Адель Гельт Группа эксперимента

Глава 1. Сие узилище.

– Вечер в хату, бродяги!Сборник «Примеры уголовной лексики»,

Издательство «Юный Коммунар», Москва, 1989

Страшно лязгнула дверь, еще страшнее проскрежетали запоры: я остался внутри камеры.

В том, что это именно камера, а не какое-нибудь другое помещение, я был уже твердо уверен – нюхом чуял, несмотря на полностью блокированные эфирные каналы.

Воцарилась темнота – не крепкие такие сумерки, под покровом которых можно было рассмотреть хотя бы контуры мебели и границы комнаты, а самая настоящая, без единого изъятия, тьма.

– Привет, сосед, – сообщили мне из этой тьмы. Фраза прозвучала на хорошем таком британском – именно на хорошем, это ведь единственный в мире язык, качество владения каковым можно оценить буквально с двух слов!

– Здравствуйте, – осторожно ответил я на том же языке.

– Проходи, – в голосе послышалась явственная ирония, – присаживайся. Чаю хочешь?

– А пожалуй, что и хочу, – решил я вслух. – Кстати, смешная шутка.

– Какие уж тут шутки, – проворчал голос-из-темноты. – Тюрьма, все по-серьезному… Чуть погоди, просветлеет.

И стал свет по слову его… Лучше бы он – свет – не становился.

Так бывает, пусть и редко – блаженное неведение переносится сознанием куда лучше, чем страшное знание. Сейчас оказалось именно так.

Знаете, мир удивителен. Таков он не только сам по себе, но и благодаря чудесному многообразию живых существ, населяющих нашу планету.

К людям это относится не в меньшей степени: уж на что я – человек образованный, и то не смог бы назвать уверенно и половины человеческих подвидов – как принято говорить в Союзе, национальностей. Даже назвать, понимаете? Для того чтобы понять, о чем идет речь, достаточно вспомнить историю моего знакомства с пугающего облика старшим майором!

Сейчас мне было точно известно одно: некоторые виды живых существ телом выглядят почти так, как хомо сапиенс, ходят на задних конечностях, имеют почти человеческие черты лица и даже издают нечто похожее на звуки нормальной речи… Но это – не люди.

Может быть, когда-то были и деградировали, может – пока не развились окончательно и не обрели понятный нам разум. Еще это могут быть специально созданные химеры, навроде калифорнийской двухголовой коровы… Только – почти люди.

Как бы то ни было, таких обитателей мира сего объединяет особенная любовь к хомо сапиенс. Проще говоря, сто процентов похожей на человека разумного нелюди непременно пробавляется рационом из людей. Да, то самое, запретное в Атлантике слово на букву «Л» – «Людоеды».

К человекоподобным жителям Гималаев это утверждение относится в полной мере, а передо мной сейчас, в неверном свете тусклой лампочки, посреди сырых бетонных стен и скудной обстановки, оказался именно йети… Даром, что густая и косматая шкура его явственно отливала зеленью.

Я отступил на шаг, еще на один, и сделал бы так снова, но увы – проходить сквозь бетон я не умел и в полной своей силе, не мог этого и в состоянии, эфирных сил лишенном.

– Не бойся, друг, – снова заговорил неразумный гоминид. – Видишь, я сижу на одном месте, не подхожу. Присядь и ты. Койка – сразу слева от тебя.

– И не думал бояться, – солгал я дрожащим голосом. – Просто свет… Резко, внезапно!

Попытался сохранить достоинство – насколько это вообще было возможно на подгибающихся ногах и с поджатым в ужасе хвостом… Сделал шаг влево и аккуратно умостился поверх обещанной койки.

Вновь посмотрел на зеленоватого йети – тот, как и обещал, сидел почти неподвижно, во всяком случае – на своей койке, приклепанной цепями к стене прямо напротив моей.

– Выдыхай, друг, – предложил страшный сосед.

Я выдохнул, и тут меня, что называется, накрыло.

В роду моем, древнем и славном, никогда не было берсерков.

Понимаете, это только современные визио-постановки и графические новеллы представляют берсерков славными воинами, не ведающими боли, страха и усталости, идущими в безнадежный бой в одной только рубахе и портах, сражающихся израненными до того момента, пока последние силы не оставят могучий организм вместе с кровью…

Реальность несколько менее приглядна. Берсерк, как правило – эпилептик, или, как говорили во времена славных викингов, человек, страдающий падучей.

Такой человек глуп, поскольку его никто и ничему не учит – зачем тратить силы и время, если мальчик все равно или не вырастет, или не сможет идти в бой?

Еще берсерк ничего не умеет – по той же причине, что и не знает.

Понятно, что такого вот жителя никто не любит, все шпыняют и гонят.

Потому и растет он нелюдимым и людьми непонятым. Знаменитая песенная фраза «он был берсерк, дурак и вор» – она ведь взялась не на пустом месте, это – подлинная народная мудрость веков!

В роду нашем падучих дураков не было, а если и были, то я – точно не таков, ни в одном из смыслов… Однако прямо сейчас внутри моей почти заблокированной ментальной сферы, родилась и окрепла ярость иной, не дурацкой, природы.

Я стал, с одной стороны, холоден и спокоен, с другой – смел и бесшабашен. Два этих, почти полярных, состояния удивительным образом дополнили друг друга, и стало вот как: я успокоился, улыбнулся, заговорил.

– Меня зовут Лодур Амлетссон, – начал я, смело глядя в глаза чудовища. – Мне пятьдесят один год, я – доктор эфирной физики и профессор Королевского университета города Вотерфорд. Здесь оказался… Пока не знаю, почему, но – видимо – по обвинению в научном шпионаже.

– Теперь понятно, почему моя шутка оказалась к месту, – широко улыбнулся сосед. – Не та, которая про чай, горячего-то мы сейчас напьемся…

– Вы ведь местный, да? – совсем осмелел я. – Просто очень хорошо говорите на бритише… Решили подшутить над арестантом? А что, признаю, идея отличная. Йети – уже страшно, йети, говорящий по-английски – страшно вдвойне…

– Вы зато не местный, да, – проворчало чудовище, будто несколько задетое моими словами. – Я не… Или нет, давайте так.

Снежный человек слегка приосанился, посмотрел на меня внимательно и изрек нечто наподобие той речи, которой представился я сам.

– Меня зовут Петр. Петр Большов-Муззин, – длинно сообщил йети. – Мне четыреста семнадцать лет, и я работаю доцентом кафедры романо-германской филологии Казанского Государственного Университета. Специализируюсь на британском языке… И обучении британскому языку.

– То есть, Вы – преподаватель и переводчик? – перебил я, нарочно обозначив некоторую дистанцию: общаться на «ты», почти запанибрата, мне отчего-то не хотелось. – Я знаю одного советского переводчика, ее фамилия Стогова.

«Профессор, что Вы такое несете?» – удивился я сам себе. «Вас тут прямо сейчас или сожрут, или прилично покусают, а Вы юродствуете…»

– Анечка – хорошая, – снова улыбнулся назвавшийся Петром. – Молодая, едва разменяла вторую сотню лет, но уже очень перспективная, да. Работает с иностранцами на Советском Севере… Верно, здесь Вы с ней и познакомились?

Чудовище перешло на более вежливую форму общения, и это меня немного обрадовало. В самом деле, не станешь же говорить «Вы» человеку, которого собираешься съесть?

Кроме того, я отчетливо услышал «здесь» вместо ожидаемого «там» – значит, после ареста меня увезли не так, чтобы очень далеко от Проекта… Это радовало тоже, пусть и непонятно пока было, чем именно.

Язык мой – враг мой. Это я понял еще в детстве, и продолжал убеждаться в верности этой максимы с каждым новым днем своей жизни, даже и взрослой. Следующий вопрос задавать не стоило – но подвело любопытство мое неуемное, дополненное научным методом познания мира.

– Скажите, Петр, – перешел я на советский язык – уже почти не примитивный в моем исполнении, – вернее, развейте мое заблуждение. Ваш вид, он…

– Не йети, – очень спокойно ответил сокамерник. – Да, я знаю, что сильно похож, и вся семья моя, и весь мой народ. Однако, сама национальность называется иначе – «голуб-яван», вот как.

– А с теми, которые… – вновь принялся нарываться на грубость некий профессор.

– С волосатыми ограми Гималаев мы даже не родственники… Даже не дальние, – уточнил не-йети. – И происхождения иного, и обитаем в других местах. Советский Памир… Он – как человеческий заповедник, там сохранилось самых разных народов чуть ли не больше, чем обитает во всем остальном мире. Например, дэв-чесу…

– Этих я знаю, – обрадовался я. – Вернее, этого. С непривычки пугает, да.

– Как и любой реликтовый человек, – пожал плечами Большов-Муззин. – Хорошо, что в СССР полностью изжит видизм… Как явление, буквально, изжит. В старые-то времена, еще dobeztsaria, бывало всякое… И хомопарки, и бесчеловечные эксперименты, и даже крестовые походы!

Все-таки, мой советский еще так несовершенен! Важное слово, уточняющее то, какие именно старые времена имелись в виду, я так и не понял. Еще и записать, чтобы уточнить позже, было некуда.

– Ну как, вы все еще меня боитесь? – ехидно подмигнул вовсе-не-йети. – Будем и дальше сидеть каждый в своем углу?

– И вовсе нет, – несколько самонадеянно заявил я. – Тем более, кто-то обещал мне чай… Я бы выпил, а то столько времени босиком, да и тут несколько сыровато, и эфира я вовсе не ощущаю – не ровен час, простужусь!

– Да, это было бы совсем лишним, – согласился советский филолог.

Тут я обратил внимание на одну деталь, которой отличались наши с Петром половины камеры: у его койки, в отличие от моей, стояло нечто вроде тумбочки, сооруженной из старого деревянного ящика. Кроме того, имелась штука невиданная, тем более, в подобных обстоятельствах: полностью электрическая розетка, невысоко закрепленная на стене.

– Здесь совсем нельзя колдовать, – пожал плечами филолог, проследив направление моего взгляда. – Поэтому и лампочка электрическая, и источник энергии…

– А я все думал, как Вы будете кипятить воду, – поделился я. – Теперь понятно, раз электричество…

В тумбе, бывшей в девичестве ящиком, нашлось много чего.

Две стеклянные емкости, каждая – объемом в литр или около того.

Толстенькая бумажная пачка, украшенная надписью «чай».

И, наконец, монструозного вида электрический прибор, будто бы собранный из проволоки и стальных лезвий – такими бреют подбородки те народы людей, что любят гладкую кожу лица.

– Вода в кране, – сообщил Большов-Муззин. – Наполняйте сосуды, я пока приготовлю kipyatilnick и чай.

– Извините, не могу, – я показал руки, по-прежнему скованные перед грудью сразу двумя парами наручников.

– А, это. Это не беда, – обнадежил меня сокамерник. – Сейчас.

К стальному листу двери голуб-яван переместился одним движением: вот он сидел на своей койке, и вот – уже колотил в дверь увесистым кулаком.

– Начальник! – удары перемежались криками. – Эй, начальник!

– Кому шумим? – донеслось, наконец, из-за двери.

– У меня тут новенький! Закован! Браслеты сними!

– Так, – послышался другой голос, куда более громкий и властный. – Оба встали лицом к стене!

Погас свет, лязгнула дверь.

Меня развернули невидимые руки: правильно, руки-то скованы спереди…

От обеих пар наручников меня избавили столь стремительно, что я даже задался вопросом – а нельзя ли было сделать это раньше?

Дверь громыхнула еще раз, свет зажегся.

– Да, так намного удобнее, – согласился я, уже подставляя первую из выданных мне емкостей под тоненькую струйку воды. – Кстати, спасибо.

– Bylo by za chto, – откликнулся мохнатый филолог. – С ошейником, извините, помочь не смогу… Эти не снимут, ломать не советую.

– Отчего же не сломать? – выразил сомнение профессор, уже несущий в сторону тумбочки два сосуда, наполненных водой. – Ошейник не выглядит и не ощущается сколько-нибудь крепким… – Я уже успел дотронуться до аксессуара. – Даже не сыромятная кожа, так, тряпка, пусть и плотная…

– Да, а поверх тряпки – руны! – оппонировал Большов-Муззин, ловко перехватывая у меня наши будущие, как я понял, чашки. – Попытка снять ошейник, не отключив цепочку… В общем, я не думаю, что Ваш, профессор, подвид, умеет жить и активно действовать совсем без головы.

– Ого, – согласился я, не став больше трогать ошейник – на всякий случай.

Пили чай, мой сосед – сразу, я – чуть погодя. Пришлось немного подождать: лакать крутой кипяток и невкусно, и не очень полезно для здоровья… Благо, широкая горловина сосуда вполне позволяла пить чай именно так, как я привык.

Наконец, напиток кончился, угроза немедленной простуды отступила, и я решил: пора основательно поговорить. Не то, чтобы я всерьез надеялся разобраться в ситуации собственным умом, однако… Незнание и непонимание казались мне сейчас чем-то самым страшным, даже хуже, чем ограничение свободы, агрессивное поведение государственных полицейских и опасный ошейник, застегнутый на моей единственной шее.

Я собрался с духом и мыслями.

– У меня есть вопросы, – почти пожаловался я филологу. – Начну, пожалуй, с самых очевидных, – сделал паузу. – Можно?

Собеседник взглянул на меня ободряюще. Взгляд этот я принял за согласие.

– Скажите, Петр – если знаете сами – где это мы?

– Zashli s kozyrei? – непонятно усмехнулся мохнатый доцент. – Знать бы… Догадками – поделюсь.

– Сделайте любезность, – я весь обратился в слух.

– Это, как видите, тюрьма, – начал с самого простого тот, кого спросили о самом сложном. – Расположена она где-то не очень далеко от города Мурманск – слышали о таком? Хотя да, конечно – слышали!

Я кивнул с интресом, собеседник продолжил.

– Или, по крайней мере, на той же широте… – уточнил доцент. – Природные особенности подвида, знаете ли – я довольно точно ориентируюсь по магнитному склонению, и никакие блокираторы эфира тут не помеха.

Надеюсь, в ответном моем вздохе было больше восхищения, чем зависти: мне и самому не помешала бы такая замечательная способность!

– Тюрьма… Не совсем обычная. Мне, видите ли, немного знаком современный быт-за-решеткой – со слов самого младшего из правнуков, но знаком, – неожиданно признался мой сокамерник. – Было время, был он беден и довольно глуп… Впрочем, сейчас не об этом.

Я кивнул вновь, на этот раз – несколько ошарашено. Правнук-уголовник в семье работника науки… С новым моим пониманием советских реалий это вязалось примерно никак.

– Так вот, опираясь на чужое знание и собственный, вполне совершенный, логический аппарат, – продолжил Большов-Муззин про интересное, – могу утверждать: это – очень странная тюрьма. Начнем с того, что тюремные порядки – а они одинаковы по всему Союзу – здесь не соблюдаются, а, скорее, имитируются… Поведение конвойных, надзирателей, бытовые условия и удобства, почти полное отсутствие контроля в камерах и коридорах, в конце концов!

– Я не разбираюсь в материях столь высоких, – сострил я просто для того, чтобы что-нибудь, да сказать, – но Вам, товарищ, предпочту поверить. Странная – значит, странная.

– Ну и, конечно… Я, например, до сих пор не знаю, за что меня ввергли в сие узилище… Вы ведь тоже только догадываетесь?

– Именно, – согласился я, и тут же спросил: – Давно ли Вы здесь?

– Седьмой день, – поделился сокамерник. – Взяли на улице, привели, заперли, иногда выводят – одного – погулять во дворик. Ни обвинения, ни допросов, ни даже тюремной робы какой… И никакого понимания происходящего! Я уже не говорю о том, что все это прямо противоречит советскому праву – я когда-то переводил наши законы на британский язык, и уж уголовный-то кодекс помню наизусть… Как и процессуальный, и еще некоторые, не менее важные!

– Не боитесь так откровенно? – появилось у меня робкое, еще не оформленное, подозрение, но делиться тем я пока не торопился: не хотелось выходить на прямой конфликт с человеком, только масса которого явно превышала мою втрое.

– Тут нечего бояться, – как-то излишне торопливо ответил сокамерник. – Камера плотно накрыта противоэфирным полем: ни прослушать нас, ни подсмотреть за нами местные надзиратели не могут по причинам чисто физическим! Электрические же приборы, вернее, их оконечные устройства, были бы слишком заметны…

Разговор наш прервался внезапно, но вполне – мной – ожидаемо.

Погас свет, в дверь громко постучали, на этот раз – снаружи.

– Лицом к стене! Амлетссон, на допрос!

Глава 2. Допрос.

«Самгин обогнал десятка три арестантов, окружённых тюремным конвоем с обнажёнными саблями, один из арестантов, маленький, шёл на костылях, точно на ходулях»

Максим Горький, «Жизнь Клима Самгина»

Я не сказал этого Большову-Муззину сразу, не сообщил и после – сначала был напуган, сбит с толку и просто не подумал, потом не видел Петра перед собой – к тому времени меня уже увели на допрос.

Между тем, стоило тюремщикам снять с меня браслеты, вторая пара которых, напомню, нужна была для блокировки моих способностей…

Или нет, лучше – по порядку, и, как мы это любим, не без погружения в историю, древнюю и волшебную.

О том, что люди моего народа до крайности похожи на собак разных северных пород, вы уже знаете.

То, что мы иногда ведем себя точно как собаки, пусть и делаем это, в основном, в шутку – вам известно тоже.

То ли из-за внешнего вида и поведения некоего среднего псоглавца, то ли еще по какой причине, всю известную историю моего народа люди ограниченные и агрессивные относятся к нам именно как к собакам… Например, постоянно норовят нацепить на нас ошейники!

В те далекие времена, когда теоретическая магия, магическое сопротивление сред и материалов и другие волшебные дисциплины были слабо развиты или неизвестны вовсе, мой народ – как и многие другие, выжившие в темные века – наловчился управляться с эфиром не при помощи цифр, рун или формул, но прямым воздействием на уровне концепций, понятий и идей.

Всякий ошейник стоит воспринимать как концепцию функции и подобия. Так вышло, что века специальных практик, коими задавался почти каждый сильный волшебник о песьей голове, привели к интересному результату.

В общем, концепция ошейника не действует до конца ни на одного кинокефала. Раз не работает сама концепция – сложно применять и любую магию, на той основанную, но это подробно описано в школьных учебниках физики – во введении в эфирную механику, и вы эти главы, конечно, читали в школе.

Из этого прямо следует: воздействие конструктов и даже рун – тех самых, объединенных в опасную цепочку и внедренных в ткань обидного аксессуара, можно побороть – и сделать это не то, чтобы очень сложно.

Именно этим полезным делом я и пообещал себе заняться – сразу же после того, как от меня отстанут и болтливый сокамерник, и суровые конвоиры, и даже невидимый пока, но ожидаемый, специалист по допросам.

И заодно – все остальные люди, могущие встретиться профессору Амлетссону в самое ближайшее время.

Например, займусь всем этим ночью – если, конечно, переживания и усталость не заставят меня спать без задних лап.

Можно было бы и пораньше, и даже прямо сейчас, но что-то – например, забота о сохранности обвитой ошейником выи – заставляло промедлить. Такому важному делу нужно было уделить все мое внимание без остатка – стало быть, не стоило отвлекаться на прогулки, беседы и допросы.

Между тем, меня вывели из камеры и закрыли за мной дверь.

После, ни разу не ударив, не обозвав дурным словом и даже не надев больше наручников, двое конвоиров повели арестанта – меня – куда-то вдаль, по длинному коридору, совсем одинаковому по всей своей длине.

То, что надзиратели меня не стали ни бить, ни ругать, было хорошо.

То, что мне не предложили обуться – скорее, плохо. Впрочем, замечательные мои ботинки все равно потерялись во время ареста, другой же подходящей обуви рядом не оказалось, и я пошел прямо так, босиком: благо, пол был холодным, но ровным.

Шли небыстро, растянувшись: сначала один мой охранник – или конвоир, потом я сам. Второй надзиратель замыкал движение, и я буквально загривком ощущал его неослабевающее и какое-то нехорошее внимание. Еще неспешное наше движение позволяло мне делать сразу три вещи, кроме, собственно, ходьбы: слушать, смотреть, предполагать.

Уж не знаю, с какой целью сокамерник сообщил мне о странностях нашего – надеюсь, временного – узилища… Возможно, с целью poteretsya ob doverie, то есть – как можно сильнее расположить меня к своей персоне.

Однако странности теперь уже замечал и я сам.

Благо, отвлекающих внимание факторов наблюдалось немного: коридор оказался весь собран из солидного вида ничем не крашеных бетонных плит – они составляли набор стен, пола и потолка.

Во-первых, мои конвоиры – их, напомню, было двое – оказались вооружены, один – огнестрельным пистолетом, второй – жезлом какой-то стандартной на вид модели. И пистолет, и жезл, висели на ремнях – каждый в открытой кобуре.

Даже человеку, плохо знающему тюремные порядки – например, мне – известно, что надзиратель никогда не вооружен смертельным оружием, ведь арестанты могут и обязательно попытаются таковым завладеть и устроить тюремный бунт!

Во-вторых, шли мы не то, чтобы очень долго – я и тут успевал считать шаги, и дошел до тысячи… Но вот что странно!

За все это время в пустом и прямом коридоре нам не встретилось больше ни одной двери! Или, что менее вероятно, кто-то потратил массу усилий и эфирных сил на то, чтобы качественно эти двери скрыть – например, создав вечную иллюзию. Если глаза меня не обманули, а я в том был почти уверен – за тянущимися мимо стенами не скрывалось больше ни одного помещения! То есть, ни камер, ни кладовок, ни, хотя бы, караульной комнаты. А ведь заключенных положено еще кормить, лечить, в некоторых случаях – давать им работу. Мы, в конце концов, находимся в Советском Союзе! Тот знаменит своим Gulag, где людей заставляют работать до кровавого пота…

В-третьих, в этой странной тюрьме почти ничем не пахло, не слышно было и звуков.

Исключением были сомнительный аромат нехорошо стиранной униформы охранников и другие обычные запахи, исходившие только от самих конвоиров, да вони сырого бетона – это если говорить об обонянии. Слух же и вовсе ловил только звуки наших шагов и шумноватое дыхание старшего из надзирателей.

Возможно, пытливый ум мой обнаружил бы и четвертую странность, и пятую, и следующие по порядку, но не получилось – мы, наконец, пришли.

Даже лязг разных дверей в этой необычной тюрьме звучал странно: громко и совершенно одинаково, будто кто-то на миг запускал нужную звуковую запись.

Так вышло и с той дверью, что отделяла долгий и бессмысленный коридор от третьего – считая камеру – помещения, увиденного мной в этом… Наверное, здании.

– Арестованный доставлен для допроса! – возгласил один из моих конвоиров, войдя прежде меня в новую дверь. Фамилия моя, при этом, названа не была.

– Введите! – потребовал суровый голос, сильно напомнивший мне один из слышанных ранее – во дворе тюрьмы.

Никто меня не ввел, не втащил в дверной проем и даже не толкнул побудительно: вошел я совершенно сам.

Новое помещение от камеры, в каковую я был водворен ранее, отличалось не сильно: имело те же линейные размеры, бетон в качестве материала пола, потолка и стен, даже лампочка висела точно такая же, как в покинутой мной камере. Единственно только, в этом помещении не оказалось Большова-Муззина, а еще – коек и санитарного блока.

Будто в качестве компенсации, здесь были стол и два стула: один – большой, и, наверное, удобный, стоял позади стола, второй, даже на вид жесткий и крепкий, был привинчен к полу прямо посередине комнаты.

Мне не дали усесться самостоятельно, но усадили – я не сопротивлялся – на тот, второй, стул, руки сковали за спиной и прицепили к чему-то – может, нарочитому крюку, вбитому в тыльную сторону прочной спинки стула.

За столом, прямо напротив меня, восседал человек – самой что ни на есть базовой породы, хомо сапиенс сапиенс, без субвидовой приставки, и, как мне сообщил уже нюх, даже малой примеси иных народов и рас.

Он оказался одет странно. Я бы назвал это парадной версией той же формы, что носили другие служащие тюрьмы. Лицом – строг и суров, прической – сед и коротко, но с претензией, стрижен. На столе перед человеком я увидел архаичного вида эфирную лампу, направленную сейчас в мою сторону, но выключенную – видимо, до поры.

– Оставьте нас, – скучным голосом и отчего-то по-британски потребовал человек в парадной форме.

Эта несчастная дверь опять лязгнула, и снова совершенно так же, как до того! Я дернулся и повернул рефлекторно голову в ту сторону… Впрочем, долго отвлекаться мне не дали.

– Ну что, Амлетссон, – начал оставшийся в помещении, не глядя, отчего-то, мне в глаза, – допрыгался?

– Не возьму в толк, о чем это Вы, – я решил: раз со мной не здороваются, не буду вежлив и я сам. – Кстати, разве Вы не должны мне сейчас представиться и… Не знаю, например, сообщить о моих правах? Завести протокол?