Анна Аркадьевна Теплицкая Нино и ее реальность

Нино и ее реальность

Полная версия:

Анна Аркадьевна Теплицкая Нино и ее реальность

+ Увеличить шрифт
- Уменьшить шрифт

– Они приходили, когда в доме смеялись дети, потому что детский смех был для них самым сладким мясом. Однажды ночью старшая девочка проснулась оттого, что в комнате пахло серой и мокрым камнем. У кровати стоял дэв, длинный, как тень, и держал ее сестру за волосы. Девочка закричала, но мать не проснулась: дэвы умеют делать так, что взрослые спят, пока они воруют малышей. Имя Илы, тяжелое, каменное, не смогли ухватить. А имя Нани было легкое, легкое… Дэвы ухватили его и утащили прочь. Запомните, девочки, – сказала она и глянула так, будто сквозь стену, туда, где горели далекие костры. – Когда вокруг война, легче всего украсть имя. Убьют отца – сын забудет, как его звали. Сожгут дом – дочь будет ходить без имени, пока не возьмут ее дэвы. Потому я вам сказку рассказываю. Чтобы знали: смех не игрушка. А дэвы и люди ничем не отличаются.

Утром мать зовет:

– Нани, иди сюда!

А девочка сидит молча, не оборачивается. Нет у нее имени, нет. С тех пор ходила она за сестрой как тень. Сидела рядом, спала рядом, а глаза пустые, как две угольные дыры.

Ила прижимает сестру к себе и шепчет:

– Ты моя Нани, ты моя девочка.

А та качает головой:

– Я не Нани. Нет у меня имени.

Говорят, что безымянные дети не взрослеют. Они остаются маленькими, пока их не заберут обратно дэвы.

– Я бы вытащила ее, Лиза! Я бы вернула Нино ее имя! – прервала сказку Ия и в гневе затопала босыми ногами.

Бабушка кивнула:

– Смелая Ила пошла в горы, искать имя сестры. Она дошла до пещеры, черной, как зев. Внутри дэвы пировали: на каменных блюдах лежали детские кости, вместо чаш – черепа, а в углу сидела ее сестра. Она хотела взять ее за руку, но младшая покачала головой: «Если тронешь меня, сама останешься здесь навсегда. Если уйдешь, я останусь с дэвами, но ты будешь жить». Ила вернулась домой, но навсегда осталась с тенью в сердце.

У меня в глазах защипало от страха, я открыла пересохший рот и жалобно произнесла:

– Что же делать, бэбия?? Я теперь навсегда останусь призраком?

– Не знаю, Нино. Каждая девочка сама в ответе за свою судьбу.

Глава 4

Мхолод дгес ту унда мовквде – эс сашишиа, холо ту «одесме» – машин араперия сашиши / Только сегодня умереть – страшно, а если «когда-нибудь» – то ничего

Свеча потухла, и темнота резко сомкнулась. Я нашла себя сидящей на корточках в темноте.

– Нино?! Ты тут?

Лестница протяжно застонала, на чердак поднялся Зурико, которого я не видела с тех пор, как ему исполнилось восемь. Тогда он выглядел устрашающе: еще не успели окончательно зажить ожоги, которые он получил, упав в раскаленный тонэ.

– Зура! – я поднялась с колен, и мы обнялись так крепко, будто хотели убедиться, что мы оба настоящие.

Мой двоюродный брат отстранился, и свет снизу разрисовал его лицо резкими тенями. Теперь ему было больше сорока: тонкая кожа, тусклые волосы. Губы от постоянного курения уже слегка сморщились. Бледная карта ожогов нанесена на всю правую часть его лица и шеи, но глаза прежние: внимательные, темные, глубокие.

– Зачем ты здесь, наверху? – спросил он. – Пойдем вниз, чего-нибудь пожуем.

На первом этаже Зурико наспех накрыл на стол: суетился, ронял ложки, ставил стаканы мимо салфеток. Рассказывал он быстро, взволнованно, как человек, которому давно не давали говорить.

– Женился, развелся, двадцать лет в театре… ставлю пьесы… даже премьер приходил.

– Ираклий Кобахидзе, – вставила я, довольная собой.

Зура глухо расхохотался:

– Ты уже здесь все знаешь, так? Сколько времени здесь?

– Пару недель. А где Тинико?

– Тинкуша… он это… во Франции, лет десять. Ой, она, – сам себя поправил Зурико. – Детей подняла, работу нашла. Только это, весь объем души растеряла, так можно сказать? Совсем не приезжает, забыла нас, даже Гоги забыла. Помнишь такого? Через дорогу? – Он сменил тему. – У тебя планы на жизнь есть?

– Кто же знает, Зур, кто знает…

– Кто знает, никто не знает, – протянул он. – Ты замужем? Дети есть у тебя?

– Есть, двое.

– Они тут, как?

Я не ответила, и Зурико расстроенно покачал головой. Меня кормили салатом из помидоров и пхали из шпината и свекольной ботвы – я огорченно поцокала языком.

Стукнула входная дверь, и в гостиной появился взлохмаченный подросток в больших кедах и мятой футболке.

– Это Гиорги, сын мой.

– Привет! Это я, – указала на себя, – звонила тебе, – широко открывая рот, я приложила трубку из пальцев к уху.

Мальчик на мои кривляния смотрел равнодушно, пожал плечами, будто ему было все равно, кто я такая, и бросил на диван кожаную сумку, рассыпав содержимое. Какой бы демонической силой беспорядка ни обладал Зур, он сумел передать его по наследству.

– Не обижайся: Гиорги не понимает по-русски, – объяснил Зурико.

Я пожала плечами и стала пить мелкими глоточками минеральную воду. Она была слегка солоновата, зато перебила вкус пхали.

– Почему?

– Теперь так принято, да… Молодежь не учит русский язык специально.

Зура погремел на кухне и вынес лепешки мчади, пахнущие как теплая булочная взвесь. Кукурузная мука липла к зубам – я разочарованно пожевала пресную котлетку. Гиорги все же посмотрел на меня с недоброжелательным любопытством.

– Значит, теперь вы живете здесь вдвоем?

«Почему вы так запустили дом?» – хотела спросить я, но не решалась. Зурико сам был похож на деталь от старого шкафа: что-то щелкало в нем, когда он поворачивал голову.

– Почему здесь все в таком состоянии?

– Как говоришь ты такое? – изумился он.

– Ты не делал ремонт?

– Делал же. Как не делал? Смотри сюда: стенка эта была зеленая, помнишь? Вспоминай, ну? Вот. А сейчас есть темно-коричневая!

– Зура, мебель та же самая, что и тридцать лет назад.

– Зачем менять, Нино? Еще вполне сгодится.

Он говорил чуть сбивчиво, будто подслушивал собственные мысли. Все в нем было отложено на пото́м: и ремонт, и взгляд, сама жизнь. Дом достался ему в наследство, но, по правде говоря, он принадлежит всем детям Лизы и Давида в равной степени. Омари, Джемал и Тина умерли, папа исключен из завещания за побег в Ленинград, а значит, права на дом у Изо, Лианы, Зурико, Тинико и у меня. Просто мы никогда об этом не говорили. По взгляду Зуры я поняла, что он думает о том же самом и боится, что теперь я захочу жить здесь с ними. Не переживай, Зура.

– А где все остальные? – спросила я. – Где наши тетки?

Зурико вздохнул и сказал:

– Идем.

Мы уже шли к выходу: я бросила прощальный взгляд на гостиную и заметила в глубине серванта красивую рамку с лентой, выбивавшуюся из общего стиля.

– Что это?

Прежде чем Зура успел ответить, я оказалась в противоположном конце комнаты и схватилась за рамку обеими руками.

Бумага была ровной, без единой складки. Лиза протирала стекло, как будто там было лицо ее сына. Государственный театральный институт имени Шота Руставели, Тамаз Кецховели, год окончания 1991. Специальность «История и теория театра». И полустершаяся печать.

– Папин диплом?

– А-а-а-а… да, Тамазико, – неохотно сказал Зура. – Стоит тут.

Я вытащила из воспоминаний редкие моменты общения с отцом в последние годы. Он никогда не спрашивал, счастлива ли я. Он спрашивал, хватает ли мне денег и еще: «Сколько подарить мальчикам на день рождения?» Иногда я пыталась осторожно расспросить его о детстве, но всякий раз он замыкался в себе. Мама говорила, что Тамази так и не смог простить родителей за то, что они фактически запретили ему их навещать: «Он для них больше не существует, понимаешь? Старший сын по обычаям должен оставаться рядом с матерью и отцом, заботиться о них, а Тамази сбежал в другой город… Что ж, зато они всегда рады внукам. В этом я никогда не могла их упрекнуть».

Здесь, в Ксани, он остался совсем другим. Папа изучал чужие судьбы и чужие роли. Я представила молодого Тамази таким, каким его видела мать в тот год, – новоиспеченного выпускника престижного института. Долгие годы она хранила диплом как символ потенциала, который не реализовался. То, что он встретил мою мать и больше не вернулся в родной дом, – Лизин провал.

Я перевернула рамку: надпись на грузинском.

– Зур, что тут написано?

Он подошел, протер глаза и выговорил:

– Моему будущему театральному критику. Я буду хранить все твои статьи в газетах. С любовью, мама.

Первый и последний раз о нас написали газеты, когда Тамази заработал много денег и попал в региональный список коррупционеров.

– Я это заберу, – сказала я.

Зура пожал плечами. Он отвел меня на кладбище. Там, в огороженном углу, два надгробия: Лиза и Давид, мои бабушка и дед. Я долго всматриваюсь в их полустертые гранитные лица, слышу голоса детства: «Нино, чвено квелазе сакварело гогона![11]», «Моди ак! Чамис дроа![12]» И запах медовых лепешек, и смех близких, и праздники, когда всей семье тесно и счастливо в одном доме.

Этого уже нет и никогда не будет. Я легла на каменную плиту, вода вокруг которой нагрелась солнцем. Лиза Кецховели – 1928–1998. Я помню, что бабушка ложилась рано и вставала в пять утра.

– Старая ведьма, – проговорила я вслух.

Когда мы снова увидимся, я задам ей вопрос: «Как ты додумалась рассказывать маленьким детям такие страшные сказки? Ты знаешь, почему я застряла? Как же я, девочка без имени, умудрилась ни капли не повзрослеть?» А она ответит: «Это же просто сказка, Нино! Ты сама сделала ее страшной». Бабка Лиза не любила меня из-за предательства Тамази. Может, она прокляла его и весь наш род в бессильном желании вернуть сына назад?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.