Abusive Mouse Паутина смерти

Глава 1. Если бы я была там

Моя история началась ещё до моего рождения. Мои родители, богатые и прагматичные, расписали каждый мой будущий шаг: учиться на отлично, стать инженером. Они планировали даже день моего появления на свет — однако и тут я их подвела, решив родиться на неделю позже установленного срока.

Школу еле окончила, в университет не поступила. Единственным моим увлечением всегда была литература. Я обожала читать — эти воображаемые миры стали моим единственным убежищем. Затем я и сама начала придумывать свои. Написала немало рассказов, но ни один из них не нашёл отклика в сердцах людей — даже у родителей, хотя, может, так и должно быть?

Мая Рей снова облажалась, — каждый день твердила я своему отражению, пока по щекам текли ненавистные слезы. Это уже стало своего рода ежедневным обрядом. «Как же всё это надоело».

Моя маленькая квартира была завалена книгами и разбросанными вещами. Я ненавидела её. Её подарили родители. Мне уже двадцать три, а они до сих пор полностью меня содержат и твердят, что я ни на что не гожусь. Хотя, возможно, они правы — ведь работу я так и не нашла.

В дверь постучали — отрывисто, уверенно, три чётких удара, не терпящих возражений.

— Открыто! — крикнула я, собираясь на свидание.

В квартиру вошёл Тео, мой жених. Он был высоким, с широкими плечами и атлетическим телосложением, выдававшим регулярные занятия в спортзале. У него были правильные, словно выточенные черты лица: ровный нос, упрямый подбородок, всегда идеально уложенные каштановые волосы и гладко выбритые щёки. Его голос был всегда ровным, бархатным, идеально выверенным — как и всё в нём. Но был у Тео один изъян: он слишком нравился моим родителям. Богат, успешен — идеально воплощал их мечты о моём светлом будущем.

— Я принёс тебе цветы, — сказал Тео, протянув букет неестественно идеальных, восковых орхидей.

«Ненавижу орхидеи!»— мелькнуло у меня в голове. Я взяла букет и пробормотала: — Спасибо, милый.

В ресторане все столики были заняты. Тео поговорил с официантом, и нас проводили в VIP-комнату, где атмосфера, которая беззвучно, но внушительно кричала об уединении, деньгах и контроле.. Тео галантно усадил меня, и зазвучал его гладкий, будто отточенный заранее голос:

— Дорогая Мая… — он кашлянул, официант тут же принёс шампанское, и Тео поднял бокал, — два месяца назад я сделал тебе предложение, и ты согласилась. Думаю, нам пора узаконить наши отношения.

Меня охватила слепая паника, горло сдавил холодный комок. Сердце забилось часто-часто, словно птица в клетке. Я сделала вздох, опустила взгляд и затараторила:

— Да, конечно… Подожди секунду. — Я встала, сделав вид, что мне нужно в дамскую комнату, и направилась к выходу.

Я почти выбежала на улицу. Не глядя по сторонам, бросилась через дорогу к автобусной остановке. Я даже не поняла, что именно меня так напугало, но твёрдо решила: мне нужно хотя бы пару недель, чтобы всё обдумать.

Я перебегала дорогу, как вдруг яркий свет фар ослепил меня, прозвучал оглушительный гудок, в нос ударил резкий запах горящей резины… Глухой, костный хруст. Раздирающая боль. Я падаю, не понимая, что происходит. Зеваки собираются вокруг, а у меня перед глазами стоит отчётливый образ — как грустный Тео так и сидит в ресторане, и дожидается моего возвращения.

Прости меня, любимый. Если бы я только была там, рядом с тобой… Если бы не испугалась… Но теперь это уже не так уж и важно, верно?

Я наблюдала за своим телом — как его пытались реанимировать, как суетились врачи. Но все их усилия были напрасны. Вокруг метались люди, из моего тела торчали трубки. Что-то было не так.

И вдруг до меня дошло: кажется, я умираю!

«Ну вот. Даже умираю я не по графику. Мама будет недовольна». – подумала я

Я смотрела на родителей, как моё состояние сломило их. Мама, всегда такая собранная и строгая, сейчас была похожа на побитую птицу: её обычная безупречная причёска растрепалась, дорогой костюм помят, макияж размазан по лицу. Отец, обычно прямой и невозмутимый, будто сжался, его плечи опустились под невидимой тяжестью, а в глазах, всегда таких горящих и расчетливых, погасла последняя надежда.

— Мне так жаль, мам! — прошептала я, и по щеке скатилась слеза. Но это была не слеза горя — это сожаление. Снова мама меня не слышала, но теперь это была явно моя вина.

К ней подошёл врач и тихо сказал, что меня ввели в кому, состояние критическое и шансов почти нет.

Эта новость окончательно добила мою маму. Она стала кричать, молиться, словно её мир рухнул, и земля ушла из-под ног. Вскоре отец, собравшись с духом, спросил:

— Неужели всё так плохо?

— Состояние критическое, — ответил врач. В этот момент всякая надежда окончательно погасла в глазах отца. — Обширные повреждения, нарушено кровообращение… Время, кажется… — Он что-то хотел добавить, но лишь покачал головой и ушёл.

Я смотрела на родителей и не понимала: как моё состояние настолько сломило их?

Странно, — подумала я. Всю жизнь они были мной недовольны, всю жизнь меня упрекали…

«Может, они расстроены, что их многолетний инвестиционный проект — я — наконец-то официально провалился?»- Усмехнулась я вслух

Мне стало жаль их, и, желая спрятаться от этого, я стала искать глазами Тео. Но его нигде не было.

Глава 2. Когда обвалится небо

Прошло несколько дней. Но то, что я узнала о женихе, было невозможно принять.

Я бродила по улицам как призрак — невесомая, невидимая, неслышимая. Мир потерял краски и запахи, став блёклой копией самого себя. Единственным развлечением стало следить за знакомыми. Было забавно, что они даже не подозревали о моём присутствии.

— Новое хобби: сталкинг без последствий. Или с ними? Я же призрак, мне всё можно,— усмехалась я вслух, но звука, конечно, не последовало.

В какой-то момент я решила заглянуть к Тео.

Всё-таки я всегда была желанной гостьей в его доме. Почему бы не нанести последний, незримый визит?

Я сделала шаг — и прошла сквозь дерево и краску двери, не ощутив ни малейшего сопротивления. Это чувство все ещё не становилось привычным. Внутри я сразу же наткнулась на своего жениха! Тео стоял под струями душа, напевая под водой ту самую мелодию, что когда-то заставляла мое сердце замирать. Его голос, такой знакомый и любимый, теперь звучал как издевательство. Горькая тоска сжала моё горло. Я уже готова была расплакаться, как вдруг....

— Дорогой, ты скоро? — донёсся из спальни кокетливый, знакомый до тошноты голос. Сахарный, сиропный, который я раньше находила милым.

Я попыталась убедить себя, что это играет телевизор — Тео часто забывал его выключать. Но моё призрачное сердце уже зашлось в ледяном предчувствии, Тео откликнулся:

— Да, уже иду.

Я была готова провалиться сквозь землю. Казалось, моё сердце, которое уже не должно было ничего чувствовать, разорвалось на миллиарды острых осколков. Я не верила, не хотела верить в предательство. Но это была правда. Он пошёл в спальню. Я, как завороженная, поплыла за ним — и увидела свою погибель. Свою лучшую подругу, с её кукольным личиком и ярким блеском на пухлых губах, полуголую, в постели моего жениха. В воздухе витал её сладкий, цветочный аромат, который я когда-то тоже любила.

— Милый, почему так долго? — говорила она своим приторным голоском. — Я уже соскучилась.

— Но я же здесь! — ответил он, отбросил своё полотенце на пол и повалился на неё.

Она обвила его ногами, и это зрелище напомнило мне хищную змею, сжимающую кольца вокруг шеи жертвы. Моей шеи. Наверное, поэтому мне стало нечем дышать. Она поцеловала его и сказала:

- Скучала, — надула она свои накаченные силиконом губки. — Особенно когда ты уходил к ней.... И даже жениться собрался!

Я не просто видела ее полуоткрытые губы, я слышала ее сладкие, ядовитые мысли, доносившиеся до меня, как будто сквозь воду: «Что он в этой засохшей мымре нашел?..

Из моих глаз ручьём хлынули слёзы.

— Отлично. Меня не просто сбили. Меня заранее отправили в ментальный нокаут. Спасибо, ребята, вы сделали мой уход в мир иной эпичнее.

Дальше я почти ничего не помнила. В слепой, бессильной ярости я закричала, пыталась швырнуть в них со стола вазу, но моя рука прошла сквозь неё, как сквозь воздух. Я вылетела из дома и помчалась по людной улице, не пытаясь обходить прохожих — я бежала сквозь них, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей боли.

Вдруг я ощутила ледяной холод и остановилась. Посреди толпы стоял молодой человек. Он был высоким, на голову выше меня, с телосложением пловца или гимнаста — гибким и сильным одновременно. Его кожа была бледной, почти фарфоровой, что резко контрастировало с чёрными волосами, падавшими на высокий лоб. Но глаза… глаза были яркими и в то же время бездонно-чёрными, такими глубокими, что казалось — посмотрю ещё секунду, и провалюсь в них. В них не было ни капли тепла, лишь холодная, всепоглощающая глубина.

«Словно сама бездна, смотрит на тебя и не видит в тебе ничего стоящего», — невольно вырвалось у меня. Они затягивали, хотелось раствориться в них навсегда.

И эти глаза смотрели прямо на меня. Видели меня.

Он медленно повернул голову в мою сторону. Его губы не шевельнулись, но низкий, обволакивающий голос, от которого по коже побежали мурашки, прозвучал прямо у меня в голове:

— Вы в порядке?

Странно, но я перестала чувствовать боль. Вообще перестала что-либо чувствовать. Это произошло сразу после того, как он посмотрел на меня.

— Я… я… — я заикалась, затем выпалила: — Вы тоже в коме? Или умерли?

— Блестящий пикап, Мая. Прямо учебник по светской беседе. – не слышно сказала я выдохнув

Он лишь усмехнулся — уголки его губ дрогнули на миллиметр. — Вижу, что всё в порядке. Я пошёл, у меня много работы! — проигнорировав мой вопрос, он развернулся и пошёл прочь, толпа словно расступалась перед ним, не замечая.

Я бросилась за ним, но двигаться было невыносимо тяжело. Каждый шаг отзывался болью во всём теле, но я не сдавалась.

Через несколько минут боль стала нестерпимой, и я остановилась. Я уже была готова к тому, что он проигнорирует меня. Но вдруг я ощутила его — не ушами, а всем существом, кожей, теплом. Его ответ пробежал мурашками по спине, проник прямо в сознание:

«Когда обвалится небо».

— Он испарился, — прошептала я, ощущая пустоту. Почему всё всегда так?

— Загадочно и непрактично. Мог бы и номер телефона оставить. Или хотя бы инстаграм своего апокалипсиса.

Но ярость и боль от измены куда-то ушли. Осталась лишь навязчивая, всепоглощающая мысль. Он увидел меня. Он — единственный. И я найду его снова.

Глава 3. Если это не любовь, то что?

Прошло уже больше месяца с той встречи. Он оставался единственным, кто увидел и заметил меня.

Я искала его повсюду, забыв о том, что, скорее всего, никогда уже не очнусь. Но тщетно.

Его нигде нет! — в ярости кричала всему миру.

Я скиталась по городу, который когда-то был моим домом, а теперь чувствовала себя в нём чужой. Измена Тео и подруги больше не вызывала ярости — лишь глухую, ноющую пустоту. Они стали призраками из моего прошлого, а я — призраком в их настоящем.

Единственной мыслью, тлеющей в моём заблудшем сознании, как уголёк в пепле, был Он. Тот, чьи глаза-бездны увидели меня. Чей голос звучал в самой глубине того, что когда-то было моей душой. «Когда обвалится небо». Что это? Угроза? Обещание? Приглашение?

— Ищу парня. Возраст: на вид — бесконечность. Взгляд: бездна, в которой тонут надежды. Хобби: апокалиптические пророчества. Взаимность обязательна, — пронеслось в моей голове, пока я бесцельно парила над крышами. — Или хотя бы того, кто моет посуду. Мечта-мечта.

Вскоре гнев иссяк, и я стала просто постепенно исчезать. Меня больше ничего не держало здесь. Я почти растворилась. Мой мир сузился до смутного наблюдения за миром живых. Я стала тенью, забывшей собственное имя.

Как вдруг всё изменилось. Воздух сгустился, зарябил, и знакомый городской шум сменился нарастающим гулом, будто сама реальность трещала по швам. Я подняла голову и увидела, как небо... трескается. По лазури поползли чёрные прожилки, словно паутина, и с шипящим звуком рвущейся ткани мир погрузился в зловещий багровый сумрак. Это был не закат. Это был конец света.

— Ну наконец-то! Я начала думать, что он меня продинамил... а небо-то всё-таки обвалилось? Так и где тот красавчик? Неважно. Красиво, — прошептала я, не в силах отвести взгляд.

Я смотрела завороженно. Это было... прекрасно? Не знаю почему, но мёртвая пустота внутри вдруг наполнилась ликующим восторгом. На моих губах проступила чужая, сумасшедшая улыбка. Воздух был густым и тяжёлым, пах озоном после удара молнии, пеплом, медной остротой спекшейся крови и чем-то приторно сладким. Месяц назад меня бы вырвало от этого смрада, но сейчас я вдыхала его полной грудью, как пьянящий, дурманящий аромат свободы. Наконец-то что-то настоящее!

От наслаждения у меня кружилась голова, и я не заметила, как мимо пронеслись странные маленькие создания, похожие на обеспокоенных детей. Я даже не разглядела их как следует. Они устремились к разлому. Я наблюдала, как они начали его затягивать, чинить. И почему-то это меня не радовало. Напротив, я пришла в ярость. Мне захотелось немедленно уничтожить их.

Ярость закипела во мне, свежая и пьянящая, куда более реальная, чем всё, что я чувствовала все эти месяцы. Эти... существа смели пытаться починить это прекрасное безумие? Починить моё освобождение?

Нет уж, детки. Эту картину я забираю себе.– сказала я и …

С низким рыком, вырвавшимся из самой глубины того, что когда-то было моей душой, я рванулась вперёд. Моё призрачное тело, обычно невесомое и беспомощное, вдруг обрело плотность и ярость. Я не скользила сквозь воздух — я рассекала его, как окровавленное лезвие, оставляя за собой вихри багрового тумана.

Один из «детей» обернулся. Его лицо было не детским — на нём читалась древняя, безмерная печаль. Он протянул руку, и от его ладони повеяло холодом и покоем, пахнущим забвением. Нет. Нет! Я не хочу забывать. Я хочу помнить свою боль. Я хочу, чтобы они её почувствовали.

И тогда из самой сердцевины хаоса, из разверзшейся глотки мира, донёсся тот самый голос. Низкий, вибрирующий безмолвной мощью, от которого сжималось всё внутри. Он прозвучал не как приказ, а как констатация непреложного факта:

— Остановите её.

Голос болезненным леденящим эхом отдался в моём теле. Казалось, все кости переломались в один миг.

Я обернулась. Он стоял там, на краю обвалившейся реальности, его чёрные глаза пылали алым отражением апокалипсиса. Он не улыбался. Он смотрел на меня с холодным, оценивающим интересом.

Я продолжила своё нападение. Обезумевшая, я хотела уничтожить всё вокруг, и то, что меня пытаются остановить, лишь сильнее разозлило.

Он повторил приказ, и его слова впились в меня ледяными клинками:

— Остановите её.

Маленькие существа не могли меня сдержать, но стоило ему вмешаться — шансов не осталось. Один его шаг, один удар, ещё больше боли — и тьма.

____________________________________________________________________________________

Я очнулась в грязном, тёмном переулке, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене. Вокруг царила обыденная, отвратительная нормальность. Небо было скучно-серым и целым. Воздух пах пылью и помоями. Словно ничего и не было. Ни трещин, ни пьянящего запаха распада, ни Его... лишь гнетущее чувство потери, острее и тяжелее, чем прежде.

Мне больно, по щеке пролилась слеза, я начала вытирать её, но руки отчего-то были все в крови. Из моих глаз лилась кровь? Почему? Что случилось?

От непонимания мне стало ещё больнее, ещё тоскливее. Я захотела навестить маму, посмотреть, как у неё дела.

Стоя у двери родительского дома, я не решалась зайти.

Страшно. Эта мысль отдалась болью в груди. Мне и при жизни было страшно их навещать. Но сейчас это был другой страх. Собрав последние силы, я сделала этот шаг.

Я зашла домой и увидела, как моя мама с заплаканными глазами наводит лекарство отцу. Её лицо, обычно подтянутое и ухоженное, было покрыто морщинами горя, словно нелепо наложенный грим, казалось, она постарела на десять лет за эти недели.

«Как же всё так случилось? Моя малышка, когда же ты очнёшься?» — снова мама начала плакать, затем упала. — «Я же всего лишь хотела лучшей жизни для тебя, прости меня».

Мне было очень больно смотреть на матушку, поэтому я пошла к отцу, ... он не вставал с кровати? Его сильные руки, всегда такие твёрдые и уверенные, теперь беспомощно лежали на одеяле, а взгляд был устремлён в одну точку, полный немой тоски.

Почему мой отец, воевавший, отец, который видел всю гниль этого мира, сейчас весь в слезах?

Кажется, я никогда не понимала своих драгоценных родителей, они полностью разбиты. Из-за меня. Простите меня, мои дорогие.

Глава 4. Плата за любовь

Вид отца, сломленного горем, стал последней каплей. Я не могла просто наблюдать. Не могла исчезнуть. Что-то во мне, давно уснувшее, резко и болезненно взбунтовалось.

Я рванулась прочь из родительского дома, но не для бесцельных скитаний. Мной двигала одна ясная, жгучая цель: больница. Мое тело. Единственный якорь, что у меня остался.

Я ворвалась в палату интенсивной терапии. Ничего не изменилось: все те же аппараты, монотонно пищавшие в такт моей угасающей жизни, и мое бледное, восковое тело, опутанное трубками и проводами, словно кукла на операционном столе. Но теперь я видела не просто оболочку.

И тогда я увидела её. Тонкую, почти невесомую, переливающуюся угасающим светом нить, связывающую меня с ним. Она была похожа на паутинку, истончившуюся до предела, почти порвавшуюся, но всё еще державшуюся; ее свет мерцал неровно и слабо, в такт угасающим сигналам монитора.

И рядом, в углу, залитые мерцанием экранов, сидели те самые маленькие существа, похожие на детей. Они не чинили небо — они тихо, с той же древней, вселенской скорбью во взглядах, наблюдали за нитью. Один из них уже готовился аккуратно перерезать ее тонким, почти невесомым лезвием из серебристого света.

— Нет! — крик сорвался с моих губ, беззвучный для них, но оглушительный для меня. Я бросилась между ними и своим телом, раскинув руки в бесполезном, отчаянном жесте защиты. — Я не хочу! Я не готова!

Их взгляды, полные бесконечной усталости и глубочайшего, всепонимающего спокойствия, упали на меня. В них не было и капли злобы. Лишь тихая, профессиональная скорбь. Один из них, казавшийся старше, медленно, с невыразимой грустью, покачал головой.

Воздух в палате внезапно сгустился и задрожал, стал тяжёлым и сладковатым, как перед грозой. Из самой гущи теней, бесшумно материализуясь, словно сама тьма обрела форму, вышел ОН.

Он был облачён в безупречный тёмный костюм, который лишь подчёркивал его мощное, атлетическое сложение. Кожа — мертвенно-бледная, будто вылепленная из фарфора под луной. Черты лица — идеальные и острые, будто высеченные из мрамора ледяным ветром. Но главное — это глаза. Глубокие, бездонные глаза, в которых, казалось, плавали все осколки разрушенных миров. В них не было ни злобы, ни гнева — лишь леденящая, вселенская пустота. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но прорезал звенящую тишину, как лезвие, и каждый звук скребся по душе.

— Ты — угроза для этого мира.

И тогда маленькие существа изменились. Их детские черты растворились, сменившись на утончённые и величавые. Они стали выше, их формы излучали спокойную, безмятежную силу, исходящую от них, как тихий свет. Длинные волосы отливали белоснежным серебром, словно их сплели из лунного света и первого инея. Их лица были прекрасны и невозмутимы, с большими, миндалевидными глазами цвета замёрзшего неба, в которых светилась та самая древняя, безмерная печаль.

— О, к нам на огонёк заглянули прекрасные эльфы. Только очень-очень грустные эльфы из самого депрессивного леса Среднеземья, — громко и чётко пронеслось у меня в голове, и я сама вздрогнула от этой мысли, будто произнесла её вслух.

И тут я поймала на себе взгляд одного из них — того, что стоял ближе всех. Его большие, миндалевидные глаза устремились на меня, и в глубине древней печали плеснула едва уловимая волна... смущения? Он медленно моргнул, и его совершенные брови чуть дрогнули. Словно он впервые услышал такое определение и задумался над его точностью.

Его взгляд, полный древней скорби, на мгновение задержался на ней с необычным интересом, будто он разглядывал не призрачную душу, а нечто новое и незнакомое. Он медленно моргнул, и на его идеально печальном лице промелькнула тень чего-то, что могло бы сойти за усталое любопытство.

— Нет, показалось,— тут же отмахнулась я про себя.

Двое других Хранителей переглянулись. Один, с более тёмными, почти синими прядями в серебряных волосах, поднял бровь. Другой, самый молодой на вид, прикрыл рот рукой, изображая внезапный приступ кашля, но по дрожанию его плеч было ясно — он подавлял смех. Пятый, стоявший чуть поодаль и казавшийся самым могущественным, лишь испытующе посмотрел на меня, его лицо осталось каменным, но в уголках губ заплясала едва видимая искорка любопытства.

Первый, тот, что со смущением, бросил на молодого короткий, но весомый взгляд, полный укора, и тот мгновенно выпрямился, вновь надев маску отстранённой скорби.

Один из них, чьи серебряные волосы отливали мудростью тысячелетий, сделал шаг вперёд. Его лицо, прекрасное и печальное, выражало не страх, но бесконечную жалость.

— Господин, — обратился он, и в его интонации сквозило не раболепие, но глубочайшее уважение к чину и силе. — Прошу, прояви снисхождение. Она — дитя, не ведающее, что творит. Её душа ранена и заблудилась.

И в его голосе, помимо уважения к Самаэлю, прозвучала нота, чуждая их вечному порядку — крошечная капля личного сочувствия, которое он сам, казалось, не мог до конца объяснить.

— Это дитя чуть не прикончила тебя, Леон, — с усмешкой парировал тот. Его губы даже не дрогнули. — Вы храните баланс этого мира, если я не ошибаюсь? — продолжил он. — Это дитя — аномалия для мира. Если она будет жить, тогда этот мир может умереть раньше, чем должен.

— Аномалия. Звучит как диагноз. Доктор, это лечится? Нет? Прекрасно, я всегда хотела быть особенной. Правда, думала, это будет талант к пению, а не угроза мирозданию. Ну уж какая особенная вышла... — пронеслось у меня в голове, пока я наблюдала за этим божественным судилищем.

Тот же хранитель, Леон, чьё лицо напоминало изваяние из чистого льда, слегка склонил голову. Его губы, идеальные и бледные, не дрогнули, но по едва уловимому изменению в его осанке — лёгкому, почти извиняющемуся наклону плеч — можно было понять, что мысль была услышана, принята к сведению и... слегка опечалила его. Двое его собратьев синхронно отвели взгляды, словно изучая узоры на стенах. Молодой Хранитель снова поддавил кашель.

— Но разве она виновата в том, какой стала? Другое существо, его голос был подобен шелесту листвы под зимним ветром, мягко вмешалось:

— О, а этот вроде как за меня! — с безумной надеждой подумала я. — Может, устроим голосование? Поднимайте руки, кому не нравится апокалипсис!

На этот раз вздохнули уже трое. Даже каменное лицо пятого Хранителя дрогнуло, на лбу появилась едва заметная складка. Леон сжал переносицу.

— Именно поэтому её связь с телом необходимо оборвать, — холодно парировал Незнакомец. — Чтобы она продолжила свой законный цикл, не угрожая больше стабильности бытия.

Нить пульсировала, как раненое животное, переливаясь то тусклым серым, то алым светом. Я встала между своими спасителями и палачами, расправив невидимые крылья отчаяния.

— Я не аномалия! — мой голос сорвался в хриплый шёпот, но в нём впервые не было слёз. Сквозь него пробивалась сталь, острая и отчаянная. — Я — последствие! Плод вашего безразличия и чужой боли! Вы так стремитесь контролировать жизнь, что забыли — она состоит из страха, боли и выбора! И мой выбор — не уходить!

— Вы все, кто стоит выше, — вы смотрите на нас свысока, но не протягиваете руку! Вы позволяете нам гнить заживо в собственной боли, а потом приходите с ножом, когда вонь становится слишком сильной! Это не справедливость! Это трусость!Я повернулась к Нему, к этому воплощению холодной мощи.

— Твой выбор принесёт гибель тысячам. Ты — трещина в стекле. Сначала маленькая, но однажды всё оно разлетится на осколки.Тот Человек, чьи глаза были бездной, сделал шаг вперёд. Воздух затрещал от напряжения.

— Тогда найдите другой способ! — моё восклицание прозвучало как молитва, обращённая к серебристым существам. В моём голосе слышались отчаянная надежда и мольба. — Вы — Хранители? Так храните! Не обрезайте нить, а исцелите её! Если вы можете чинить небеса, значит, можете и это!