Полная версия:
Адель Гельт Группа эксперимента
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Права, протокол… Грамотный? – тускло уточнил мой собеседник, все так же не поднимая глаз. – Это хорошо, что грамотный. Протокол будет, подпишешь.
– И все же: кто вы такой? – неожиданно для себя самого принялся настаивать я. Чутье подсказывало: ничем хорошим такая вот фронда не закончится, но когда я слушал собственное чутье?
– Я вот не пойму: ты такой смелый, потому, что тупой, или такой тупой потому, что смелый? – уточнил – вроде бы – офицер тайной полиции. – Или думаешь, тебя выручат… Помогут твои дружки и подельники?
– Какие еще подельники? – удивился я.
– Для протокола, – сообщил собеседник куда-то в стол, – обвиняемый настаивает на том, что действует в одиночку.
– В чем меня обвиняют? – удивился я. Непонятная эта история все менее меня пугала, я же, когда перестаю чего-то бояться, обычно злюсь, и не всегда на себя самого. – Не понимаю…
– Ничего, сейчас поймешь, – содержание фраз удивительно контрастировало с интонацией и мимикой: казалось, ведущий допрос специалист вовсе не заинтересован в происходящем, более того, прямо сейчас уснет.
– На дружков не надейся. Они… уже v razrabotke.
– Извините, я не понял последнее слово, – почти повинился я. – Не могли бы вы…
– Не придуривайся! – даже удар кулаком по столу отчего-то вышел тихим и бесцветным. – Бабу твою рыжую, которая бывший – это слово собеседник выделил отдельно – товарищ Стогова. Так вот, ее час назад расстреляли при попытке к бегству. На бывшего старшего майора тоже не надейся – его сейчас допрашивают компетентные товарищи. Жаль, синемордый не моего полета птица, уж я бы пару вопросов задал…
Мне показалось, или в речи офицера впервые послышалось что-то, похожее на эмоцию?
– Как – расстреляли? – За что? – опешил я.
Переводчика Анну Стогову было нечеловечески жаль. Еще – гораздо сильнее – стало жалко самого себя: если советская sistema с такой необычайной легкостью избавляется от своих же частей и пусть бывших, но офицеров, чего может ждать от той самый обычный иностранный профессор?
– Был бы человек хороший, а уж за что – товарищи разберутся, – на этот раз офицер даже улыбнулся – по-прежнему, не встречаясь со мной взглядом. – И вообще, Амлетссон, я бы – на твоем месте – думал сейчас не о посторонних – я-то знаю, что все советские тебе, на самом деле, посторонние – людях, а о себе самом, шпионская твоя морда. Ты ведь тоже, знаешь ли, не бессмертен…
Происходящее, несмотря на озвученные страшные новости, все больше представляло собой фарс: мне даже казалось, что я не сам принимаю во всем этом участие, но смотрю новейшую визио-постановку: трехмерную, с наведенными запахами и полным потому эффектом присутствия.
Сами знаете – переозвучка и пересъемка древних шедевров снова вошла в моду, и сейчас вокруг меня будто бы разворачивалось действие старинного шпионского детектива.
Я, получается, главный герой. Вести себя нужно адекватно: никому не верить, ничего не бояться, ни о чем не просить.
Я так решил, и немедленно, как это по-советски, oborzel.
– А Вы ведь так и не представились, – я принял максимально независимый вид – насколько это было возможно для псоглавца, пристегнутого к стулу, невыспавшегося, голодного и отсидевшего себе весь хвост. – И знаете, что… Пожалуй, я отказываюсь принимать участие в допросе. Отвечать там, слушать весь этот бред… Делайте, что хотите!
И ведь сделали, сволочи!
Кажется, офицер нажал какую-то кнопку – дверь вновь прозвучала громко, и в допросную вошли давешние мои конвоиры: сначала один, потом второй. Я их не видел: меня ведь пристегнули к стулу, да так, чтобы дверь оказалась вне поля моего зрения, но запах спрятать куда сложнее, чем свет, одорические же портреты обоих я составил уже довольно точно, составил и запомнил.
– Протокол семь. Приступайте! – потребовал вроде-бы-офицер. Эти двое приступили.
Потом меня облили водой, и я очнулся.
Конечно, между приказом и водными процедурами прошло некоторое время… Но мне не очень хочется вспоминать то, чем эти минуты – казавшиеся субъективно часами – были заполнены.
Никому не нравится, когда его бьют, а он не может ни уклониться, ни дать сдачи… Профессор Амлетссон в этом смысле исключения не составляет.
– Моя фамилия Иванов, я – командир комитета государственной безопасности Союза ССР в звании… Неважно, каком. Ну что, мне еще раз представиться? – нехорошо ухмыльнулся офицер. – Или достаточно для первого раза?
– Ошень фрияфно, – прошамкал я разбитой пастью. – Фпафиво, фатит!
– Неважно ты, Амлетссон, владеешь советским языком, – тонко пошутил офицер. – Похуже, чем твой инициативник… Который американец, и, якобы, коммунист.
Тем временем, ошейник перестал действовать вовсе – прямо сейчас, в эту самую секунду. Я ощутил тонкий ручеек эфирных сил, вливающийся в мою, до того опустошенную, ментальную сферу – и поступил так, как, верно, любой бы сделал на моем месте: направил эти силы куда-то в сторону центра регенерации… Края пасти зажили почти сразу, и я смог нормально говорить.
– Вы что, взяли Хьюстона? – не знаю, зачем прямо сейчас мне была нужна эта информация, но вопрос я задал.
– Дениса? – удивился офицер. – За что? Он, конечно, так себе коммунист, да и в Союз сбежал от преследования чисто уголовного, но такими сотрудниками, знаешь ли, не разбрасываются!
– Сотрудниками? – поразился я. – Он что, тоже офицер кей-джи-би?
– Не офицер, – поморщился мой собеседник, все больше приобретающий черты нормального человека с обычными его эмоциями. – Seksot. Секретный сотрудник. Твой личный куратор, Амлетссон… По нашей линии.
Верить офицеру тайной полиции не хотелось, но слишком многое говорило в пользу его, офицера, правоты… Задиристое поведение инженера, странные его откровения… Многие мелочи, на которые я сначала не обращал внимания, теперь обрели целостность и логику существования. Получалось, что все вокруг меня совершенно иное, чем представляется!
– Кстати, а ведь не врут, а я не верил, – почти обрадовано сообщил Иванов. – Действительно, заживает все, как на собаке. В нашей работе это даже хорошо – некоторые воздействия… Проще говоря, бить тебя можно чаще, чем других обвиняемых. Почки твои – они тоже так умеют, ну, как морда?
– Не надо больше по почкам, пожалуйста, – почти униженно попросил я. – И вообще не надо. Просто скажите, что от меня требуется… Я ведь все еще ничего не понимаю! И не знаю, что со мной сделают…
– Мы тебя, конечно, не расстреляем, – посулил полицейский. – И даже не повесим, хотя стоило бы. Посидишь немного в специальной тюрьме – с годик или два. Не здесь, конечно, немного подальше – на востоке. Там тебя окружат хорошие, добрые люди, будут кормить три раза в день и почти не станут заставлять трудиться. Еще там прохладно… Гораздо холоднее, чем даже в здешних краях. Ты ведь мохнатый, значит, любишь, когда холодно?
– Magadan? – оторопело предположил я. – Или Kolyma?
– Какое похвальное знание советской географии, – делано порадовался Иванов. – Ну конечно, шпионов же обязательно готовят…
– Может, меня просто вышлют? – предположил я. – Ну, раз уж меня считают шпионом… Обменяют на кого-то из ваших?
– Да кому ты нужен, – пожал плечами офицер. – Менять тебя еще… Много чести!
– Простите, товарищ Иванов, – вдруг решился я. – Я ведь сейчас на допросе, а вы меня ни о чем не спрашиваете!
– Для тебя, suka, гражданин Иванов! – вдруг разъярился и тут же успокоился офицер. – Вопросы… Будут. Не сейчас, потом!
И, обращаясь к все той же паре то ли конвоиров, то ли палачей, Иванов крикнул: – увести обвиняемого!
Глава 3. Теория и практика спасения на водах.
«Никогда не бываешь в расчете с теми, кто нам помог»
Эдмон Дантес, граф де Монте-Кристо
Я плохо сплю в незнакомых местах и в окружении таких же незнакомых людей.
Чего в этом больше я не знаю сам, потому и уточнять – не рискну.
Однако сегодня был такой день… Скажем так – насыщенный настолько, что сон упал на меня, словно здоровенная и удивительно тяжелая пуховая подушка: прямо сверху и придавив к подушке другой, тонкой, матерчатой и неизвестно чем набитой.
И стало так: профессор устал, профессор уснул.
Вновь не снилось ничего – или от усталости, или начали уже работать шаманские практики – пусть мне и не довелось провести внутри капсулы сна даже единой ночи целиком.
Не снилось, хотя было должно – я честно ожидал явления призраков нечистой совести и духов умерших друзей, но не дождался ни тех, ни других.
Если бы мне еще кто-нибудь дал нормально поспать!
– Лодур! – из сонного забытья меня вырвал шепот, громкий и сипящий, почти свист. – Профессор, проснитесь!
Я так и поступил.
Виду, однако, не подал: лежал тихо, глаз не открывал, хвостом не шевелил, тихонечко посапывал – псоглавцы, как известно, не умеют спать совсем бесшумно, обязательно должно звучать хотя бы дыхание.
Надо было еще понять, кто именно затеял меня будить и зачем это было нужно неизвестному ночному свистуну.
– Лодур, вы же не спите! – упорствовал неизвестный. – Я вижу! Вставайте же, ну!
Притворяться дальше не было ни сил, ни смысла: я открыл глаза и резко сел, используя коснувшиеся пола ноги как противовес для поднятого вертикально торса.
Шептал – или свистел – конечно, Большов-Муззин. Для этого он подобрался ко мне совсем близко, буквально вплотную, и меня в этом приближении что-то покоробило… Я, правда, еще не понял тогда, что именно.
– Отойдите! – голосом еще сонным, но вполне уже громким, потребовал я. – Сделайте пару шагов назад, ну или сядьте на свою койку… Зачем Вы меня разбудили, Петр, и почему шепотом?
– Не знаю, почему, – филолог пожал плечами, сразу отвечая на второй вопрос. – Понимаю ведь, что камера не прослушивается, и все же! Относительно же того, «зачем» – тут все довольно просто. Нам с Вами, профессор, нужно обстоятельно поговорить.
То чутье мое, которое не носом, а, скорее, ближним подхвостьем, взвыло голосом нечеловеческим: хорошо, что слышно его было только внутри ментальной сферы, а то вполне имелся шанс перепугать собеседника, и, заодно, всполошить надзирателей.
Что-то было не так, и до такой степени не так…
– Мне пока не нужно это ваше «поговорить» – ворчливо сострил я. – Или я сам еще не знаю, нужно ли, и о чем пойдет речь.
– Скажите, Лодур, – голуб-яван, все же, вернулся на свою половину камеры, уселся на койку и заговорил нормальным человеческим голосом. – Насколько Вас тут все устраивает?
– Тут? – удивился я. – Дайте подумать! Во-первых, здесь тепло, если не считать сквозняка, дующего по полу. Во-вторых, вдоволь чистой воды и даже есть чай. В-третьих, наверное, скоро покормят. Скоро ведь? – Большов-Муззин от голода явно не страдал, и я резонно предположил: бескормицей здесь не пытают, пусть лично мне еды не дали еще ни разу.
– Вы ведь издеваетесь, да? – грустно уточнил мой сокамерник.
– В четвертых, бьют не насмерть и всего один раз в день… Что? – я сделал вид, будто не сразу расслышал вопрос. – А, да, конечно. Я – издеваюсь.
Мне, как и каждому взрослому человеку, знаком такой тип людей. Яркие, большие, громогласные, старательно отрабатывающие номер собственного неизбывного величия, они сразу будто сдуваются, стоит кому-то уличить их… Даже неважно, в чем. Главное – уличить. Ну, или им так должно показаться.
Голуб-яван оказался именно из таких, громогласных.
– Извините за неуместный вопрос, – повинился советский филолог. – Просто я не знаю, как еще начать разговор о том, что…
– Что Вас волнует очень сильно, меня же может не трогать вообще? – положительно, сегодня я просто блистал догадливостью.
– Не уверен в том, что Вас это, профессор, совсем не трогает, – до омерзения робко улыбнулся собеседник. – Сейчас я постараюсь объясниться.
– Окажите любезность, – согласился я, продолжая чуять подвох.
– Мы с Вами, профессор, сейчас оба в тюрьме. Она, как я уже Вам говорил, странная, – пока сокамерник изрекал очевидное, но мне все равно было интересно. Сами понимаете, ловить собеседника на самопротиворечиях удобнее всего тогда, когда он повторяет уже сказанное ранее, а мне, отчего-то, казалось сейчас очень важным это самое «ловить». И даже – «поймать».
– Все странности объясняются одной причиной: это попросту не совсем тюрьма.
Я немного поменял позу, всем своим видом сейчас показывая нечто вроде «Да что Вы такое говорите! Надо же!»
– Здесь всем заправляет комитет государственной безопасности… Особая его часть, – сделал страшное лицо голуб-яван.
Если же учитывать тот несомненный факт, что филолога и без того нельзя было назвать красавчиком… Да, я почти что испугался.
– Что-то про научный шпионаж? – напоказ догадался я. Люблю время от времени казаться умнее, чем есть на самом деле… Время от времени – это почти всегда.
– Если бы, – непонятно чему огорчился Большов-Муззин. – Собственная безопасность!
Я расслабился: это название мне ни о чем не говорило, и, значит, все вероятнее становилось то, что произошла чудовищная ошибка! Возможно, меня – профессора Амлетссона – просто освободят и вышлют прочь из Союза! Возможно, даже извинятся…
– Так получилось, что я знаю, за что меня арестовали, и почему держат именно здесь, – повинился сокамерник, будто не замечающий моего нового настроения. – Знаю, но Вам, Лодур, покамест не скажу. Важно другое: именно мне путь отсюда заказан… Разве что – вперед ногами!
Вокруг творилось нечто совершенно непонятное. Я полностью утратил нить смысла, и даже не пытался вновь ту отыскать: чутье подсказывало, что скоро все это разрешится – тем или иным способом, и что способ этот будет вполне меня устраивать. Скорее всего.
Решено, вернусь домой – проверюсь еще раз на пророческие способности, а то слишком уж часто – для простого совпадения – стали срабатывать прогнозы, основанные не на фактах, но на чутье!
– Мне удалось связаться кое с кем… На воле, – лицо голуб-явана стало хитрым-прехитрым, он даже пару раз подмигнул – на слове «удалось» и на еще одном, «воле». Очевидно, мне предлагалось восхититься пронырливостью и уровнем связей сокамерника… Я сделал ровно то, чего от меня ожидали: восхитился и обрадовался. Игра моя, по совести, была так себе, на семерочку по шкале двенадцати баллов, но собеседнику достало и того – он заметно расслабился, и даже заговорил как-то очень уверенно.
– В общем, скоро меня отсюда… Спасут. Будут переводить в другую тюрьму, по дороге же я, вот беда, сбегу, – сокамерник снова подмигнул. – Уйду za kordon и могу это сделать не один!
– Вы откровенны, – польстил я собеседнику. Сам, конечно, в откровенность не верил… А! Еще, кажется, правильно понял новое советское слово. – Вам-то самому зачем заграница? Причина, все же…
– Душно мне, – если бы на голуб-яване была сейчас рубашка, он бы, верно, рванул ворот – на отлет пуговиц, вот как! – Sovok этот… Опостылел. Одно и то же, всю жизнь. Нормы снабжения, одинаковые дома, бравурные заголовки прессы… Никакой свободы, никакой, понимаете? Вот вы, профессор, сколько уже успели пробыть в Союзе?
– Эм… – замялся я, но собеседника, кажется, вовсе не интересовал ответ.
– Ну конечно, Вы же тут ненадолго… Выпустят, обменяют – нескоро, или вывезут – хоть прямо сегодня! Там, на Западе, – слово «запад» было произнесено с придыханием, словно речь шла не о географическом направлении, но о какой-то волшебной земле: Валиноре, Авалоне или советском Kitezhgraad – у Вас все есть. Престижная работа, отличный дом, перспективы, а главное – свобода, свобода!
Оратор выдохся и замолчал. Я не перебивал молчания – дал высказаться, дам и отдышаться… Наконец, долгая пауза завершилась, и я решил задать тот вопрос, ради которого филолог и затеял – сейчас я в этом был уверен определенно – весь этот театр одного актера.
– Есть ли уверенность, – показал я деловитый интерес, – в том, что нас будут переводить обоих и одновременно? Что нам обоим удастся сбежать и добраться до границы, а потом ту пересечь? – Я будто помялся, и задал последний вопрос: – Что, в конце концов, Вы хотите за помощь, Вашу и Ваших друзей?
Большов-Муззин вновь улыбнулся – совершенно иначе, чем делал это днем, и от того сделался внешне совсем хитер и омерзителен.
– Ничего, Лодур, – ответил он. – Просто и я, и мои друзья очень хотят помочь некоему профессору…
– Некий профессор давно догадался, к чему это вы клоните, – я тоже сделался весел и от того снисходителен. – Проще говоря, если я не пересекаю границу Союза… Или не делаю это в компании ваших друзей и в нужную вам сторону, вам самому тоже не светит попасть на ту сторону Рассвета?
Я, в общем, зарвался. Зарвался и нарвался.
Потому, что не стоит таким образом разговаривать с тем, кто выше тебя, тяжелее и сильнее, да и, к тому же, заперт с тобой в одной камере – а у тебя самого вряд ли есть шанс дозваться помощи.
– Что-то ты, псина, слишком много о себе понимаешь, – светский лоск и научная обходительность слетели с моего сокамерника в единый миг, явив того, кто и находился в камере с самого начала – матерого уголовника, злого, опасного и готового почти на все. – Не хочешь по-хорошему – значит, будет…
Что и как именно будет, Большов-Муззин— или как его звали на самом деле – сообщить не успел: в дверь камеры почти постучали.
Почти – с другой стороны координатной оси, то есть, не легонечко и почти неслышно, а ровно наоборот: дверь, на этот раз безо всякого лязганья, почти слетела с петель.
Свет в помещении, против ожидания, не погас: работники дубинки и наручников ворвались в камеру прямо так, по свету – видимо, решили не соблюдать больше понятную тактику запугивания и депривации.
– А ну, не трожь профессора! – крикнул зачем-то тот надзиратель, которого я еще раньше определил в старшие.
Более молодой – вместо того, чтобы кричать – поступил разумнее, но и намного более жестоко: выхватил из кобуры пистолет, быстро прицелился и несколько раз спустил курок.
Большов-Муззин рухнул, как подкошенный, дернулся раз, другой, и затих.
Молодой охранник… Конвоир? Подошел к телу – пройдя мимо ошарашенного меня так, будто в камере больше никого нет, вновь прицелился и выпустил еще две пули в голову. Голуб-яван больше не дергался: и без того выглядел достаточно убитым.
Старший, тем временем, обратился уже ко мне – и сделал это совершенно не так, как еще совсем недавно.
– Извините, профессор, за переживания. Этого не должно было случиться. Надеюсь, этот – мысок ботинка врезался в ребра трупа – не успел ничего с вами сделать… Этакого?
– Нет, не успел, – я понял, что со мной опять говорят по-британски, и как-то почти рефлекторно ответил на том же языке. – Только говорил… Ерунду всякую. Про побег, про связь с кем-то на воле… Но вы не думайте, – горячо заверил я старшего из своих спасителей, – я не поддался!
– Не думаем, профессор, – ответил тот. – Кстати, собирайтесь. Вас переводят.
Тяжело вздохнув, я протянул вперед обе руки: мне что-то подсказывало, что сейчас мои несчастные запястья снова скуют наручниками… Подсказывало зря.
– Что Вы, профессор, – охранник был сама любезность. – Не нужно всего этого… Просто пройдем с вами по коридору, просто сядем в эсомобиль… Идемте, здесь недалеко!
Мы – действительно – пошли.
Знаете, я был готов поклясться в том, что в тот, прошлый раз, перед допросом, мы покинули камеру и повернули направо, и шли довольно долго, и… Двери, в которую мы вышли буквально через десяток быстрых шагов, в стене – раньше – просто не могло быть, да и не было!
Я сделал вид, что споткнулся на пороге, сам же пригляделся к стене – той, в толще которой и вырезали дверь. Оставалась надежда на то, что стена эта, как и весь коридор, нечто навроде декорации. Полной видимости бетонных плит, скрывающей под собой арборитовые щиты… Нет. Бетон бетоном – толстый, основательный, немного сырой.
Со спины подошли – или младший охранник, или кто-то еще, до того неизвестный. Я вдруг почуял сильнейшее желание пнуть меня под мохнатый зад… И, если далекому предку я был готов такое простить и позволить – меня, кстати, никто не спрашивал – то терпеть унижение от неизвестного, а даже хотя бы и почти знакомого, не было ни желания, ни готовности.
Поэтому я разогнулся, утвердился на ногах и двинулся вперед – догонять первого из моих конвоиров.
Двор был, кстати, тот же, в который меня привезли… Наверное, вчера. Вот тут меня вытащили из мобиля, эту трещину в бетонном покрытии я ощутил правой ступней, об этот блок чуть не споткнулся… Даже транспорт стоял на том же месте – правда, транспорт уже другой.
Этот новый эсомобиль выглядел, не в пример предыдущему, совершенно гражданским: полностью остекленный салон, плавные обводы, невысокий дорожный просвет… Еще даже ночью сквозь стекла было видно, насколько там, внутри, удобно. Немедленно захотелось упасть на широкий диван заднего сиденья, уснуть, и проспать всю дорогу – куда бы меня ни собрались везти.
Человек предполагает, небеса располагают…
Черны были небеса, и вдруг с них пали свет и звук.
Пали, будто придавив моих сторожей: те рухнули, сначала на колени, потом и вовсе лицами в бетон, да и принялись на том валяться, зажимая ладонями уши и неслышно что-то крича.
Я устоял на ногах: воздействие, что бы оно из себя ни представляло, оказалось избирательным – ни падать, ни кричать, ни зажимать уши мне не хотелось совершенно, поэтому дальше я увидел вот что.
Источник и звука, и света завис над моей головой в вышине.
Почти сразу же из того источника вывалились тросики, тонкие, но крайне основательные на вид. По тем тросам ловко спустились – мне так и хотелось ввернуть неуместное «посыпались» – суровые люди, одетые во все черное и увешанные, наверное, снаряжением – среди прочего я смог опознать только радиостанции и короткорылые, очень опасного вида, автоматы – модели мне неизвестной.
Ожидал всякого: удара, окрика, стремительного и неслышимого щелчка наручников – вотще. Люди в черном спускались по тросам и быстро разбегались по одним им известным позициям – целясь во все стороны из тех самых автоматов, на одного профессора же не обращая ровным счетом никакого внимания…
Очнулся я совсем скоро. Возможно, мне так только показалось.
Вокруг стояли гул и тряска – верно, меня снова куда-то везли, в этот раз – по воздуху.
Сам я оказался будто бы ограничен в движениях – вернее, пристегнут к чему-то, напоминающему спасательный щит: на таком крепят пострадавших людей, имея в виду быстро и безопасно доставить тех по воздуху в ближайший госпиталь или другую какую-нибудь больницу.
Щит лежал посередине салона воздушного транспорта. По обеим от него сторонам, на длинных легких скамейках восседали бойцы, столь эффектно появившиеся во дворе моей – уже бывшей – тюрьмы.
Кто-то что сказал. Остальные рассмеялись: я не был уверен в том наверняка, поскольку не видел лиц за плотными черными масками – такая, наверняка, удержит и пулю, и легкое боевое заклятье…
Один указал на меня рукой – мол, смотрите, очнулся! Остальные тоже обратили внимание на одного там профессора, и принялись беззвучно переговариваться между собой – как я понял, посредством некоего, неслышимого мной, средства связи.
Тот, указующий, начертил – прямо пальцем и в воздухе – незнакомый мне глиф, оставивший быстро гаснущий эфирный след.
– Профессор, все хорошо, – вдруг услышал я очень знакомый голос, звучавший будто не в ушах, а где-то внутри головы. – Вы живы, целы… Летим домой.
Новый глиф, начертанный тем же пальцем, я уже опознал уверенно – сам таким пользовался много лет назад, отправляя в царство Морфея младших братьев и сестер, упорно не желавших засыпать.
– Погодите, – сказал я, имея в виду что-то такое, о чем потом не смог вспомнить… Тут обладатель знакомого голоса покачал головой и поднес к губам указательный палец: мол, тихо.
Я вдруг послушался, замолчал и почти немедленно отключился – на этот раз, просто уснув.
Глава 4. Работа под контролем.
«Кто-то сказал, что жизнь была бы тяжелой, если бы не честные глаза собак. Дурак он. Собака – это хорошо. Но самое лучшее – это честные глаза людей»
Лаврентий Берия
Сначала мы летели, и длилось это недолго. Аппарат наш двигался с огромной скоростью, к тому же сам я пусть и некрепко, но спал… Будто бы закрыл глаза и тут же их открыл!
Хорошо, что я больше не боюсь летать.
Прилетели. Я собрался было подняться на ноги: сделать этого мне не дали привязные ремни.
– Минуту, профессор, – попросил один из моих спасителей. – Проверим. Мало ли – контузия, ушиб, трещины в ребрах!
Лечебный амулет знакомой формы – почти таким же пользовался и я сам – в ту зиму, когда вдруг увлекся горными лыжами…
– Показатели в норме, – тот же человек в маске отстегнул меня от щита. – Можете вставать, профессор!
