Жанна Адам Чудный сборник

Вдох-выдох

Елена Шатравка

– Да сколько же можно! Неужели миру мало?! Он и так забрал мою маму. Чего миру еще надо от меня? – шмыгая носом, шептала пятилетняя Алёна снова и снова.

Девочка свернулась калачиком на кровати. Глаза закрыты, но это не останавливало слезы, которые текли ручьями по щекам. Алёна громко дышала, рот приоткрыт, тело дрожало. Понемногу она начала натягивать одеяло, чтобы согреться, а заодно и спрятаться от проблем, от жизни, от боли.

Неожиданно где-то вдалеке послышался плач ребенка. Сначала Алёна замерла, потом сказала раздраженно:

– Только слез другого мне сейчас не хватало!

Плач, как назло, продолжался.

– Не хочу! Устала! Не могу!

Плач не утихал. Наконец она глубоко вздохнула и крикнула в сторону рева:

– Да иду я, иду! Все хорошо! Все хорошо! Сейчас приду!

Алёна скинула одеяло, еще минуты две сидела на кровати, покачиваясь. Затем вытерла слезы тыльной стороной ладони и устало вздохнула. Потом встала.

Маленькая девочка выпрямилась и… превратилась в тридцатитрехлетнюю женщину: психолога, жену, маму двоих детей (дочке год, сыну четыре с половиной).

Позавчера у Лены умерла мама. Вчера были похороны, а сегодня ее сбил с ног дурацкий звонок из института:

– Добрый день, Елена! К сожалению, у нас в этом году не набралась группа на отделение по специальности «Психология».

Еще в августе она сдала вступительные экзамены в институт и успокоилась, что с первого октября начнется учеба, а тут эта неожиданная новость. Значит, нужно снова срочно искать институт, сдавать экзамены, чтобы не потерять год. Для нее это важно. Это то, что было запланировано еще до смерти мамы: пойти учиться в государственный институт на второе высшее.

Женщина идет успокаивать свою годовалую дочь, а внутри звучит монолог:

– Мама умерла, с этим я уже ничего не поделаю. Но мое право и выбор идти в институт я тебе, мир, не отдам. Мой ход. Так… Дышу глубоко: вдох-выдох, вдох-выдох! Мне еще нужны силы и ясный ум, чтобы решить задачу с институтом. Горевать буду потом.

Лена открыла дверь в комнату и увидела на кровати плачущую девочку. Видимо, малышка проснулась и испугалась, не увидев рядом мамы.

Снова вдох-выдох, вдох-выдох. Напряженность в теле сменяется расслаблением, плечи опускаются, челюсть разжимается.

– Институт подождет немного. Сейчас важнее дочь, – снова вздохнув, подумала она, – всему свое время.

Лена взяла на руки дочь, вытерла слезы.

– Все будет хорошо, моя родная. Я тебя очень люблю. Мама рядом. Слышишь, твоя мама рядом, – шептала она, покачиваясь из стороны в сторону. – Все будет хорошо, мы справимся.

Через пару часов после этого Лена снова надела скафандр бесчувствия. Нужны были холодный ум и силы, чтобы сделать все возможное для поступления в институт.

Шагов было много:

• возврат денег и документов из прежнего института,

• поиск нового вуза и поездка туда на следующий день для сдачи вступительного экзамена,

• написание эссе и заполнение тестов в одном кабинете с четырехлетним сыном. (Лена купила ему лего перед походом в институт.)

Шаг за шагом к цели.

– Ура! Я поступила! Я это сделала! Мы это сделали! Какое счастье, что я не одна, что мы все вместе! Спасибо, что вы рядом со мной, спасибо тем людям, кто помогал в этом пути.

Лена радостно обнимала мужа, папу, детей.

А про себя с грустью подумала:

– Как же жаль, что мамы нет рядом, она бы точно сейчас за меня порадовалась!

Каждый раз поражаешься, насколько жизнь многогранна, как в ней сплетаются смерть, боль, злость, радость, счастье и любовь.

Налог на право быть собой

Ирина Волкова

Каких только налогов не бывает: Пётр Первый вводил налог на бороды, в Германии и Литве платят налог на дождь, а в Испании и Италии есть налог на солнце и тень.

Я же заплатила отчисление за право быть собой, причем уже три раза…

– Так ты «тарелочница»? Поела и ушла. Продолжения не будет? – презрительно спросил он.

– Называй меня как хочешь, хоть «вилочницей», хоть «ложечницей». Куда тебе деньги перевести за чашку кофе и салат? – нервно бросила я.

Как же это у других женщин выходит: и подарки, и цветы, и украшения с бриллиантами от мужчин получают, а меня даже за пучок зелени с тремя черри на первом свидании обозвали? Ладно, гештальт закрыт. Такая встреча даже вымытой головы не стоит! Значит, это не мой человек, раз не смог заплатить за обед – минимальный налог на общение с женщиной. Как говорится, что ни делается – к лучшему, иду дальше… Но внутри все же сидит червячок: что же со мной не так?

Мама повесилась в мои двенадцать лет; отец сильно пил, и мы частенько вместе с младшими сестрами ходили искали его по компаниям. На похороны меня не взяли, а ведь я была сильно привязана к матери, буквально держалась за ее юбку.

В детстве у меня выявили сильное косоглазие, и я ходила в очках с заклеенной линзой, чтобы заставить слабый глаз лучше работать. Поговорку «У кого четыре глаза, тот похож на водолаза» я слышала в свой адрес довольно часто. Каждый месяц я приходила к врачу, и мне капали капли для проверки глазного дна и прогресса «ленивого глаза»; тогда все расплывалось в мутную картинку, мир слезился, растекался, и я могла идти по улице, только крепко вцепившись в мамину руку. А она, как опытный поводырь, предупреждала меня о ямках, кочках или бордюрах.

Когда ее не стало, то не стало и моего проводника; в моем внутреннем мире будто выключили свет, уши заткнули берушами, рот заклеили пластырем. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Живу на автопилоте темной-темной ночью в темном-темном доме, в темной-темной комнате, и радоваться уже нечему: дальше всё только страшнее…

Отец ушел в мир иной в мои двадцать. Хорошо, что я была уже совершеннолетней и почти успела получить высшее образование. Все эти восемь лет после смерти мамы с нами жила бабушка, которая постоянно нас обвиняла то в смерти матери («Вот вы плохо себя вели, маме не помогали, поэтому она и умерла…»), то в том, что отец не женился второй раз, потому что мы с сестрами – «прицеп» («Кто ж с таким “довеском” возьмет его в мужья?!»).

Как говорится, чувство вины – это намордник, который надевают только на тех, кто не кусается.

Мне казалось, что я с этим намордником буквально срослась, и стоит дернуть меня за поводок – я тут же стану легкоуправляемой послушной собачкой.

У меня на руках остались две младшие несовершеннолетние сестры, так что переживать свой стресс от потери родителей было некогда: я все-таки старшая. Я – большая, а они – маленькие. Когда пришли из службы опеки и родственники собрались на семейный совет, то все пальцы тетушек и дядюшек услужливо показали на меня: «Ну вот она пусть и берет на себя опекунство, она же их старшая сестра!»

Ну конечно, как я могу по-другому?! Передо мной даже выбора не стояло, я же не могла отдать своих родных сестер в интернат или детдом, которым всегда пугала меня бабушка: «Не будешь слушаться – сдам тебя в детский дом!» Иначе я потом всю жизнь винила бы себя.

Три месяца хождения по медкомиссиям, официальное устройство на работу, и я на пятом курсе института стала законным опекуном своих сестер. Мама-папа-сестра в одном флаконе – такой внутренний триатлон, который закалил меня. Чувствовала огромный груз ответственности: чем накормить, как одеть, где взять денег на репетиторов, в какой вуз определить, жизнь по чекам и каждая копейка на счету. «Господи, дай мне сил!..» – не раз думала я тогда…

Но Бог не мудрый Гудвин, и он не дает выпить волшебное снадобье из шипучего кваса с валерьянкой, а предлагает ситуацию, которая эту силу в тебе взрастит.

Ситуация не заставила себя долго ждать: после смерти отца сильно заболела бабушка, перестала вставать и узнавать кого-либо. Как сейчас слышу ватные слова, сказанные дядей, застрявшие в ушах: «Это ваша семья виновата в том, что бабушка в таком состоянии, вот вы с сестрами и ухаживайте». И липкое чувство вины снова обволакивает тело, намордник надет – я не могу сказать ни слова против. Конечно, как я могу бросить бабушку? Я же хорошая девочка. Она же растила нас с сестрами после смерти матери, и правильно, если я буду за ней ухаживать.

Беру на себя новую ответственность, я справлюсь. Господи, дай мне сил и терпения…

О свиданиях и романтических встречах не было речи. Вышла замуж по расчету – за парня из многодетной семьи, который умел заботиться о младших и зарабатывать деньги, вел свой бизнес. Разделила ответственность, нашла внешнюю опору, но всегда была добытчицей наравне с мужем, мы делили все траты пятьдесят на пятьдесят. Муж даже файл вел в Excel – «Black hole», куда записывал все наши расходы, а чеки складывал в большую коробку из-под обуви.

Когда ушла в первый декрет, он перестал давать мне деньги. Все мои уговоры натыкались на стену обвинений: «Ты же сама деньги не зарабатываешь, сидишь в декретном отпуске, а мои деньги при мне целее будут. Всё, что надо из продуктов, я тебе куплю – пиши список». В итоге на свои дни рождения я получала б/у компьютер или чайник, которые были куплены в дом на его деньги. Мне торжественно сообщалось, что дарят мне «шубу с барского плеча», так как покупать цветы – это бросать деньги на ветер, все равно они скоро окажутся в помойном ведре. Я бы, может, и хотела собрать вещи и уйти после такого жить к маме, но мамы не было, и идти было некуда… Так мы прожили пятнадцать лет, но, в конце концов, поняли, что, кроме ипотеки и двух прекрасных детей, нас уже ничего не связывает.

После развода муж уехал жить за границу, а мне очень помогла «генеральная репетиция» с младшими сестрами, которых я воспитывала как своих детей. Она дала сил не сойти с ума, не слечь на койку в какой-нибудь палате № 6, а воспитывать детей, строить свой бизнес (я открыла свою языковую студию «Счастливая Сова»), заниматься спортом, саморазвиваться и радоваться жизни. Искать теперь уже внутреннюю опору, внутренний стержень. И не забывать поглядывать на мужчин…

В Николая я влюбилась почти сразу, как только увидела его на волейболе: спортивный, подтянутый красавец, да еще учился со мной в одной школе. «Вот человек с моей полки», – подумала я, и «мое сердце asta la vista, мое сердце замерло». Понеслось: поездки в Москву, в Питер, в Нижний Новгород, прогулки, разговоры о том, как он любит детей и хотел бы, чтоб дочери от первого брака жили с ним. Вот я уже, довольная, показываю ему тест с двумя полосками и в ответ слышу: «Мне твой ребенок не нужен. Делай аборт!»

Меня точно окатывает ушат холодной воды. Я застываю, как букашка в янтаре, мне трудно дышать, тяжело что-то сказать…

Потом был звонок его мамы: «Ну какие дети в сорок два года? У тебя уже есть двое разнополых детей. Коля не сможет вас содержать, у него и так трое детей от первого брака. Потом у тебя же бизнес, своя языковая студия. Как ты будешь не спать ночами, кормить грудью, да еще и работать?! Это очень тяжело! Не ломайся, делай операцию. Я сама делала в юности несколько раз, а ты что, из другого теста?»

На аборт я пошла сама, в слезах и полной растерянности, хотя Николай обещал быть рядом, но его срочно вызвали на работу. В коридоре было две очереди: одна на постановку на учет, практически полностью состоящая из гостей из ближнего зарубежья, которые пестрой птичьей стайкой щебетали о своем, и вторая очередь из одной рыдающей русской девушки, которая ждала прерывания беременности.

Врач критически посмотрела на мои анализы, УЗИ и строго сказала: «Слишком низкое предлежание плаценты. Если делать операцию, то, боюсь, будет сильное кровотечение, и мы можем вас не спасти. Потом вам же сорок два года – не валяйте дурака, вставайте на учет и рожайте здорового ребенка! У вас фигура как раз то, что надо для родов – широкий внутренний таз». С этим благословением, совпадающим с моей женской природой и внутренним голосом, я слезла с кресла и пошла в веселую очередь вместе с таджичками вставать на учет в консультацию. Господи, дай мне сил…

После больницы решила побродить по городу, подумать, как сказать Николаю и его маме, что аборт я не сделала. Когда ходишь, то лучше думается, так как мысли синхронизируются с шагами – тогда и рождается какой-нибудь определенный план. По дороге купила арбуз, чтобы отметить первый день рождения пузожителя, которого чуть не потеряла несколько часов назад.

После разговора с Николаем в отношениях наступили игнор и отчуждение, обида, что я сделала все по-своему. Я чувствовала безмерную вину, но внутренний голос говорил, что я все делаю правильно. Это подтверждали и обстоятельства жизни: приданое для малышки возникало из ниоткуда. Кроватку и коляску отдала младшая сестра, друзья привезли стульчик и ванночку, одежды надарили столько, что я сама делилась ею с другими мамочками. Оставалось купить только памперсы и соску.

Наступила размеренная осень. Я все пыталась куда-то бежать: то старших детей надо собрать в школу, то в языковой студии решить вопросы по бизнесу, то в магазин за продуктами сходить. Но что-то мне мешало, и я вспоминала: «Стоп! Я же в конце сентября должна родить». И я переходила на медленный шаг, дышала глубже, молчала и прислушивалась к толчкам внутри меня.

В мой день рождения сидели с друзьями за столом, много смеялись, веселились, пили безалкогольное пиво с байкальским омулем, пересматривали фотографии с летних отпусков. Вдруг у меня начались схватки – пора ехать в роддом, пора за главным подарком к своему сорок третьему дню рождения! Как говорится, если Бог дарит тебе дочь, то он делает тебе комплимент, подтверждает, что ты достойна повторения.

Приехала в роддом с тяжелыми схватками, но в легком настроении. Охранник сказал, что, чтобы попасть в приемный покой, надо обойти здание вокруг, и попросил меня передать ключи своему сменщику. Я покатила свою сумку на колесах, позвякивая ключами и параллельно считая участившиеся схватки. Мой подарок уже был на подходе, служба доставки работала исправно: ребенок продвигался по родовым путям. Праздник продолжался!

Помню, перед тем как родить старшего сына, в предродовой палате, где роженицы стонали от боли, я начала надувать шарики, украшать скучный больничный интерьер. На вопрос врача: «Что вы делаете?» – сказала, что готовлюсь к дню рождения сына. Мне потом даже в родовую разрешили взять оранжевый шарик, и родила я на рассвете, глядя на огненный шар восходящего солнца, бликами отражающегося в надувном шарике, заготовленном для первенца.

…В приемном покое меня встретила заспанная медсестра, сначала не хотела вызывать врача, ворчала, думала, что у меня ложные схватки. «Уж больно ты веселая! Если б такие частые схватки были, то ты бы не улыбалась, а кричала от боли». А чего мне кричать? Я с одного дня рождения на другой приехала – вот и радуюсь.

Дочку я родила для себя. Во время родов врач Сергей Александрович читал мне стихи своего тезки, Есенина.

На словах «Письма матери»: «Ты одна мне помощь и отрада / Ты одна мне несказанный свет» – я родила Верочку. И вновь прочувствовала это ни с чем не сравнимое чудо – стать матерью, да еще в сорок три года получить свой запоздалый подарок. «Моя радость, мое счастье, мой ангел! Как я рада стать твоей мамой! Добро пожаловать в наш мир!» – шептала я крохотному теплому кулечку, присосавшемуся к моей груди.

Николай приехал за нами в роддом, дал дочке свою фамилию, согласился переехать от родителей и начать жить вместе. Но только в Обнинске, о Москве он и слышать ничего не хотел. Мы с детьми переехали в Обнинск, и началась «счастливая семейная жизнь».

…Николай пришел с работы поздно, молча ел остывающий ужин. Ребенок сладко посапывал в люльке, я ногой покачивала колыбельку.

– Как у тебя дела? – прервала я тягостное молчание.

– Нормально…

– Нормально хорошо или нормально плохо?

– Нормально…

Пока я наливала чай, горькая слеза упала в чашку. Николай взял чай и ушел в зал, на диван к телевизору – зомбоящику, к которому я его очень ревновала. Ревновала я Николая и к бывшей жене, которая в последнее время очень активизировалась, и к детям от первого брака. В голове стучала фраза из песни Земфиры: «Дети, но не мои, и старые зазнобы…»

Мной овладело ощущение внутренней пустоты и потерянности. Почему? Я ведь хотела совсем другого: поддерживающих отношений, понимающего взгляда, теплых семейных вечеров, душевных разговоров, чая с любовью, а не со слезами.

Ночью меня накрыло: я начала рыдать в подушку, пока он спал как бревно, отвернувшись к стенке и плотно закутавшись в свое одеяло. Чтобы не разбудить детей, я быстро надела лосины, кроссовки, ветровку и побежала на улицу… На дворе стояла ночь, под ногами скользил гололед, ветер и пустота звенели в голове, пульс отдавался в ушах: «В этой жизни можно рассчитывать только на себя. Господи, дай мне сил, терпения и принятия…» Песня в наушниках вторила моим чувствам: «Ой-йо, ой-йо, ой-йо, никто не услышит!» Я побежала в парк – мое место силы. Сделала несколько кругов возле озера, природа обняла меня, деревья прошептали утешения, и я вернулась домой, успокоившись.

Жизнь продолжалась как в тумане, как будто я живу не свою счастливую жизнь многодетной мамы, а влачу существование несчастной измотанной женщины, которой не хочется утром открывать глаза и вставать с постели. Меня выматывали ночные кормления и укладывания малышки, я спала как конь в стойле, качая дочь. Утром старших детей собирала в школу, а сама заказывала продукты, готовила, убирала, сцеживала молоко и ехала на электричке на работу в Москву. Колеса стучали в ритме песни:

Ребенок заболел внезапно: ночью температура сорок, лающий кашель, тяжелое дыхание, хрипы, а у нас на участке даже врача не было, только медсестра. Я вызвала платного доктора из хорошей клиники. День был выходной, Николай оставался дома, а мне предстоял конференц-колл с преподавателями, пришлось отлучиться на пару часов в офис. Папа остался с ребенком ждать врача, а я убежала на созвон. Только настроила конференцию, как раздался звонок с незнакомого номера: «Здравствуйте! Я осмотрела вашу дочь, у нее бронхит, список лекарств я оставила. Ваш папа сказал, что у него нет денег. Переведите мне, пожалуйста, за осмотр». Дрожащими руками перевела нужную сумму, сумбурно довела встречу с преподавателями до логического конца и помчалась домой. Я чувствовала себя усталой и опустошенной, но надо было бежать к заболевшей Верочке.

– Ты где так долго была? Мне уйти надо. – Николай уже обувался в прихожей.

– Куда ты? В аптеку? – Сухой хлопок двери не оставил надежды.

Я взяла дочь на руки, сделала массаж, чтоб она могла прокашляться, потихоньку она заснула… и я вместе с ней. Проснулась от ее резкого кашля. Сколько мы спали? Где Николай? Позвонила ему и услышала в трубке смех, веселье, скабрезные шутки. «Ты где находишься? Я думала, что ты в аптеку за лекарствами пошел…» – «Нет, я с друзьями в боулинге, мы пиво пьем». – «Нам надо поговорить…»

Когда он пришел домой, у меня на лбу горела табличка: «Осторожно, злая собака!» Пружина вины и обиды распрямилась и ударила больно, в моем сердце не осталось ни капли любви и великодушия, чтобы простить, ни капли мудрости и терпения, чтобы поговорить спокойно. Все эти капли я выплакала в подушку. Я кричала, лила на голову Николая расплавленный свинец и горячую смолу одновременно. Высказала все, что думала: не любишь ни меня, ни ребенка, «у тебя гранитный камушек в груди», маменькин сынок, инфантильная позиция, альфонс – живешь в моей квартире за мой счет…

Он собрал вещи, сказал, что семейная жизнь – это не для него, и ушел жить к маме. Я осталась с девятимесячной дочерью, и хотя физически мне стало еще тяжелее, но морально я воспрянула духом, перестала плакать по ночам и начала разбираться в себе, пошла учиться на психолога и многое для себя наконец-то осознала.

Сложилось ощущение, что великий джазмен в белом костюме играет мелодию моей жизни. Он виртуозно импровизирует, гармонично подстраиваясь под фантазии других музыкантов и вплетая мою жизнь в судьбы других людей.

Сейчас я понимаю, что все эти ситуации были мне даны не просто так, а чтобы вынести свои уроки, стать более осознанной, задать себе вопросы: «Зачем все это? А кто я на самом деле? Куда я иду?» – и ответить на них. Стать действительно сильнее, терпимее, избавиться от унизительного чувства вины, опустошающих обид и научиться принимать себя, свои чувства, окружающих, ситуацию. Стать счастливой женщиной, подарившей жизнь троим чудесным детям, и заплатить свой налог на право быть собой не как тяжкое бремя, а как преимущество, с достоинством, любовью и благодарностью.

Господи, дай мне силы быть слабой!

Глава 2

Искусство быть собой

Хочу морщинки

Инга Ефименко

Многие из нас если не стремятся, то хотя бы мечтают о каком-то идеале: худенькое или спортивное тело, светлая или, наоборот, загорелая кожа, кудрявые или идеально прямые волосы… Но никто никогда не мечтает о морщинках. Они показывают усталость кожи, ее увядание и несвежесть. Складочки прячут, разглаживают, утягивают…

Если вдуматься, человеческая кожа чудесна. Она служит барьером, защищая организм от агрессивной окружающей среды: принимает на себя удары солнечных лучей, ветра, холодного, знойного или сырого воздуха. Она скрывает и лечит порезы, синяки и ссадины, обновляется и снова защищает. Кожа – самый большой орган человеческого тела, она во многом определяет внешность. При первом взгляде на собеседника именно по состоянию кожи мы подсознательно отмечаем его здоровье, красоту и даже безопасность. Белая кожа – признак благородства, аристократизма. Загорелая – много времени проводит на свежем воздухе или побывал в отпуске. Сухая – из-за усталости. Морщинистая выдает возраст…

В двадцать пять лет я впервые пришла к косметологу. Возможно, у меня случился какой-то психологический кризис с умным названием. И вот почему. Мама родила меня в двадцать пять, и в моей бездетной голове сидело предательское «мне уже, а я еще не». И я пошла к косметологу в надежде получить волшебную таблетку молодости. Ну, или хотя бы укол ботокса. Косметолог, вопреки законам частных клиник, принялась меня отговаривать: