лежала на кровати и боялась. Ту, что была такой же, как я.

— Мы одинаковые, — сказала я.

— Да, — она кивнула. — Очень.

Она встала и взяла меня за руку.

— Пойдём. Я расскажу тебе всё, что помню.

Мы пошли на кухню. Я чувствовала, как её рука дрожит в моей. Но она не отпускала.

И я впервые поняла, что мы с мамой не враги.

Мы две женщины, которые всегда боролись за своё.

И обе победили.

Глава 3. Голос Пустоты

Дом напрягся с самого утра. Паркет скрипел под незнакомыми шагами, а люстра в гостиной дрожала, хотя ветра не было. Я сидела в коридоре и слушала, как стены сжимаются.

К нам приехал гость. Мама назвала его Виктор Львович. От него шел тяжелый, давящий звук. Он не говорил с вещами, он приказывал им. И они подчинялись, скрипя от боли.

Я выглянула из-за угла. Виктор Львович стоял в центре гостиной. Высокий, в темном костюме. Он держал в руках старинный компас, и стрелка в нем бешено вращалась.

— Она где? — спросил он.

Голос у него был сухой и ломкий.

— Мира играет в детской, — ответила мама.

— Покажите.

Мама привела меня. Я стояла в дверях и смотрела на гостя. Он повернулся. Его глаза были холодными, но когда он посмотрел на меня, в его взгляде появилось что-то новое. Страх.

Он отступил на шаг. Компас в его руке треснул. Стекло лопнуло, и стрелка упала на пол.

— Что это? — прошептал он.

— Это Мира, — сказала мама. — Наша дочь.

— Я знаю, кто она, — Виктор Львович перевел взгляд на папу. — Вы знаете, что это такое?

Папа молчал.

— Это Пустота, — сказал гость. — Древний дар. Те, кто им владеет, не просто слышат вещи. Они заставляют их молчать. Навсегда.

Я посмотрела на свои руки. Они были обычными. Маленькими. Но я почувствовала, как воздух вокруг меня сгущается. Вещи в комнате замерли. Кресло перестало скрипеть. Часы остановились. Даже пыль повисла в воздухе.

— Ее нужно изолировать, — продолжил Виктор Львович. — В Совете помнят таких. Их боялись. Их уничтожали.

— Она ребенок, — сказала мама. Голос у нее дрогнул.

— Она угроза, — отрезал гость. — Если она не научится контролировать это, она поглотит всё вокруг. Начнет с вещей. Потом дойдет до людей.

Он ушел быстро. Дверь за ним захлопнулась так сильно, что в раме появилась трещина.

Я осталась стоять в гостиной. Мама и папа смотрели на меня. Я ждала, что они скажут. Что они меня накажут.

Но папа подошел и взял меня на руки.

— Не слушай его, — сказал он.

— Я сломала компас, — прошептала я.

— Ты его остановила, — поправил папа.

— Он сказал, я Пустота.

— Ты Мира, — сказала мама. Она подошла и обняла нас обоих.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.