Аделаида Мур Наследие семи звёзд

Глава 1. Звезда, которая не упала

В тот вечер мама вернулась с площади молча.

Обычно она приходила с рынка полной новостей: у кого телега увязла, кто с кем бранился у колодца, почём нынче репа. А тут — вошла, поставила корзину, поцеловала Мелиссу в макушку и села к очагу, не сняв платка. От неё пахло, как всегда, мятой и дымом, но руки, огрубевшие от стирки, помешивали похлёбку чуть быстрее, чем нужно.

Мелисса ждала. Взрослые думают, что дети ничего не замечают. Дети замечают всё — просто не знают ещё, как об этом спрашивать.

За окном стемнело. Ветхая ставня дребезжала на сквозняке, и Мелисса натянула шерстяное одеяло до самого носа, оставив снаружи лишь глаза. За глиняными стенами их дома лежала окраина Угольного Холма — городка, который даже на картах королевства обозначали неохотно, будто боялись испачкать пергамент угольком.

— Мам, — позвала она наконец. — Расскажи про семь звёзд.

— Опять? — Мама обернулась, и на её лицо вернулась улыбка — почти настоящая. — Ты же знаешь эту сказку наизусть.

— Расскажи, как будто я её в первый раз слышу.

Мама вытерла руки о передник, пересела на край лежанки и поправила одеяло. Заговорила она тихо, нараспев, как когда-то рассказывала её собственная бабка.

— Когда мир был ещё молод и пуст, на небе горело семь звёзд. И звёзды эти были живыми. Они смотрели вниз и видели, что земля пуста. Тогда самая старшая сказала

— «Я спущусь и стану твёрдой опорой», — прошептала Мелисса одними губами, слово в слово.

— и там, где она коснулась земли, встали горы и скалы. Так родилась наша Земля. Вторая звезда сказала: «Я дам память» — и наполнила низины водой, которая помнит всё, что в ней отражалось.

— Всё-всё?

— Всё-всё. Каждое лицо, каждое облако. Поэтому в чистую воду смотрят осторожно. — Мама легонько щёлкнула её по носу. — Третья сказала: «Я дам движение» — и стала воздухом, что обнимает всё живое. Четвёртая подарила миру тепло: упала в самое сердце камня и стала огнём. Пятая сказала: «Я дам правду» — и осталась в небе, но не погасла. Так родился свет.

— Теперь шестая. — Мелисса заворочалась под одеялом: шестую она любила и боялась одинаково.

— Шестая шепнула: «Я дам покой» — и упала туда, куда не проникает свет. Укрыла всё тенью, чтобы уставшие могли отдохнуть. Так родилась тьма. — Мама помолчала, как молчала всегда на этом месте, и Мелисса задержала дыхание. — Осталась одна звезда. Самая маленькая и самая тихая. Она посмотрела на дело сестёр и спросила: «Вы создали мир. Но кто свяжет вас вместе? Кто не даст Земле развалиться, Ветру развеяться, Воде испариться, а Огню угаснуть? Кто не даст Свету ослепить, а Тьме — поглотить всё?» И не стала падать. Осталась гореть в небе, чтобы нитью прошить всё сущее. Назвали её Эфиром, и родила она Жизнь. Так на земле появился человек.

— И если человек родился с искрой звезды в глазах — подсказала Мелисса.

— значит, звезда позвала его на помощь. А кто родится с огнём всех шести — тот свяжет мир заново, когда старая ткань износится.

Мелисса любила эту сказку не за обещание великого короля. А за то, что в ней каждая сестра выбрала свою судьбу. Сама. Никто не говорил горе быть горой.

— Мам. — Она посмотрела в щель между ставнями, где тускнел крохотный огонёк Эфира. — А почему седьмая так и не спустилась?

— Просто её время ещё не пришло. Она ждёт, когда родится тот, кто сможет управлять дарами всех её сестёр.

— Я бы хотела иметь все дары, — мечтательно улыбнулась Мелисса, уже рисуя в воображении, как поднимает горы и зажигает огни.

Свеча дрогнула от сквозняка. А мама вдруг оказалась совсем близко — её пальцы сжали плечи дочери так, что стало больно, и в глазах было то самое выражение, какое бывало, когда мимо дома проходили королевские патрули.

— Никогда так больше не говори. — Голос был тихим и оттого страшнее крика. — Ты меня поняла? Никогда и никому.

— Поняла, — прошептала Мелисса, хотя не поняла ничего.

Мама хотела сказать что-то ещё, но за дверью послышались тяжёлые шаги, и она разжала пальцы так быстро, будто их и не было.

В дом вошёл отец — серый от каменной пыли, с усталыми плечами. Окинул комнату взглядом и остановился на дочери.

— Не спишь, колючка?

Мелисса зажмурилась и издала самый фальшивый храп, какой только могла изобразить, — похожий скорее на пыхтение рассерженного ёжика.

— Ну и актриса, — прошептал отец с нежностью. Родители переглянулись, и на их лицах, наконец, расцвели настоящие улыбки.

Он скинул куртку, поставил у порога стоптанные сапоги и бесшумно подошёл к лежанке.

— А у меня для актрисы кое-что есть. — На его ладони, в корке серого камня, блеснула тонкая пластинка — слоистая, прозрачная, ловившая свет свечи всеми гранями сразу. — Слюда. Мы такие в каменоломне зовём упавшими звёздами. Гора хранила её для тебя, наверное, тысячу лет.

Мелисса забыла, что спит. Пластинка легла в её ладонь — прохладная, легче пёрышка.

— Настоящая звезда?

— Самая настоящая. Только уставшая. — Отец подхватил её вместе с одеялом. — Как и ты.

Он нёс её через крошечный коридорчик в спальню, где стояла кровать с вышитой мамой наволочкой, осторожно опустил на перину и поцеловал в лоб.

— Спи, колючка.

Дверь притворилась, но не до конца. За тонкой стеной зазвучали голоса — сначала неразборчиво, потом Мелисса навострила уши и придвинулась к самой стене.

— Сегодня на площади был смотр, — сказала мама.

Вот оно. Вот почему она вернулась молча.

— Кто? — Папин голос был глухим, усталым.

Долгая пауза.

— У дочери мельника глаза зажглись. Завтра за ней придут из Академии.

— Нужно отнести им что-нибудь. Хлеба испеки, что ли.

Мелисса не поняла: разве это не радость — стать магом? Разве мельнику не завидует теперь вся улица? Но хлеб пекут соседям, у которых горе.

— Что, если — начала мама.

— Прекрати, Миранда. Мы оба пустые.

— В соседней деревне кузнец и его жена тоже были пустыми. — Мамин шёпот стал почти неслышным, и Мелисса вжалась в стену. — У них родился мальчик с двойным даром. Его убили, Роберт. Ребёнка. Убили.

— Прекрати, — повторил отец, и в его голосе что-то закрылось, как ставня. — Это слухи. У нашей дочери ни разу не проявлялся дар. До проверки ещё два лета. Ты только зря пугаешь себя и её.

За стеной стало тихо. Так тихо, что Мелисса слышала, как потрескивает свеча в соседней комнате и как где-то далеко, на площади, лает одинокая собака.

«Я не хочу быть пустой, — думала она, сжимая в кулаке упавшую звезду; острый край слюды впивался в ладонь, и это было почти приятно. — Я хочу быть звездой. Хоть одной. Хоть одной из шести».

Про все дары она больше не думала. Обещала же.

Мелисса перевернулась на бок. В щели между ставнями виднелся клочок ночного неба, и там, среди крупных и ярких, упрямо мерцала самая маленькая звезда — та, что так и не упала.

«А ты боишься?» — спросила её Мелисса.

Звезда мигнула. Наверное, это просто ветер качнул ставню.

Она зажмурилась и постаралась уснуть — забыть страх в мамином голосе и мёртвого мальчика, которого никогда не знала. Веки отяжелели, дыхание выровнялось, и Мелисса провалилась в глубокий сон.

Ей снилась площадь — та самая, где днём шумели ярмарки, а по праздникам зажигали фейерверки. Но теперь площадь была пустой и серой, и над ней висело низкое свинцовое небо. Без единой звезды.

Она стояла босиком на холодных камнях. Ветер гулял между закрытых лавок, гоняя сухие листья, и больше не двигалось ничто.

А потом из переулков начали выходить они.

Высокие, в длинных тёмных плащах с королевским гербом — серебряным мечом, пронзающим круг. Они шли медленно, со всех сторон разом, и шаги их звучали как один удар. Бух. Бух. Бух.

Мелисса рванулась бежать — ноги приросли к камням. Хотела закричать — страх сжал горло.

— Где ты? — произнёс ледяной голос.

Ближний капюшон откинулся. Под ним не было лица. Только тьма, в которой горели два разноцветных огня: алый и лазурный. Два разных — как у того мальчика из соседней деревни, которого она никогда не знала.

Рука в чёрной перчатке потянулась к ней.

Мелисса дёрнулась изо всех сил — и камни площади разошлись под босыми ногами. Она полетела в пустоту, не успев даже вдохнуть.

Глава 2. Пыль и корица

С той ночи прошло тринадцать лет.

Мелисса медленно повернула голову и посмотрела наверх. Серая предрассветная дымка ещё не рассеялась, и среди бледнеющих облаков всё так же тускло мерцала та самая звезда.

«Ты всё ещё здесь», — с облегчением подумала она.

Рядом заворочалась соседка.

— Опять не спала? — Эрида приподнялась на локте; в утреннем свете проступило её лицо — смуглая кожа южных земель и густая копна вьющихся волос.

— Кошмар.

— Снова они? — Эрида вздохнула, выбралась из спального мешка и потянулась так, что хрустнули суставы. — Вставай. Чувствуешь, как пахнет? Если успеем, возьмём к каше ещё и масла.

Они называли себя «Орден Искры». В королевстве их звали тлеющими отбросами, но даже самая маленькая искра может разжечь пламя, если найдёт правильное топливо, — и корона это прекрасно понимала. В лагере жили тридцать шесть магов-изгоев: глаза всех цветов, беглецы из городов, из Академии Цепей, из домов, где их держали как цепных псов. Глаза Мелиссы горели изумрудом — дар воздуха, самый свободный. Для Ордена она была просто ещё одной беглянкой, которой повезло.

Костёр в центре лагеря уже разгорался.

— Мелисса! — окликнул хриплый голос из-за дыма. — Иди сюда, пока всё не разобрали.

Кира, женщина с пепельными волосами и выжженным почти до предела алым взглядом, налила ей каши и щедро полила топлёным маслом. Многие боялись её резкого языка; Мелисса знала, что за ним прячется женщина, потерявшая в королевских застенках саму способность радоваться.

— Ты вторая, — хмыкнула Кира. — Эрида уже утащила свою порцию и две корки.

— Что там вчерашние беглецы? — спросила Мелисса, усаживаясь рядом с подругой.

— Трое бежали из Академии, двоих поймали по дороге. — Эрида поджала губы. — А третий совсем мальчишка. Всё бубнит себе под нос, что видел трёхцветного.

Мелисса замерла с ложкой у рта. Маги с двумя дарами были обречены на смерть в колыбели. А тут — сразу три?

Мальчик сидел поодаль, у телеги с дровами, — колени к подбородку, взгляд в костёр. Пурпурные глаза, редкие даже для Ордена, казались слишком взрослыми для такого худого лица. Кира поглядывала на него между делом, но не подходила: он был похож на зверя, который ещё не решил, кусаться или нет.

Мелисса подошла и молча сунула ему свою нетронутую горбушку. Она не знала, как разговаривать с теми, кто не готов говорить; она просто помнила, как хорошо было, когда её саму никто не заставлял.

— Меня зовут не так, как здесь записали, — сказал он вдруг, тихо, будто делился тайной, которую сам не до конца понимал. — Но отец просил называться иначе.

— Ладно. — Она села рядом, не спрашивая, что это значит. — Тогда просто ешь.

Больше они не разговаривали.

У поляны её ждал Эрвин, опираясь на посох. Слепой наставник повернул голову на звук шагов раньше, чем она успела их замедлить.

— Мелисса. Поведай мне, дитя, как проснулся твой дар?

— Мне было шесть. Приснился кошмар — инквизиторы пришли за мной. А когда проснулась, дверь выбило ветром. Мама после этого запретила мне выходить на улицу.

— Хорошо. Этого хватит. — Эрвин поднялся с бревна, оставив её с открытым ртом. — Продолжим в другой раз.

На общем собрании он говорил недолго.

— В столице началась охота. Король ищет того, в ком горит больше двух даров, и, судя по всему, знает, что такой человек существует. Ордену придётся сократить походы: попадётся один — попадутся все. Любой, кто ослушается, не вернётся.

Слепой взор будто на мгновение коснулся четвёрки у костра.

— Надеюсь на ваше благоразумие.

Неделю лагерь жил на голодном пайке новостей и терпения. Походы сократили до одного, самого необходимого, — и сегодня вылазку возглавлял Шамаш.

— Куда собралась? — окликнул он Мелиссу, когда та проходила мимо с пустой флягой.

— Воду набрать. И потренируюсь. Ты же сам говорил, что я слабая.

— Я говорил, что тебе нужно больше практики. Не перекручивай. — Он собрал дреды в тугой пучок и спрятал под капюшон. — Вернусь — покажу пару приёмов. У земли и воздуха есть общие точки: ветер поднимает пыль, а пыль — почти земля.

— Возвращайся целым. И принеси чего-нибудь вкусного.

— Договорились, — хмыкнул Шамаш и махнул своим. — Идём, пока солнце не встало.

Своё место у реки Мелисса нашла давно: за первым изгибом, под густыми ивами, где никто не видел её неудач. Она закатала штанины, ступила в ледяную воду и подняла руки. Вихрь закружился вокруг запястий — изумрудный, почти прозрачный, — дёрнулся, метнулся в сторону и рассеялся, подняв пыль с берега.

— Ты слишком стараешься.

Мелисса чуть не потеряла равновесие. У ивы, привалившись к стволу, стоял Тобиас — вечно растрёпанные, почти рыжие волосы и дерзкая усмешка, которую он носил как часть лица.

— Эрида жалуется, что ты плохо спишь. Решил проверить. — Он присел у воды и окунул ладонь. — И место ты выбрала странное. Воздух у воды тяжёлый, влажный. Он не хочет слушаться — он хочет плакать дождём. Шла бы на поляну, где ветер свободный.

Она нахмурилась: три года в Ордене, а такие простые вещи упускает. Хотела огрызнуться — и тут брызги воды попали ей на лицо. Тобиас сидел на прежнем месте, на достаточном расстоянии, чтобы капли не долетели до него самого.

— Как ты это сделал?!

— Камень бросил. Не заметила?

— Звука не было!

Он ещё пытался улыбаться, но алые глаза на мгновение потемнели, и Мелисса снова поймала в них едва заметный изумрудный отблеск. Она вышла из воды и вцепилась в его руку: теперь не отшутишься.

Тобиас обречённо вздохнул. Посмотрел на ивы — и ветви качнулись против ветра, послушные крохотному вихрю вокруг его пальцев.

— Как давно? — выдохнула она.

— Всегда. Мне было восемь, когда я сжёг сарай в отцовском поместье. Думал, огонь вырвался из-под контроля, а потом понял: доски разметал не огонь. — Улыбка сползла окончательно. — Отец прятал меня шесть лет. А потом стал считать, во что ему это обходится. Остальное — не сегодня, колючка.

Прозвище кольнуло что-то глубокое: так звал её отец — за упрямство и острый язык. Она не стала давить.

— Я никому не скажу.

— Знаю. — Он поднялся и потянул её за собой. — Идём. Кира наверняка уже раздаёт обед.

К закату разведчики вернулись. Шамаш шёл первым, скинув капюшон, и с таинственным видом выкладывал перед Кирой свёртки: соль, перец, сушёный чеснок и мешочек коричневых семян, от которых её рубиновые глаза сверкнули, а на лице появилась редкая улыбка.

— Корица, — довольно произнесла она. — В городе было тихо?

— Относительно. — Шамаш понизил голос. — Патрули перекрыли все выходы. Ищут кого-то конкретного. Говорят, один из королевских псов умело скрывал три дара. Ушёл на запад.

— На запад? Там же только пустоши

Договорить им не дал девчачий визг: Эрида повисла на шее брата.

— Тебе за двадцать, а ты всё виснешь, — проворчал он, но руки уже обнимали сестру. — Слезай, я весь в дорожной пыли. Иди лучше помоги Кире.

Мелиссу он нашёл взглядом сам.

— Держи. — В её ладонь лёг маленький холщовый мешочек. — Травник сказал, корень помогает от кошмаров. Заваривай на ночь. И не смотри так: Эрида готова весь лагерь объесть, Тобиас — спалить, а ты — довести себя до изнеможения. Кто-то же должен о вас думать.

— Спасибо. — Мелисса спрятала мешочек за пазуху, надеясь, что он не заметил красных кончиков её ушей.

— Приходи после ужина на поляну. Покажу обещанное.

Шамаш ждал её с кружкой чая и таким выражением, будто заранее знал, что она опоздает.

— Я не опоздала.

— Я ничего и не говорил. — Он отставил кружку и вышел на середину поляны, где трава была редкой, а земля пыльной. — Итак. У тебя воздух, у меня земля. Говорят, они несовместимы. Но не зря говорят и другое: Эфир соединяет всё сущее. Научишься таскать пыль ветром — сможешь то, что не всякому земляному под силу. Ослепить врага. Сбить с ног гравием. Поднять облако и уйти незаметно.

Первую пригоршню песка Мелисса уложила в ствол дерева со второй попытки. Вторую — в лицо Шамашу, не удержав правую руку.

— Первый раз у всех так, — прокашлялся он, вытирая лицо рукавом. — Ветер — это твоя рука. Не толкай его — направляй. Теперь попробуй поднять пыль вокруг меня.

Дальше было унизительно: он уходил от каждого её порыва в последнюю секунду.

— Ты специально!

— А ты думала, враг будет стоять смирно? Ладно. Я предупрежу, когда начну двигаться. Готова?

Она кивнула — и не стала ждать. Вместо того чтобы бросить ветер в него, она подняла пыль под ногой, которой он собирался шагнуть. Нога ушла в сторону, и Шамаш сел на спину, изумлённо глядя в небо.

— Это было нечестно, Мэл.

— А ты думал, враг кричит о выбранной атаке?

Он смеялся так, что эхо разнеслось по лесу, — а потом хитро прищурился:

— Но если расскажешь кому-нибудь, что я упал, буду отрицать это до конца жизни.

— Даже Эриде?

— Особенно Эриде. Пусть будет нашим секретом.

Мелисса посмотрела на небо, теперь уже звёздное, и улыбнулась. Ночь была ясной. Только с востока, оттуда, где лежали королевские тракты, тянуло сыростью.

Глава 3. Тот, кто смотрит из воды

Сначала не вернулась разведка. Четверо магов — опытных, осторожных — ушли на рассвете и должны были вернуться к закату. Не вернулись. Той ночью никто не спал: тел не было, нечего было предать земле, и люди шептали древние молитвы, надеясь, что четверо просто ушли, а не сгинули.

А потом пришёл туман.

Он не поднимался с земли, как обычно, — он сползал со стволов, стекал по ним, как густой кисель, и каждый день заползал в лагерь непрошеным гостем.

— Осенью туманы — обычное дело, — говорил Тобиас, но выходило неубедительно.

— Это не просто туман, — качал головой Шамаш. — Он приходит с востока, со стороны патрулей. И я чувствую в нём магию.

Ворос, единственный маг света в лагере, теперь каждый вечер выходил на край поляны, и его руки мерцали золотым, окутывая палатки дымкой, прячущей их от чужих глаз. С каждым днём старик выглядел всё измождённее.

В тот вечер Мелиссе не спалось — в груди завязывался узел, которому она не находила имени.

— Пойду умоюсь, — сказала она, выбираясь из мешка.

— Сходить с тобой?

— Ложись. Я туда и обратно.

У ручья было тихо — только вода и туман, стиравший границы. Мелисса зачерпнула воды, умылась и замерла.

Из ручья на неё смотрело чужое отражение. Чёрный плащ, глубокий капюшон — и два огня в темноте под ним. Правый — рубиновый, яркий. Левый — лазурный, глубокий, как морская пучина.

— Ты — прошептала она, не в силах пошевелиться.

— Что ты делаешь? — раздалось со стороны ив.

Она резко обернулась. Между ивами, привалившись к стволу, сидел мужчина: светлые, почти белые волосы, глаза жёлтые, с золотистым отливом. В лагере был только один маг света — и это был не он.

— Кто ты? — Она старалась, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала.

— Меня зовут Нанум, — ответил он, и в голосе послышалась лёгкая печаль. — Я пришёл предупредить. В твоём отражении сегодня был не просто туман. Если не уйдёшь из этого лагеря — он найдёт тебя. Всех вас.

Туман сгустился — и между ивами уже никого не было.

— Подожди! Кто — он?!

— Мелисса! Ты где? — Тобиас спешил к ней с фонарём. — Чего застыла? Эрида волнуется.

— Всё нормально, — сказала она, пытаясь унять дрожь в коленях. — Просто умывалась.

Он явно не поверил, но давить не стал. А когда она в последний раз обернулась к деревьям, ей показалось, что в глубине снова мелькнули два светлых огня.

Три дня она отдавала себя тренировкам: вставала раньше всех и работала до изнеможения — лишь бы не думать о рубине и лазурите в собственном отражении.

— Ты выглядишь как призрак, — сказал Шамаш, найдя её на поляне. Он опустился на корточки и поднял горсть сухой листвы. — Чтобы росток стал деревом, нужно время. Заливай его каждый час — и сгноишь корни.

— Я не росток. Я не могу ждать годы.

— Знаю. Но доведёшь себя — и будешь бесполезна, когда наступит момент. — Он помолчал. — Что случилось той ночью у ручья?

— Ничего.

— Ты врёшь.

— Вру. — Она выдохнула под тёплым янтарём его взгляда. — Я видела глаза. В своём отражении. Рубин и лазурит. И мне кажется, оно всё ещё здесь. Наблюдает Шамаш, в лагере был когда-нибудь маг по имени Нанум?

Он честно попытался вспомнить.

— Нет. Кто это?

— Знакомый, — ответила она, стараясь быть убедительной. Он не поверил и в это, но продолжения не получил.

— Один приём — и в лагерь, — пообещала Мелисса. Спорить с ней, когда она что-то решила, не брался даже он.

Она подняла руки, и ветер откликнулся мгновенно — сильный, упругий, он закружил листья, поднял волосы, понёс её, как в детстве. Она кружилась, становясь частью этого танца, и не заметила, как усталость бессонных ночей взяла своё. Мир поплыл. Трава качнулась навстречу.

Последним пришло осознание: она падает.

Резкий запах ударил в нос. Мелисса открыла глаза — небо было багровым.

Всё горело. Палатки полыхали факелами, люди бежали, кричали, падали. Тобиас стоял в центре огня, и пламя лизало его одежду; над ним возвышался инквизитор с двумя алыми глазами.

— Тобиас! Я иду!

Он посмотрел на неё и улыбнулся — той самой улыбкой, что у костра в их лучшие вечера.

— Беги, колючка, — прошептал он одними губами, и пламя сомкнулось над ним.

Перед ней выросла каменная стена, закрывая от удара.

— Вставай и беги отсюда! — Шамаш одной рукой держал стену, второй швырял в инквизиторов булыжники. А потом его окружили и заперли в воздушной ловушке: камни, подхваченные потоком, срывали с него кожу, кислорода становилось всё меньше, ран — всё больше.

— Бра-ат! — Эрида рванулась к нему, сбивая магов волной, — и каменное копьё, брошенное прицельно, вонзилось ей в сердце, прибив к дереву.

— Беги — прохрипела она.

И Мелисса побежала — через горящий лес, мимо гаснущих глаз: рубинов, изумрудов, лазуритов, янтарей. Споткнулась, упала. Пепел оседал на лицо, дым отравлял лёгкие.

— Вставай, — прошептал голос. — Вставай, Мелисса

Ливень хлестал по лицу.

— Мели-и-исса, — протянул Тобиас, наклонившись над ней.

Лагерь стоял на месте. Палатки целы, криков нет — только дождь. Она попыталась сесть, и улыбка сползла с его лица: он не привык видеть её такой — бледной, дрожащей, с застывшими слезами.

Мелисса подалась вперёд и обняла его — так крепко, словно боялась, что он растворится дымом. Плечи содрогнулись, послышались тихие рыдания.

Тобиас застыл на мгновение, а потом его руки обвились вокруг неё.

— Эй. Всё хорошо, — сказал он шёпотом и стёр пальцем влажную дорожку с её щеки. — Всё хорошо.

Утром, едва туман рассеялся, она стояла у палатки Эрвина, кусая губу и не решаясь войти.

— Войди, — раздался спокойный голос старика.

Внутри пахло сухими травами. Эрвин сидел на низкой скамье, перебирая чётки, и его пурпурные глаза смотрели сквозь неё, как всегда.

— Я знал, что ты придёшь. Садись.

— Мне снился сон. Лагерь горел. Все погибли, я слышала крики и до сих пор чувствую запах. — Голос задрожал. — Может, это просто туман? Может

Старик поднял руку.

— Сны — не просто игры разума, дитя. Особенно у таких, как мы. Вода — это память. Она отражает прошлое, настоящее и будущее.

— Но я ведь не водный маг. Вы сами знаете.

Эрвин загадочно улыбнулся, будто видел что-то, скрытое от неё.

— Что тебе снится чаще всего?

— Дом. Площадь. — И она рассказала про кошмары, преследовавшие её с детства.

— Откуда ты, дитя?

— Из Угольного Холма.

— Теперь понятно. — Он кивнул. — Ты давно открыла в себе второй дар, но испугалась и закрыла эту дверь. Вода пытается заставить тебя вспомнить. Хочет наружу. Ты должна вернуться туда, где всё началось. Если в твоём прошлом есть ключ к тому, что ты видела, он ждёт тебя только там.

Вернуться в родной город. Оставить Орден — безопасный дом, который она совсем недавно обрела. Была ли она к этому готова?

— Я пойду, — робко сказала она. — Но

— Наши двери для тебя всегда открыты, — опередил её Эрвин. — Ты часть Ордена.

Полог откинулся. На пороге стояли Эрида, Тобиас и Шамаш — все трое даже не скрывали, что грели уши снаружи.

— Мы пойдём с тобой, — выпалила Эрида.