Ада Огнева Острый перец для мажора

Острый перец для мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Утро под сводами Даниловского рынка всегда начиналось с особого гула. Этот звук невозможно было спутать ни с чем на свете. Железобетонные ребра гигантского купола, напоминавшего перевернутую хризантему или летающую тарелку из старой фантастики, улавливали каждый шорох и бережно разносили его по огромному залу. Дворники катили тележки с битым льдом для рыбных прилавков. Торговцы из Средней Азии с глухим стуком выставляли на натертое дерево ящики с бакинскими томатами, тугими гранатами и терпким тархуном. Воздух постепенно густел, наполняясь запахами свежего укропа, соленых сыров, сладкой халвы и перемолотого кофе.

Но в самом сердце этого шумного острова кипела совсем другая жизнь.

Наше бистро называлось коротко и без лишней скромности — «Огненный дракон». Открытая кухня площадью всего в двенадцать квадратных метров занимала угловой остров на центральной линии фудкорта. Здесь не было белоснежных скатертей, чопорных официантов в накрахмаленных воротничках и стеклянных витрин с пирожными размером с пуговицу. Зато здесь стояла она — моя главная святыня.

Турбо-горелка с принудительным наддувом ревела как сопло боевого истребителя. Когда я поворачивала латунный вентиль и нажимала педаль подачи воздуха, голубой конус пламени мгновенно перерастал в ревущий столб чистого огня. В этом пекле любая капля влаги взрывалась шипением за долю секунды.

Я повязала на голову черную хлопковую бандану, плотно спрятав каштановые пряди, затянула за спиной завязки тяжелого полотняного фартука и с наслаждением опустила ладони в глубокую стальную мойку. Ледяная вода обожгла пальцы, мгновенно прогнав остатки сна.

— Диана, девочка моя, ты опять примчалась раньше солнца, — раздался за спиной хриплый, прокуренный и бесконечно родной голос.

Савелий Кузьмич, основатель бистро, мой наставник и единственный человек во всей Москве, которого я безоговорочно уважала в ресторанном ремесле, поставил на край разделочного стола две тяжелые керамические кружки с крепким зеленым чаем. Ему перевалило за шестьдесят, его седая борода топорщилась над воротом кителя, а предплечья были усеяны белесыми точками — вечными следами раскаленного масла. Когда-то Савелий руководил кухнями огромных советских ресторанов, затем учился в Гуанчжоу и Чэнду, постигая тайны сычуаньских специй, а десять лет назад плюнул на интриги алчных инвесторов и открыл эту маленькую точку на рынке.

Три года назад, окончив престижный кулинарный колледж с красным дипломом, я сбежала из пафосного ресторана французской кухни на Новом Арбате именно сюда. Шеф-француз требовал, чтобы я раскладывала пинцетом микрозелень по тарелкам и отмеряла капли трюфельной пены стеклянной пипеткой. Это казалось мне похоронным бюро для настоящих продуктов. Настоящая еда требовала ярости, жара, честного железа и подлинного мастерства. Савелий Кузьмич посмотрел, как я держу тяжелый нож-цайдао, молча кивнул и сказал только два слова — вставай к плите. С тех пор я стала его правой рукой, бессменным су-шефом и единственной хозяйкой огненной станции.

— Доброе утро, Кузьмич, — улыбнулась я, принимая горячую кружку и делая спасительный глоток терпкого жасминового чая. — Мясо привезли вовремя?

— Фермер Степан лично занес вырезку полчаса назад, — довольно прищурился старик, кивая на объемистый холодильный ларь. — Мраморная, плотная, никакой лишней влаги. Зачищена так, будто он сам собирался ее жарить для родной матери. Овощи уже на мойке. Лапшу утреннего замеса ребята закончили раскатывать. Сегодня ожидается аншлаг, на улице сырость и промозглый туман, весь район потянется за горячим супом и огненным воком.

— Тогда начинаем священнодействие, — отозвалась я, отставляя кружку в сторону.

Мой главный рабочий инструмент висел на толстом крюке из нержавеющей стали. Круглый, тяжелый, отлитый из чугуна сорокасантиметровый вок с длинной дубовой рукоятью. Рукоять потемнела от сотен часов работы и впитала тепло моих ладоней. Этот металл обладал душой. Поверхность чаши была идеально черной, покрытой зеркальной полимеризованной масляной пленкой — патиной, которая создавалась годами правильного прокаливания. К такому металлу никогда ничего не прилипало.

Я достала из шкафа тяжелую гранитную ступку весом килограммов в семь и высыпала на темное дно две щедрые пригоршни красновато-коричневых ягод. Это был подлинный сычуаньский перец высшего сорта хуацзяо, доставленный прямиком с высокогорных плантаций провинции Сычуань.

Когда гранитный пестик с сухим хрустом растер первые оболочки ягод, кухонное пространство мгновенно наполнилось невероятным, электрическим ароматом. В нем переплелись ноты терпкой хвои, свежей лимонной цедры, сухого имбиря и теплой земли. Сычуаньский перец обманчив. Он лишен банальной, слепой жгучести обычного кайенского чили. Его сила заключается в уникальном веществе гидрокси-альфа-саншуле. Стоит растереть крупицу на кончике языка, как рецепторы охватывает мягкое онемение, тонкая вибрация с частотой пятьдесят герц, создающая прохладный холодок и заставляющая слюнные железы работать с удвоенной силой. Китайцы называют это ощущение емким словом «ма». А когда оно соединяется с яростью сушеного стручкового перца чили — получается легендарное сочетание «ма-ла», онемение и пожар, сводящее с ума истинных гурманов.

К молотому перцу я добавила крупно нарезанный чеснок, лепестки свежего корня имбиря, пару ложек ферментированной бобовой пасты тобадзян густого кирпичного оттенка, темный рисовый уксус с глубоким винным привкусом и каплю тростниковой патоки для идеального баланса кислого, сладкого и соленого. Завершающий штрих — несколько ложек раскаленного кунжутного масла первого отжима. Смесь зашипела в миске, выпуская пряное облако, от которого в глубине горла сладко запершило.

— Красиво идешь, Диана, — тихо заметил Савелий Кузьмич, макая кончик ложки в готовый соус. — В твоих руках этот соус поет. Знаешь, повар без страсти похож на остывшую печь. Дрова лежат, а тепла нет. У тебя внутри горит правильный огонь. Главное — береги его от сквозняков.

— От каких еще сквозняков? — усмехнулась я, ловко смахивая нарезанный соломкой лук-порей в гастроемкость.

— От сытых людей, дочка. Тех, кто приходит на кухню с чековыми книжками и думает, будто ремесло можно взвесить на золотых весах. Сейчас такое время пошло — кругом одни эффективные менеджеры. Вон, управляющий рынком вчера опять ходил кругами, косился на наш угол. Шепчутся, будто крупный холдинг хочет выкупить всю центральную линию под модный гламурный фуд-холл с устрицами и шампанским по заоблачным ценам.

— Пусть только сунутся, — отрезала я. Лук-порей хрустнул под ножом, и Кузьмич отодвинул чашку подальше от доски. — Наши гости стоят к нам в любую метель. Студенты, профессора из университета, врачи из Первой градской, строители, дизайнеры. Люди идут за настоящим вкусом, а не за золоченой пылью. Мы кормим их от всего сердца, и ни один лощеный богач не отнимет у нас эту печь.

К одиннадцати утра рынок ожил в полную силу.

Свет сквозь стеклянные витражи купола заливал ряды яркими полосами. Возле нашего прилавка выстроилась первая плотная шеренга посетителей. Зазвенели чеки, раздались привычные приветствия постоянных гостей.

— Диана, мне как обычно, со свининой и тройным перцем! — Шеф, сделайте лапшу с хрустящими древесными грибами и ростками сои! — Девушка, нам две порции с говядиной, только поострее, чтобы пар из ушей пошел!

Я щелкнула пьезозажигалкой. Ревущее пламя горелки взмыло вверх, облизав выпуклое дно вока. Чугун налился густым малиновым жаром. Ложка арахисового масла коснулась металла и мгновенно раскинулась тончайшей зеркальной пленкой, источая легкий ореховый дымок.

Пятьсот граммов тончайших ломтиков маринованной говядины рухнули в раскаленную бездну. Раздался оглушительный, яростный треск. Запахло жареным мясом, карамелью и чесноком.

Я сделала глубокий вдох, подхватила тяжелую рукоять вока обеими руками и резким толчком бедра послала сковороду вперед и вверх. Огромная порция мяса взлетела в воздух дугой, пламя горелки настигло брызги масла в воздухе, и над моей головой вспыхнул ослепительный золотистый шар огня.

Это и было то самое дыхание вока. Легендарный «вок-хэй». Алхимия предельных температур за триста градусов, когда пища готовится за считанные секунды, сохраняя сочность внутри и покрываясь снаружи тончайшей корочкой с ароматом благородного дыма.

Лапша, зеленый лук, ростки фасоли, щедрый ковш фирменного соуса с сычуаньским перцем. Еще три яростных подброса, взмах стальной лопатки, звон чугуна о чугун. Движения доведены до автоматизма, мышцы спины и рук приятно ныли от привычного веса, а капли пота на висках мгновенно высыхали от жара печи.

Готовая порция с глухим шлепком приземлилась в глубокую крафтовую коробочку. Сверху легли свежие перья кинзы, обжаренный кунжут и несколько тонких колечек багрового перца чили.

— Номер сорок два, забирайте ваш персональный вулкан! — звонко крикнула я, передавая заказ в руки счастливо улыбающемуся студенту.

Парень вдохнул клубящийся пар, зажмурился от восторга и поспешил к свободному столу.

В этот момент я чувствовала себя абсолютно счастливой. Я стояла на капитанском мостике своего маленького огнедышащего корабля, управляла стихией и знала цену каждой секунде своего труда. Казалось, ничто в этом огромном городе не способно нарушить безупречный ритм нашей кухни.

Но город умеет наносить удары именно тогда, когда ты меньше всего ждешь подвоха.

К полудню шум на рынке достиг апогея. Купол вибрировал от сотен голосов, стука столовых приборов, звона монет и густого шипения десятков плит. Возле нашей открытой стойки выстроилась плотная очередь жаждущих обеда. Я работала на автопилоте, чувствуя себя частью раскаленного механизма. Взмах вока, удар лопатки, пригоршня хрустящих ростков, вспышка пламени, щедрая ложка огненного соуса, упаковка в крафтовую коробку. Секунды сливались в непрерывный ритм.

Внезапно в слаженную симфонию рыночного шума вклинилась фальшивая, чужеродная нота.

Голоса в очереди возле нашего прилавка стихли. Люди начали недоуменно оглядываться, расступаясь в стороны, словно перед колонной бронетехники.

Глава 2

Сквозь ряды шествовали четверо. Они выглядели так, будто случайно телепортировались сюда прямо с закрытого показа на Неделе высокой моды или из холла пятизвездочного отеля в швейцарских Альпах.

Впереди шел мужчина. Высокий, широкоплечий, с точеными чертами лица и короткой стрижкой темных волос, в которых угадывалась рука баснословно дорогого барбера. Полы темно-серого кашемирового пальто скользили мимо прилавков; он придержал одну, обходя ящик с мокрой зеленью. Под распахнутым пальто виднелся безупречный темно-синий костюм индивидуального пошива без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей тончайшей льняной рубашки. На широком запястье тускло поблескивал массивный хронометр из титана и белого золота. Я подняла взгляд от кашемира к его лицу и сразу перестала разглядывать одежду. Ледяные, светлые серо-стальные глаза смотрели на суету рынка с выражением абсолютной, безграничной скуки и брезгливой снисходительности.

Рядом с ним вышагивал его антипод. Рыжеватый, с острой бородкой и цепкими, насмешливыми глазами, одетый в ярко-горчичную замшевую куртку и узкие дизайнерские джинсы. На его губах блуждала самодовольная, провокационная усмешка избалованного прожигателя жизни. За ними на высоченных шпильках семенили две длинноногие девушки с одинаково надутыми губами и фарфоровыми лицами, кутавшиеся в соболиные накидки и с ужасом косившиеся на прилавки с солеными огурцами и сырой рыбой.

— Ярослав, я умоляю тебя, здесь же антисанитария! — капризно протянула одна из красоток, прижимая к носу надушенный шелковый платок. — У меня от этого чада начнется аллергия! Поехали в закрытый клуб на Патриарших, шеф обещал приготовить морских ежей с пеной из юдзу!

Мужчина в кашемировом пальто даже не повернул головы. Он остановился возле нашей высокой дубовой стойки, отделявшей открытую кухню от общего зала.

— Успокойся, Анжелика, — произнес он, и девушка послушно отняла платок от носа. — Я должен лично оценить объект перед финальной подписью документов. Если этот базар генерирует такой пешеходный трафик, мы обязаны переформатировать его в премиальный гастрономический кластер.

Мужчина оперся холеными ладонями о край нашей деревянной стойки и скользнул взглядом по моей закопченной рабочей станции.

Его ноздри дернулись. Он поморщился с таким видом, будто наступил в лужу мазута.

— Боже правый, — негромко, но отчетливо произнес он, обращаясь к своему рыжему спутнику. — Какая дикость. В двадцать первом веке в центре столицы люди продолжают жарить требуху на открытом огне, заливая все литрами копеечного перца. Здесь же невозможно дышать.

Я как раз опускала вок на подставку после очередной порции. Мое терпение лопнуло. Горячая сычуаньская кровь, казалось, ударила прямо в виски.

Я медленно опустила стальную лопатку, взяла чистое сухое полотенце, тщательно вытерла ладони и шагнула к прилавку, в упор глядя в его холодные стальные глаза.

— Мужчина в пальто, если вам трудно дышать, сделайте одолжение всей очереди — сделайте три шага назад и направляйтесь прямо к стеклянным дверям выхода. Там отличный свежий московский воздух с выхлопными газами, вам должно понравиться.

Очередь за спиной щеголя дружно хмыкнула. Кто-то из студентов в толпе откровенно прыснул от смеха.

Ледяной взгляд незнакомца мгновенно сфокусировался на мне. В его глазах промелькнула искра подлинного изумления. Похоже, с ним за последние лет десять никто не разговаривал в подобном тоне.

— Что вы сказали? — переспросил он очень тихо.

— Я сказала, что вы загораживаете проход гостям, которые пришли за честной горячей едой, — четко, раздельно произнесла я, скрестив руки на груди поверх черного рабочего фартука. — У нас здесь живая кухня, открытый огонь и лучший сычуаньский вок в городе. А ваша надушенная компания создает пробку на узкой линии. Заказывать будете или продолжите изображать из себя инспекторов высшей знати?

Рыжий спутник незнакомца буквально задохнулся от восторга. Он хлопнул себя ладонями по бедрам и расхохотался во весь голос.

— Браво! Ярик, клянусь своими часами, тебя только что публично отчитали перед толпой с поварешкой наперевес! Леон в восторге!

Ярослав медленно перевел тяжелый взгляд на своего хохочущего приятеля, затем снова посмотрел на меня. В глубине его зрачков зажглось опасное, хищное пламя.

— Леон, помолчи, — бросил он другу, не повышая голоса, но рыжий тут же сбавил громкость смеха до широкой ехидной ухмылки.

Олигарх снова повернулся ко мне. Он снял тонкие кожаные перчатки, небрежно бросил их на деревянную столешницу и оперся локтями о прилавок, подавшись чуть вперед. Теперь между нашими лицами оставалось не больше полуметра. От него пахло горьким можжевельником, дорогим табаком, холодным ветром и властной, тяжелой уверенностью в собственной исключительности.

— Вы, судя по всему, местная кухарка? — протянул он с ленивой усмешкой.

— Я су-шеф этой станции, — холодно ответила я, не отводя глаз. — А вы, судя по манерам, человек, который думает, будто за деньги можно купить не только ресторан, но и чужую вежливость.

— Какая дерзкая провинциальная гордость, — хмыкнул Ярослав. — Но вы ошибаетесь. Вежливость меня интересует меньше всего. Меня интересует элементарная санитарная и кулинарная логика. То, чем вы здесь занимаетесь, нельзя назвать кулинарией. Это варварский стритфуд низшей пробы. Вы сжигаете продукты при бешеной температуре, маскируя полное отсутствие полутонов и текстур убойной дозой сычуаньского перца. Любой первокурсник кулинарного техникума знает эту уловку. Если мясо сомнительной свежести, засыпь его чили, залей глутаматом, сожги на огне — и доверчивая публика проглотит, думая, будто пробует восточную экзотику.

У меня внутри все закипело. Оскорбить мою кухню, усомниться в качестве нашего мяса, над которым дрожал Савелий Кузьмич, обозвать многовековое искусство вока дешевой уловкой!

Савелий Кузьмич тревожно дернулся в глубине кухни, пытаясь подойти и сгладить конфликт, но я властным жестом остановила наставника. Этот бой был только моим.

— Вы говорите о вещах, в которых не смыслите ровным счетом ничего, — мой голос звенел как натянутая струна. — Вы привыкли глотать безвкусную белковую пену в полутемных залах, запивая ее шампанским с десятикратной наценкой. Вы называете это вкусом лишь потому, что вам подают крошечные порции на гигантских тарелках под заумные речи сомелье. Вы понятия не имеете, что такое настоящий вок-хэй. Что такое карамелизация за сорок секунд. Что такое живой перец, раскрывающий все скрытые ноты хорошей вырезки. Вы просто пресыщенный сноб, у которого рецепторы уснули от собственной важности.

В зале повисла звенящая тишина. Даже девицы в соболях замерли с открытыми ртами.

Леон прищурился, впиваясь взглядом в побледневшее лицо Ярослава.

— Ого, — прошептал рыжий с неприкрытым предвкушением. — Ярик, она разделала твою концепцию под орех прямо перед твоими будущими арендаторами.

Ярослав прищурил серые глаза. Его губы сжались в тонкую, жесткую линию.

— Хотите доказать обратное, дерзкая барышня? — процедил он, доставая из внутреннего кармана тонкий золотой зажим для купюр и вытаскивая платиновую банковскую карту. — Приготовьте мне ваше главное блюдо. То самое, которым вы так гордитесь. Без скидок на уличный формат.

— Наше меню висит на доске, — отрезала я. — Фирменная лапша с мраморной говядиной и тройным сычуаньским соусом стоит шестьсот пятьдесят рублей. И мы готовим ее для всех одинаково честно. Даже для тех, кто забыл, как спускаться с небес на грешную землю.

— Готовьте, — усмехнулся миллиардер, постукивая ребром карты по дубовой стойке. — Но предупреждаю честно. Если это окажется той безвкусной жгучей бурдой, о которой я говорю, я лично позабочусь о том, чтобы ваша коптильня закрылась до конца этой недели. Мой холдинг как раз завершает сделку по выкупу управляющей компании этого рынка.

Сердце пропустило глухой, тяжелый удар. Так вот кто этот тайный покупатель, о котором с тревогой шептался Савелий Кузьмич.

Ярослав Соколовский. Ресторанный император столицы, циничный монополист и хозяин десятков заведений для богачей.

Что ж. Тем слаще будет сбить с него эту спесь.

— Засекайте время, господин инвестор, — бросила я, разворачиваясь к своей плите. — Через три минуты вы либо проглотите свои слова вместе с лучшей лапшой в вашей сытой жизни, либо подавитесь собственной гордостью.

Глава 3

Я шагнула к плите с таким чувством, будто выходила на дуэль. Внутри звенела кристальная, пьянящая собранность. Исчезли посторонние шумы гигантского рынка, растворился гомон толпы. Остались только я, тяжелый черный металл и ревущая бездна под чугунным днищем.

Ярослав Соколовский остался стоять у прилавка. Он не отвел глаз ни на секунду, наблюдая за каждым моим движением с холодной, оценивающей усмешкой.

Савелий Кузьмич молча пододвинул ко мне широкую, глубокую чашу из белого толстостенного фарфора. Обычно мы отдавали заказы в удобных крафтовых коробочках, но для этого надменного барина требовалась особая посуда.

Я нажала ногой на стальную педаль подачи сжатого воздуха и повернула латунный маховик газовой магистрали.

Раздался оглушительный, утробный рев.

Голубое пламя турбо-горелки мгновенно вздулось, побелело и выбросило ввысь двухметровый столб слепящего, ревущего огня. Жар ударил в лицо плотной упругой волной. Девицы в соболиных накидках завизжали в два голоса и в панике отшатнулись назад, едва не сбив с ног почтенную пенсионерку с тележкой. Леон отскочил в сторону, округлив глаза и прикрывая лицо рукавом замшевой куртки.

Лишь один Ярослав даже не дрогнул. Он лишь слегка прищурился от слепящей вспышки, встречая волну обжигающего воздуха расправленными плечами. В его зрачках отразился пляшущий золотой свет. Он смотрел на меня так, будто впервые в жизни увидел женщину, готовую без колебаний шагнуть в самое пекло.

Я опустила сорокасантиметровый вок на раскаленное гнездо горелки.

Чугун взвыл от чудовищной температуры. Я зачерпнула длинным половником золотистое арахисовое масло, плеснула его на крутые стенки чаши и крутанула сковороду широким круговым движением. Масло вскипело прозрачной пленкой.

Следом в бездну полетели свежераздавленные зубчики чеснока, тонкие лепестки имбирного корня и стебли лука-порея. Раздался оглушительный сухой треск. Масло брызнуло белым паром, и воздух над открытой кухней мгновенно взорвался ароматом, от которого у любого голодного человека перехватывало дыхание.

Через три секунды, когда чеснок только тронуло золотом, я сбросила в вок щедрую горсть тончайших полосок мраморной говядины.

Мясо зашипело, сжалось, отдавая драгоценный сок. Я перехватила дубовую рукоять вока левой рукой, стальную лопатку с длинным черенком правой, присела на согнутых ногах и дала толчок бедрами.

Тяжелая сковорода описала безупречную дугу. Тонна раскаленного жара подбросила мясо в воздух. В воздухе капли жира встретились с языками открытого пламени.

Над моей головой распустился ослепительный огненный цветок.

Толпа вокруг прилавка ахнула в едином порыве. Люди вытягивали шеи, доставали телефоны, снимая это бешеное священнодействие.

Я не смотрела по сторонам. Мои пальцы, предплечья и плечи работали как единый слаженный механизм. Огонь лизал чугунное дно. Следом за мясом в чашу рухнула свежесваренная упругая пшеничная лапша, сочные хрустящие ростки сои, стручки молодого сладкого горошка и черные древесные грибы муэр, нарезанные тонкой соломкой.

И главный аккорд.

Я взяла пиалу с фирменным сычуаньским соусом, где в темном рисовом уксусе и ферментированных бобах плавали частицы свежерастертого перца хуацзяо, сушеного чили и кунжутного масла.

Плеск соуса на раскаленный край вока вызвал густое шипение. Сахар мгновенно карамелизовался при трехстах градусах, окутав лапшу густой, глянцевой багрово-коричневой глазурью. Аромат хвои, цедры, каленого перца и жареного чеснока поднялся к самому куполу рынка.

Три мощных подброса. Лапша взлетала под потолок и падала обратно в пылающее жерло, напитываясь тем самым священным дыханием огня.

Я положила лопатку, переставила пустую чашу на стойку перед Ярославом и перехватила рукоять вока обеими руками.

Финальный взмах вока был рассчитан с точностью до миллиметра.

Я наклонила тяжелый чугун над белым бортом и одним дерзким, яростным сбросом отправила дымящуюся, шкворчащую лапшу прямиком в фарфоровую чашу, выставленную перед Ярославом.

Гора раскаленного блюда приземлилась в тарелку с глухим сытым стуком. Я подхватила салфетку, приготовленную для края чаши, но вытирать оказалось нечего. Убрала ее так, чтобы Ярослав заметил. Раскаленный соус продолжал пузыриться и шипеть прямо перед носом ошеломленного миллиардера.

Я выключила горелку. Рев стих. На стойку опустилась тишина, нарушаемая только шипением блюда и тяжелым дыханием замершей публики.

Я бросила поверх дымящейся лапши горсть свежей кинзы, посыпала обжаренным кунжутом и воткнула в край чаши пару темных бамбуковых палочек.

— Ваша лапша, господин ресторанный магнат, — произнесла я, стирая тыльной стороной запястья капли пота со лба. Щеки горели от жара печи, а в груди гулко колотилось сердце. — Две минуты сорок секунд. Наслаждайтесь варварским стритфудом.

Ярослав медленно перевел взгляд с фарфоровой тарелки на мое лицо. В его серых глазах плескалась гремучая смесь шока, раздражения и тайного, почти животного восторга. Он явно не ожидал увидеть подобную мощь в теле хрупкой девушки.

— Ярик, это выглядело круче любого фаер-шоу в Сен-Тропе! — восторженно выдохнул Леон, наклоняясь над тарелкой и жадно втягивая носом ароматный пар. — Черт возьми, у меня слюнки потекли! Дай я попробую!

— Отойди, Леон, — сухо оборвал его Ярослав.

Он снял пальто, положил его на край стойки и сел на высокий деревянный табурет. Расправил плечи под темно-синим пиджаком, подтянул тарелку ближе и взял бамбуковые палочки.

Палочки сомкнулись на лапше с первого раза. Я уже приготовила вилку, но убрала ее под стойку. Он захватил изрядную порцию горячей лапши вместе с ломтиком подрумяненной говядины и ростками сои, слегка остудил коротким выдохом и отправил в рот.