Стиг Ларссон
Девушка с татуировкой дракона

Stieg Larsson

Man Som Hatar Kvinnor

Copyright © Stieg Larsson 2005

The work is first published by Norstedts, Sweden in 2005 and the text published by arrangement with Norstedts Agency

© Мурадян К. Е., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Пролог
Пятница, 1 ноября

Из года в год повторяется одна и та же сцена. Сегодня ему стукнуло восемьдесят два, и сегодня ему так же, как и много лет подряд, доставили цветок. Он вскрыл пакет и отложил в сторону подарочную упаковку. Затем поднял телефонную трубку и набрал номер бывшего комиссара уголовной полиции, который, выйдя на пенсию, поселился возле озера Сильян[1]. Они были не просто ровесники, но и родились в один день, и этот факт придавал ситуации несколько комический оттенок. Комиссар знал, что около одиннадцати утра, после того как доставят почту, ему обязательно позвонят. Он пил кофе. Но в этом году телефон зазвонил даже раньше – уже в половине одиннадцатого.

Комиссар сразу поднял трубку и поздоровался.

– Почту уже доставили, – услышал он знакомый голос.

– И какой же цветок в этом году?

– Пока не знаю, что это за сорт. Но надеюсь, что специалистам удастся определить. Он белого цвета.

– И опять никакого письма?

– Нет, письма нет. Только цветок. А рамка такая же, как и в прошлый раз. Самодельная.

– А штемпель?

– Стокгольмский.

– А почерк?

– Как всегда, крупные печатные буквы, прямые и аккуратные.

На этом беседа сама себя исчерпала, и они еще немного помолчали, каждый на своем конце телефонного провода. Экс-комиссар откинулся на спинку стула и раскочегарил трубку. Он понимал, что от него уже не ждут острых каверзных вопросов, ответы на которые способны прояснить ситуацию или пролить на дело новый свет. Что ж, эти времена давно миновали, и беседа двух мужчин весьма почтенного возраста напоминала скорее ритуал, связанный с загадкой, к разгадке которой, кроме них, больше никто на всем белом свете не проявлял никакого интереса.

В официальном каталоге растений на латыни цветок называлсяLeptospermum (Myrtaceae) rubinette. Это была невзрачная веточка кустарника, напоминающего вереск, около двенадцати сантиметров в высоту, с мелкими листьями и белым цветком из пяти лепестков двухсантиметровой длины.

Этот представитель флоры был родом из австралийских бушей и горных районов, где образовывал плотные кустистые заросли. В Австралии его знали под названиемDesert Snow[2]. Позже эксперт из ботанического сада Уппсалы уточнит, что это растение редко выращивают в Швеции. В своей справке ботаник утверждала, что оно объединяется в одно семейство с Rosenmyrten и его часто путают с более широко распространенным родственным видом – Leptospermum scoparium, – который типичен для Новой Зеландии. Разница, по мнению эксперта, заключается в том, что у rubinette на кончиках лепестков имеется несколько микроскопических розовых точек, которые придают цветку нежный розоватый оттенок.

В целомrubinette был на редкость непритязательным цветком и не обладал никакой коммерческой ценностью. У него отсутствовали какие бы то ни было лечебные или галлюциногенные свойства, он не годился в пищу, не мог использоваться в качестве специи или применяться при изготовлении растительных красок. Правда, аборигены – коренное население Австралии, считали его священным, но только вместе со всей территорией Айерс-Рок[3] и ее флорой. Таким образом, можно сказать, что единственный смысл существования этого произведения природы заключался в том, чтобы радовать окружающих своей неброской красотой.

А еще ботаник из Уппсалы отмечала, что если для АвстралииDesert Snow является достаточно экзотическим растением, то для Скандинавии оно и вовсе в диковинку. Сама она ни одного экземпляра не видела, но из беседы с коллегами знала о попытках его разведения в одном из садов Гётеборга, и не исключено, что в разных местах для собственной прихоти его выращивают в оранжереях садоводы и ботаники-любители. Чтобы разводить его в Швеции, требуются немалые усилия, поскольку оно нуждается в мягком сухом климате и в зимнее полугодие должно находиться в помещении. Оно не приживается на известковой почве, и вода должна поступать к нему снизу, прямо к корню, – иными словами, оно требует суперделикатного обращения.

Тот факт, что цветок является в Швеции редкостью, теоретически мог бы облегчить выяснение происхождения данного экземпляра, но на практике эта задача оказывалась просто-напросто безнадежной. Никаких каталогов и никаких лицензий, которые можно просмотреть и изучить. Никто не знал, сколько всего цветоводов вообще пытались разводить это капризное растение. Число энтузиастов, имевших доступ к семенам или рассаде, могло варьироваться – от нескольких любителей до нескольких сотен. Семена они могли купить сами или получить по почте из любой точки Европы, от какого-нибудь другого садовода или из ботанического сада. Да и кто мог бы поклясться, что цветок не доставили прямо из Австралии? Иными словами, вряд ли кто-нибудь взялся бы вычислить одного или двух садоводов среди миллионов шведов, имеющих оранжерею в саду или цветочный горшок на окне гостиной.

Конечно, это – всего лишь один из многих загадочных цветков, которые неизменно прибывали к 1 ноября в плотном почтовом конверте. Цветы каждый раз менялись, но все они были красивые и обычно экзотичные. Как и всегда, цветок засушили, аккуратно прикрепили к бумаге для рисования и вставили в простую застекленную рамку форматом шестнадцать на двадцать девять сантиметров.

Эта таинственная история с цветами пока не просочилась в средства массовой информации и не стала достоянием общественности, о ней знал лишь ограниченный круг посвященных. Еще тридцать лет назад ежегодно прибывавшие цветки подвергались тщательному исследованию – их изучали в государственной лаборатории судебной экспертизы; посылкой занимались криминалисты и графологи, следователи уголовной полиции, а также родственники и друзья адресата. Теперь в этой драме участвовали только трое: состарившийся виновник торжества, полицейский, вышедший на пенсию, – и, разумеется, анонимный отправитель подарка. Поскольку по крайней мере первые двое действующих лиц находились уже в столь преклонном возрасте, что им пора было готовиться к неизбежному финалу, то круг заинтересованных лиц вскоре мог роковым образом сузиться.

Ветеран полиции немало повидал на своем веку. Он навсегда запомнил свое первое дело, когда от него потребовалось упрятать за решетку буйного и в стельку пьяного электрика, пока тот не причинил вреда себе или кому-нибудь другому. За всю жизнь ему доводилось арестовывать браконьеров, мужей, жестоко обращавшихся с женами, мошенников, автоугонщиков и нетрезвых водителей. Ему встречались взломщики, грабители, наркодельцы, насильники и по крайней мере один более или менее безбашенный подрывник.

Он участвовал в расследовании девяти убийств. В пяти случаях убийца сам звонил в полицию и, преисполненный раскаяния, признавался, что лишил жизни жену, брата или кого-нибудь еще из своих близких. В трех случаях преступников пришлось разыскивать: два из этих злодеяний были раскрыты через несколько дней, а одно – через два года, благодаря участию государственной уголовной полиции.

При расследовании девятого убийства полицейским удалось вычислить преступника, но доказательства оказались столь неубедительными, что прокурору пришлось отвести свои обвинения. И через некоторое время дело, к неудовольствию комиссара, было закрыто – в связи с истечением срока давности. Однако в целом он мог с удовлетворением оглянуться на прожитые годы и на свою впечатляющую карьеру – и, казалось бы, чувствовать себя вполне комфортно.

Но в том-то и дело, что он не был доволен.

Комиссару не давала покоя история с засушенными цветами; она, как заноза, внедрилась в его сердце – эту криминальную загадку он так и не разгадал, хотя уделил ей немало времени. И эта неудача бесила его. И до выхода на пенсию, и после он размышлял над этим делом тысячи часов, без всякого преувеличения. Но даже не мог с уверенностью сказать, было ли в принципе преступление, и от этого ситуация казалась еще более безнадежной.

Оба собеседника знали, что тот, кто заключил цветок в рамку под стеклом, надевал перчатки и не оставлял отпечатков пальцев. Они знали, что выследить отправителя нереально: для расследования попросту не имелось никаких зацепок. Рамку могли купить в фотоателье или в канцелярском магазине в любой точке мира. Никаких улик. Почтовый штемпель менялся: чаще всего на нем значился Стокгольм, по три раза – Лондон, дважды Париж и Копенгаген, один раз Мадрид, один раз – Бонн, а однажды встретился совершенно загадочный вариант – Пенсакола[4], США. Если упомянутые столицы были прекрасно известны, то название Пенсакола ничего не говорило комиссару, и ему пришлось искать этот город в атласе.

После того как они попрощались, восьмидесятидвухлетний виновник торжества еще немного посидел, разглядывая красивый, но бесполезный австралийский цветок, названия которого он пока не знал. Потом взглянул на стену над письменным столом. Там в застекленных рамках висели сорок три засушенных цветка – четыре ряда по десять штук в каждом и один незаконченный ряд с четырьмя растениями. В верхнем ряду не хватало одной рамки – место номер девять пустовало.Desert Snow обретет номер сорок четыре.

Однако сейчас произошло то, чего еще ни разу не случалось за предыдущие годы. Старый комиссар вдруг расплакался. Его самого удивил этот неожиданный взрыв эмоций, случившийся впервые за прошедшие почти сорок лет.

Часть 1
Стимул
20 декабря – 3 января

18 процентов женщин в Швеции хотя бы раз подвергались угрозам со стороны мужчин.

Глава 1
Пятница, 20 декабря

Судебный процесс неизбежно приблизился к концу, а вместе с ним и вся эта пафосная говорильня. Он ни секунды не сомневался в том, что его осудят. Приговор в письменном виде ему выдали в пятницу, в десять утра, и теперь ему предстояло только ответить на заключительные вопросы репортеров, ожидавших в коридоре, за дверьми окружного суда.

Увидев их в дверном проеме, Микаэль Блумквист на секунду слегка замедлил шаг. Он вовсе не жаждал вступать с ними в дискуссию относительно только что вынесенного ему приговора, но, похоже, от вопросов никуда не деться. И он, как никто другой, понимал, что их непременно зададут и что на них придется отвечать.

«Вот что значит быть преступником, – подумал он. – Вот каково это – находиться по другую сторону микрофона».

Микаэль напрягся, но потом выпрямился и заставил себя улыбнуться. Репортеры улыбнулись в ответ и закивали ему дружелюбно и даже с некоторым смущением.

– Откуда вы? А ну-ка, глянем… «Афтонбладет», «Экспрессен», Телеграфное агентство, телеканал ТВ‑4… А ты откуда?.. А‑а‑а, «Дагенс индустри»[5]. Должно быть, я уже стал знаменитостью, – констатировал он.

– Подкинь-ка нам какую-нибудь утку, Калле Блумквист, – обратился к нему репортер одной из вечерних газет.

Его полное имя было Карл Микаэль Блумквист, и, услышав детскую кличку, он, как всегда, еле сдержался, чтобы не сорваться. Двадцать лет назад, когда ему только исполнилось двадцать три года и он был начинающим журналистом, впервые получившим летнюю временную работу, Микаэль Блумквист неожиданно для самого себя разоблачил банду, которая за два года совершила пять налетов на банки. Судя по почерку этих дерзких преступлений, во всех случаях орудовали одни и те же грабители: они обычно заезжали в маленькие городки и прицельно грабили один или два банка подряд. Преступники использовали латексные маски из диснеевских фильмов, и полицейские, не слишком напрягая свою фантазию, окрестили их бандой Калле Анки[6].

Однако в газетах их именовали Медвежьей бандой, поскольку грабители дважды действовали хладнокровно и жестоко, делали предупредительные выстрелы и угрожали прохожим или просто любопытным, ничуть не боясь причинить вред окружающим.

Шестое нападение они совершили на банк в провинции Эстерётланд в самый разгар лета. Репортер местного радио случайно оказался в банке во время ограбления и отреагировал в полном соответствии с профессиональным кодексом. Как только грабители покинули место преступления, он направился к телефону-автомату и сообщил обо всем в прямом эфире.

А Микаэль Блумквист как раз на несколько дней приехал со знакомой девушкой отдохнуть и поселился в летнем домике ее родителей в окрестностях Катринехольма. Почему именно в тот момент он включил радио, Микаэль не мог сказать, даже когда его потом допрашивали в полиции, но, услышав эту новость, он сразу вспомнил о компании из четырех парней, обитавших на даче в двух-трех сотнях метров от него. Он встретил их несколько дней назад, когда они с подругой, решив купить мороженого, проходили мимо этого участка, а парни играли там в бадминтон.

Микаэль увидел четырех светловолосых, натренированных молодых мужчин, с накачанной мускулатурой, одетых в шорты. Они играли под палящим солнцем с какой-то агрессивной энергией, – так, словно это было не просто времяпровождение, и, возможно, поэтому приковали к себе внимание Блумквиста.

Необъяснимо, но почему-то именно их он начал подозревать в ограблении банка. Микаэль прогулялся в ту сторону и уселся на пригорке. Отсюда ему хорошо был виден дом, по виду в данный момент пустой. Минут через сорок на участке припарковался автомобиль «Вольво» со всей компанией. Парни, похоже, очень спешили, и каждый из них тащил спортивную сумку. Теоретически это вполне могло означать, что они всего лишь ездили куда-нибудь купаться. Но один из них вернулся к машине и вытащил предмет, который тут же поспешно прикрыл курткой. Микаэль, даже с относительно отдаленного расстояния, сумел определить, что это старая добрая «АК‑4»[7], из тех, с какой он совсем недавно, проходя военную службу, не расставался целый год. Поэтому он позвонил в полицию и поделился своими соображениями. После этого в течение трех суток домик был плотно оцеплен полицией; разумеется, сюда же понаехали и представители прессы, которые неотрывно следили за происходящим. Поскольку Микаэль находился в самой гуще событий, то одна из вечерних газет заплатила ему вполне приличный куш за репортаж с места событий. Даже свой штаб, устроенный в передвижном домике на колесах, полиция разместила во дворе того домика, где жил Микаэль.

После того как «медведей» поймали, Микаэль стал настоящей звездой. Так что для карьеры молодого журналиста эта криминальная драма пришлась как нельзя кстати. Конечно, к бочке меда примешалась и ложка дегтя – одна из двух вечерних газет не удержалась от соблазна и озаглавила репортаж не иначе как «Калле Блумквист разоблачает преступников»[8]. Автор ернической статьи, авторитетная колумнистка, как минимум дюжину раз сравнивала Микаэля с юным детективом – героем, придуманным Астрид Линдгрен.

В довершение ко всему газета поместила не слишком удачный размытый снимок, на котором Микаэль стоял с полуоткрытым ртом и поднятым указующим перстом и, похоже, давал полицейскому в униформе какие-то инструкции. На самом деле он просто показывал дорогу к дачному туалету.

За всю свою жизнь Микаэль Блумквист ни разу не называл себя Карлом и не подписывал статьи именем Карл Блумквист. Но какое это теперь имело значение? Ведь с тех самых пор коллеги журналисты прозвали его Калле Блумквистом, что его совсем не радовало, и произносили это имя хоть и дружелюбно, но с некоторой насмешкой. При всем уважении к Астрид Линдгрен – а ее книги Микаэль очень любил, – он ненавидел свою кличку. Прошло несколько лет, он стал известным и признанным журналистом, и это имя стало забываться. Но по-прежнему, когда кто-нибудь поблизости называл имя Калле Блумквиста, он еле сдерживался.

Микаэль дружелюбно улыбнулся репортеру из вечерней газеты.

– Сам придумай что-нибудь. Ты ведь горазд сочинять всякую всячину.

Он говорил без неприязни. Микаэль был более или менее знаком со всеми здесь присутствующими, а самые злейшие его недоброжелатели предпочли вообще сюда не приходить. С одним из репортеров он раньше вместе работал, а «Ту, с канала ТВ‑4» несколько лет назад чуть не подцепил на вечеринке.

– Что ж, тебе задали порядочного шороху, – сказал тип из газеты «Дагенс индустри», молодой, явно из корпуса внештатных корреспондентов.

– На самом деле, да, – признал Микаэль.

Что поделать, иногда врать и притворяться не получается.

– Ну и что, как ты себя чувствуешь?

Ни Микаэль, ни журналисты постарше не могли сдержать улыбки, несмотря на то, что ситуация явно не располагала к юмору. Микаэль бросил взгляд на журналистку с канала ТВ‑4.

«Как ты себя чувствуешь?»

«Серьезные журналисты» всегда утверждали, что это единственный вопрос, который способны задать бездарные спортивные репортеры после финиша запыхавшемуся спортсмену.

Но Микаэль взял себя в руки.

– Мне, конечно, остается лишь сожалеть о том, что суд не пришел к другим выводам, – ответил он, прячась под маской официоза.

– Три месяца тюрьмы и компенсация в сто пятьдесят тысяч крон – это ощутимый удар, – сказала «Та, с канала ТВ‑4».

– Что ж поделаешь, мне придется это пережить.

– Ты попросишь прощения у Веннерстрёма? Пожмешь ему руку?

– Вряд ли. Я не изменил свое мнение о моральной стороне бизнеса, которым занимается господин Веннерстрём.

– Значит, ты по-прежнему утверждаешь, что он – негодяй? – сразу встрепенулся представитель «Дагенс индустри».

После такого вопроса в газете могла бы появиться скандальная статейка с броским заголовком. Микаэль вполне мог бы угодить в ловушку, но репортер слишком услужливо поднес к нему микрофон, и он уловил сигнал опасности.

Несколько минут назад суд постановил, что Микаэль Блумквист нанес оскорбление чести и достоинству финансиста Ханса Эрика Веннерстрёма. Обвинение было вынесено за клевету. Процесс завершился, и Микаэль не собирался обжаловать приговор. Но что, если он неосмотрительно повторит свои обвинения прямо тут, на ступенях ратуши?

Микаэль решил, что не стоит искушать судьбу, поэтому ответил не сразу.

– Я полагал, что имею веские основания опубликовать добытые мною сведения. Но суд отверг мои доводы, и я, разумеется, должен смириться с результатами судебного процесса. Теперь мы в редакции проанализируем приговор, а потом решим, что нам делать дальше. Вот и все, что я могу сказать.

– А ты, случайно, не забыл о том, что журналист обязан опираться на факты? – довольно резко спросила «Та, с канала ТВ‑4».

Отпираться было бессмысленно. Раньше они с нею считались добрыми друзьями. Сейчас лицо ее оставалось невозмутимым, но Микаэлю показалось, что в ее взгляде сквозит разочарование и отстраненность.

Блумквист продолжал отвечать на вопросы еще несколько тягостных минут. В воздухе буквально повис вопрос: как он мог написать статью, не подкрепленную доказательствами и не имея на руках фактов? Но никто из репортеров так и не рискнул задать этот вопрос. Возможно, им просто не хотелось загонять его в угол. Все присутствующие журналисты, за исключением практиканта из «Дагенс индустри», были матерыми газетными волками. И все, что сейчас произошло на их глазах, казалось мистикой.

Представительница канала ТВ‑4 задержала Микаэля перед входом в ратушу, где задавала свои вопросы отдельно от всех остальных, стоя перед камерой. Она держалась вполне корректно, вопреки его ожиданиям. В конце концов ей удалось его разговорить, к радости всех собравшихся здесь репортеров. Эта история, конечно же, займет целые полосы, никуда не денешься. И все же Блумквист понимал: для СМИ все, что с ним случилось, не самое главное событие года.

Сцапав желанную добычу, репортеры отправились по своим редакциям.

Микаэлю хотелось немного прогуляться, но декабрьский денек выдался ветреным, а он уже и так основательно замерз, общаясь с коллегами. Он уже остался один на ступенях ратуши, как случайно выхватил взглядом Уильяма Борга. Тот выходил из машины, в которой находился, пока Микаэль общался с репортерами. Их взгляды встретились, и Уильям улыбнулся:

– Надо же, как мне повезло! Я приехал сюда ради того, чтобы увидеть тебя с этой бумагой в руках.

Микаэль не ответил. Они с Уильямом Боргом знали друг друга пятнадцать лет – работали когда-то вместе внештатными сотрудниками отдела экономики одной из утренних газет. Именно тогда они и невзлюбили друг друга.

Микаэль считал Борга бездарным репортером и отталкивающим, мелочным и мстительным типом, который донимал окружающих плоскими шутками и не слишком уважительно высказывался о более удачливых и опытных журналистах. Впрочем, казалось, что особенно он недолюбливал опытных журналисток. Они так и не нашли общего языка, после первой ссоры последовали дальнейшие стычки, и со временем их взаимная неприязнь стала непреодолимой.

Время от времени Микаэль все же сталкивался с Уильямом Боргом, но в конце 1990‑х годов они стали настоящими врагами. Блумквист написал книгу об экономической журналистике, где сплошь и рядом цитировал своих коллег. Чаще всего он приводил фрагменты из массы бездарных статей, подписанных Боргом. По версии Микаэля, тот слишком задирал нос, перевирал подавляющее большинство фактов и безмерно восхвалял дот-комы[9], вскоре ставшие на путь банкротства. А Борг, похоже, остался недоволен произведением Микаэля, и на одной из случайных встреч в одном из ресторанчиков в районе Сёдер они чуть было не подрались. Примерно тогда же Уильям оставил журналистику и теперь работал в пиар-агентстве одной из фирм. Там он получал гораздо более высокую зарплату, чем раньше, а фирма входила в сферу интересов магната Ханса Эрика Веннерстрёма.

Они уставились друг на друга, а потом Микаэль развернулся и пошел прочь. На такое способен только Борг – приехать к ратуше лишь ради того, чтобы злорадно посмеяться над ним.

Микаэль даже не успел пройти несколько шагов, как перед ним остановился автобус № 40. И он поспешно забрался в него, чтобы поскорее покинуть это место.

Блумквист вышел на площади Фридхемсплан и задумчиво постоял на остановке, по-прежнему держа в руке приговор. Наконец он решил зайти в кафе «Анна», которое располагалось у въезда в гараж полицейского участка.

Микаэль заказал кофе латте и бутерброд, а через полминуты по радио начали передавать дневной выпуск новостей. Сюжет о нем и его приговоре поставили на третье место, после новости о террористе-смертнике в Иерусалиме и сообщения о том, что правительство учредило комиссию для проверки сведений о новом картеле в строительной отрасли.

Журналиста Микаэля Блумквиста из «Миллениума» в пятницу утром приговорили к трем месяцам тюрьмы за злостную клевету в адрес предпринимателя Ханса Эрика Веннерстрёма. В опубликованной в этом году и получившей громкий резонанс статье о так называемой «афере «Миноса» Блумквист голословно утверждал, что Веннерстрём вложил государственные средства, предназначенные для инвестиций в промышленность Польши, в торговлю оружием. Микаэля Блумквиста обязали также выплатить сто пятьдесят тысяч крон в качестве компенсации. Адвокат Веннерстрёма Бертиль Камнермаркер сообщил, что его клиент удовлетворен исходом судебного процесса.

«Вне всякого сомнения, статья содержит грубую клевету», – заявил адвокат.

Приговор занимал ни много ни мало целых двадцать шесть страниц. В нем излагались объективные причины, почему Микаэля признали виновным в пятнадцати случаях клеветнических измышлений в адрес бизнесмена Ханса Эрика Веннерстрёма. Блумквист прикинул, что каждый из пунктов приговора обошелся ему в десять тысяч крон и в шесть дней тюрьмы, не считая судебных издержек и гонорара адвокату. Он был не в силах даже подумать о том, во что выльется окончательный итог, но отметил также, что могло быть еще хуже: по семи пунктам суд все-таки его оправдал.

Пока он читал формулировки, у него появлялись все более тяжелые и неприятные ощущения в желудке.

Это его удивило. Микаэль ведь уже с самого начала процесса знал, что его осудят, если, конечно, не случится какого-нибудь чуда. К тому моменту никаких сомнений уже не осталось, и оставалось лишь смириться с этой мыслью. Почти безучастно Блумквист отсидел два дня на судебных слушаниях, и потом, тоже без особых эмоций, ждал одиннадцать дней, пока суд формулировал текст, который он сейчас держал в руках. Только теперь, когда все это закончилось, он почувствовал адский дискомфорт.

Микаэль откусил бутерброд, но кусок просто не лез в горло. Ему стало трудно жевать и глотать, и он отодвинул еду в сторону.

Впервые его, Микаэля Блумквиста, признали преступником; до этого же он никогда не был подозреваемым и не привлекался к судебной ответственности. Правда, приговор можно было назвать относительно мягким. Не такое уж тяжкое преступление он совершил – все-таки его обвинили не в вооруженном ограблении, не в убийстве или изнасиловании. Однако финансовый удар по его личному бюджету предстоял весьма ощутимый. «Миллениум» не принадлежал к числу преуспевающих изданий с неограниченными доходами – журнал балансировал на грани краха. Правда, справедливости ради следует признать: приговор не стал для него совсем полной и окончательной катастрофой. Проблема заключалась в том, что Микаэль был совладельцем «Миллениума», являясь одновременно и автором статей, и ответственным редактором. Не слишком предусмотрительно, конечно. А выплатить сумму морального ущерба в сто пятьдесят тысяч крон Блумквист собирался из собственного кармана. Это практически все, что ему удалось накопить. Журнал же намеревался погасить судебные издержки. Так что все еще не так уж и безнадежно.

Микаэль даже раздумывал, не продать ли ему квартиру, но такое решение привело бы к катастрофе. В конце удачливых восьмидесятых, когда у него была постоянная работа и относительно стабильный доход, он стал присматривать себе жилище. Перебрал массу квартир на продажу, но ему ни одна не нравилась, пока наконец ему не предложили мансарду в шестьдесят пять квадратных метров в самом начале Бельмансгатан[10]. Прежний владелец начал обустраивать ее под двушку, но потом получил работу в какой-то интернет-компании за рубежом. Так что жилье с незавершенным ремонтом и начатой перепланировкой Микаэль смог купить недорого.

Он отверг работу дизайнера по интерьеру и закончил все сам. Вложил деньги в отделку ванной и кухни, а все остальное не стал менять. Он не перекладывал паркет и не возводил перегородки, как планировалось изначально, а просто отциклевал доски на чердачном полу, выкрасил белилами необработанные стены, а самые неприглядные места замаскировал акварелями Эммануэля Бернстоуна[11].

В итоге получилась не квартира из нескольких комнат, а одна большая студия: спальная зона расположилась за книжными стеллажами, а столовая, совмещенная с гостиной, разместилась возле маленькой кухоньки и барной стойки. В помещении было два мансардных окна и одно торцевое, выходящее в сторону залива Риддарфьерден, с видом на крыши Гамла Стан[12]. Отсюда были видны водная гладь возле Шлюза и ратуша. По сегодняшним меркам ему даже не приходилось мечтать купить такую квартиру, и он очень хотел сохранить ее.

Однако риск потерять собственное жилье – это одно дело. Жилье так или иначе со временем можно восстановить. И совсем другое дело – подмоченная профессиональная репутация. Одному богу известно, сколько времени понадобится, чтобы ее восстановить.

В профессии журналиста главное – доверие. Теперь многие редакторы сто раз подумают, прежде чем публиковать материал за его подписью. Безусловно, в журналистском цехе у него по-прежнему оставались друзья, способные понять, что он попросту стал жертвой рокового стечения обстоятельств. Но отныне у него больше нет права на ошибку.

Он мог бы смириться со многим, но унижение не давало ему покоя.

Ведь у него на руках были все козыри, и он все-таки проиграл какому-то криминальному авторитету в костюме от Армани, биржевому аферисту, яппи, махинации которого прикрывал модный адвокат, защищавший знаменитостей. Ухмылка на протяжении всего процесса не сходила с его уст.

Ну почему, черт побери, ему так не повезло?

А ведь поначалу дело Веннерстрёма сулило успех. Все началось полтора года назад, июньским вечером, на борту желтой яхты «Мэлар‑30». Как всегда, все произошло случайно. Бывший коллега, журналист, работавший тогда на ландстинг[13] в области связей с общественностью, решил произвести впечатление на свою новую подружку и на несколько дней арендовал яхту «Скампи», чтобы совершить романтическое путешествие по шхерам. Девушка, только что приехавшая учиться в Стокгольм из Халльстахаммара[14], сначала сопротивлялась, но потом позволила себя уговорить, с условием, что с ними отправятся и ее сестра с приятелем. Никто из халльстахаммарского трио на яхте раньше не плавал, да и сам пиарщик, кроме энтузиазма, никакими качествами яхтсмена не обладал. За три дня до отъезда он позвонил Микаэлю и отчаянно уговаривал его присоединиться к экспедиции, чтобы хотя бы один из пяти пассажиров яхты умел ею управлять.

Поначалу Микаэль воспринял приглашение довольно спокойно, но потом все же уступил – его привлекла перспектива краткого отдыха в шхерах, вкусная еда и приятная компания в придачу. Но все эти обещания оказались пустым звуком, а морская прогулка обернулась просто невообразимым кошмаром. Они выбрали живописный и несложный маршрут – от острова Булландё мимо Фурусунда[15], и плыли на скорости меньше пяти метров в секунду. Но тем не менее новую подругу пиарщика сразил приступ морской болезни, а ее сестра устроила перебранку со своим приятелем. Кстати, никто из них не проявлял ни малейшего интереса к управлению яхтой. Скоро выяснилось, что они намерены уступить штурвал Микаэлю, а сами готовы ограничиться доброжелательными, но бессмысленными советами.

Блумквист после первой же ночевки в заливе у острова Энгсё твердо решил причалить к берегу в Фурусунде и вернуться домой на автобусе. Но приятель так жалобно умолял его остаться, что он передумал и остался на яхте.

На следующий день, около полудня – достаточно рано, чтобы можно было надеяться найти несколько свободных мест, они пришвартовались к гостевой пристани острова Архольм. Они разогрели еду и уже успели поесть, когда Микаэль заметил желтую яхту М‑30 с пластиковым корпусом, которая скользила по волнам залива, выставив только один грот. Судно не спеша лавировало, пока капитан искал место у пристани. Блумквист бросил взгляд на берег и увидел, что между их «Скампи» и бортом яхты класса «Н-boat» остается небольшой проем, и это единственное пространство, куда может втиснуться узкая М‑30. Он поднялся на корму и показал на это место; капитан М‑30 поднял руку в знак благодарности и приблизился к пристани.

«Тоже мне морской волк, хотя бы научился запускать мотор», – отметил про себя Микаэль.

Он услышал скрип якорной цепи, и через несколько секунд грот-парус опустился, а капитан забегал как угорелый, чтобы направить яхту прямо в люфт и одновременно выбросить швартовный трос.

Микаэль поднялся на планширь и протянул руку, показывая, что готов помочь со швартовкой. Капитан М‑30 почти полностью сбросил скорость и протиснулся между двумя судами к корме «Скампи». Он бросил Микаэлю трос. Теперь они узнали друг друга и расплылись в улыбках.

– Привет, Роббан, – сказал Микаэль. – Если бы ты догадался включить мотор, то не поцарапал бы все лодки в гавани.

– Привет, Микке. А я смотрю, вроде бы знакомый силуэт… Я бы с удовольствием завел мотор, если бы он вообще заводился. Отказал пару дней назад, когда я уже отплыл.

Через рейлинг они горячо пожали друг другу руки.

Давным-давно, в семидесятые годы, в гимназии Кунгсхольмена, Микаэль Блумквист и Роберт Линдберг очень дружили. Но, как это часто происходит с близкими школьными приятелями, после выпускных экзаменов пути их разошлись. И за последние двадцать лет они встречались от силы пять-шесть раз. К тому времени, когда старые друзья нечаянно-негаданно встретились на пристани Архольма, они не виделись по меньшей мере лет семь или восемь. Мужчины с любопытством уставились друг на друга. Роберт здорово загорел, волосы торчали в разные стороны, и он отрастил бороду двухнедельной давности.

Микаэль неожиданно повеселел. Когда пиарщик и его гоп-компания отправились к торговому центру на другой стороне острова, чтобы повеселиться и потанцевать на празднике летнего солнцестояния, он остался на яхте М‑30 поболтать за стопочкой со школьным приятелем.

Через некоторое время они, утомленные схваткой со знаменитыми островными местными комарами, перешли в каюту. После изрядного количества опрокинутых стопок друзья плавно перешли к обсуждению неисчерпаемой темы морали и этики в мире бизнеса. Они оба выбрали стезю, в той или иной степени связанную с государственными финансами. Роберт Линдберг после гимназии окончил Стокгольмский институт торговли, а затем выбрал карьеру банковского служащего.

Микаэль Блумквист попал в Высшую школу журналистики и значительную часть времени и профессиональных усилий посвятил разоблачению сомнительных сделок в сфере бизнеса и банков. Речь зашла о моральной стороне некоторых «золотых парашютов»[16] – контрактов, заключенных в 1990‑х годах.

Линдберг вначале горячо защищал некоторых самых знаменитых «парашютистов», а потом отодвинул бокал и вынужден был признать, что в мире бизнеса все же встречаются отдельные типы и ублюдки, замешанные в коррупции и прочих неблаговидных деяниях. Теперь его взгляд стал вполне серьезным.

– Ты ведь занимаешься журналистскими расследованиями и пишешь об экономических преступлениях! Так почему же ничего не напишешь о Хансе Эрике Веннерстрёме?

– А я и не знал, что о нем есть что писать.

– А ты покопайся, черт возьми… Что тебе известно о программе ППП?

– Ну, в девяностые годы вроде бы запустили программу поддержки промышленности стран бывшего Восточного блока. Пару лет назад ее упразднили. Но я о ней, кажется, ничего не писал.

– «Программа поддержки промышленности» – проект, который финансировало правительство, а возглавляли его представители самых крупных шведских предприятий. ППП получила государственные гарантии на ряд проектов, согласованных с правительствами Польши и стран Балтии. Центральное объединение профсоюзов тоже частично принимало в нем участие. Оно выступало в качестве гаранта того, что шведская модель станет способствовать развитию рабочих движений этих стран. С формальной точки зрения проект поддержки был основан на принципе «научись помогать себе сам» и был призван предоставить возможность странам бывшего социалистического лагеря реформировать свою экономику. Но на практике получилось так, что шведские предприятия, получив государственные субсидии, использовали их для того, чтобы стать совладельцами предприятий. К тому же ППП горячо поддерживал наш хренов министр от христианских демократов. Например, было запланировано построить целлюлозно-бумажный комбинат в Кракове, переоборудовать отрасль металлургии в Риге, цементные предприятия в Таллинне и так далее. Средства выделяли в правлении ППП, которое состояло из магнатов – промышленников и банкиров.

– То есть это были деньги налогоплательщиков?

– Приблизительно половину брали из казны, а остальное вложили банкиры и промышленники. Но поверь мне, они отнюдь не альтруисты. Банкиры и промышленники намеревались прилично нажиться. Иначе они бы даже не связывались.

– Но какие суммы там фигурировали?

– Ты погоди, сначала послушай. В основном ППП заинтересовались солидные шведские компании, которые стремились попасть на восточный рынок. Мощные корпорации, такие как АВВ[17], «Сканска»[18] и тому подобные. То есть флагманы промышленности, а не какие-нибудь авантюристы.

– Ты утверждаешь, что «Сканска» не занимается авантюрами? А не у них ли вышвырнули исполнительного директора – за то, что позволил кому-то из своих ребят пустить полмиллиарда на сомнительные сделки? А как насчет их истеричных инвестиций огромных сумм в недвижимость в Лондоне и Осло?

– Согласен, придурков хватает везде, по всему миру, но ведь ты понимаешь, что я имею в виду. В любом случае эти компании хоть что-то производят. Они – становой хребет шведской индустрии и все такое прочее.

– А Веннерстрём тут при чем?

– А Веннерстрём при том, что он как джокер. Он вроде бы и взялся из ниоткуда, у него не было никаких связей в индустрии, и, казалось бы, что ему тут делать? И все-таки он сколотил колоссальное состояние на бирже и вложил деньги в стабильные предприятия. Так что он занял свое место в бизнес-элите с черного хода.

Микаэль налил себе еще водки, откинулся назад и стал вспоминать, что ему известно о Веннерстрёме. Оказалось, что знал он не так уж и много.

Веннерстрём родился и вырос в Норрланде[19] и в 1970‑е годы учредил там инвестиционную компанию. Заработал капитал и перебрался в Стокгольм, где в благословенные 1980‑е годы сделал головокружительную карьеру. Он создал компанию «Веннерстрёмгруппен», открыл филиалы в Лондоне и Нью-Йорке. Затем предприятие сменило название на английское «Веннерстрём груп» и начало упоминаться рядом с компанией «Бейер»[20]. Он прокручивал головокружительные спекуляции с акциями и опционами – и стал героем гламурных журналов в качестве одного из многочисленных новых миллиардеров. Прикупил себе пентхаус на Страндвэген, фешенебельную летнюю виллу на острове Вермдё и двадцатитрехметровую крейсерскую яхту, которая раньше принадлежала разорившейся звезде тенниса.

Словом, у него был нюх на деньги, и те так и липли к нему. Но 1980‑е годы стали десятилетием денежных мешков и спекулянтов недвижимостью, а Веннерстрём ничем не выделялся среди остальных. Скорее напротив, он оставался в тени солидных воротил. Ему не хватало шарма Стенбека[21], и он не кокетничал с журналистами, как Барневик[22]. Он отверг сделки с недвижимостью и сосредоточился на солидных инвестициях в странах бывшего Восточного блока. Когда в 1990‑е годы эпоха беспечности закончилась и директора один за другим были вынуждены раскрывать свои «золотые парашюты», предприятия Веннерстрёма справились с ситуацией – как ни странно – очень легко и артистично. Все обошлось без скандалов. «История успеха по-шведски» – писала «Файнэншл таймс».

– Шел девяносто второй год, – рассказывал Роберт. – Вдруг ни с того ни с сего Веннерстрём обратился в ППП и попросил выделить ему деньги. Он представил план, наверняка заручившись поддержкой местных бизнесменов в Польше. Вроде бы он намеревался учредить предприятия по производству тары для пищевой промышленности.

– То есть консервных банок.

– Что-то в этом духе. Понятия не имею, кто ему покровительствовал в ППП, но Веннерстрёму запросто выделили шестьдесят миллионов крон.

– Что ж, это уже сюжет. Что-то мне подсказывает, что больше этих денег никто не видел.

– А вот и ошибаешься, – сказал Роберт Линдберг.

Загадочно улыбнувшись, он хватанул несколько глотков водки.

– После этой классической финансовой схемы Веннерстрём действительно основал в Польше, в Лодзи, фабрику по производству тары и назвал ее «Минос». На протяжении девяносто третьего года ППП получала оптимистические отчеты, потом наступила тишина. А в девяносто четвертом «Минос» вдруг взял да и лопнул.

Роберт Линдберг громко долбанул по столу пустой стопкой, словно желая продемонстрировать, как именно лопнуло предприятие.

– Проблема ППП заключалась в том, что какая-либо система отчетности по проектам не была налажена. Ты помнишь те времена… Падение Берлинской стены вызвало прилив неслыханного оптимизма. Все надеялись на повсеместную и окончательную победу демократии, угроза ядерной войны осталась в прошлом, а большевикам предстояло за одну ночь превратиться в матерых капиталистов. Правительство хотело внедрить демократию на востоке. Все капиталисты кинулись строить новую Европу.

– А я и не подозревал, что капиталисты так склонны к филантропии.

– Уж поверь мне, любой из них грезил благотворительностью. Россия и страны Восточного блока являются, пожалуй, крупнейшим в мире развивающимся рынком после Китая. Бизнес помогал власти и делал это очень охотно, тем более что компании отвечали лишь за малый процент расходов. ППП растранжирил в общей сложности порядка тридцати миллиардов казенных крон. Деньги должны были вернуться в качестве будущих прибылей. Формально создание ППП инициировало правительство, но, конечно, влияние промышленников было очень велико, и на практике руководство программы было наделено неограниченными полномочиями.

– Понимаю. Но в чем, собственно, фишка?

– Не торопись. В самом начале никаких проблем с финансированием проектов не возникало. На финансовом рынке Швеции царила стабильность. Правительству нравилось то, что благодаря ППП можно было говорить о весомом вкладе Швеции в демократические процессы в странах Восточного блока.

– Значит, все это происходило тогда, когда у власти находилось правительство консерваторов?

– Политика тут ни при чем. Когда на кону большие деньги, то какое имеет значение, кто назначает министров – социал-демократы или модераты[23]. Так что дали команду «полный вперед!». А потом возникли валютные проблемы… К тому же некоторые придурки из стана новых демократов – помнишь «Новую демократию»? – начали ворчать, мол, почему это нет никакой публичной информации о деятельности ППП. А один из их бонз перепутал ППП с Управлением в области международного сотрудничества и решил, что речь идет о каком-то проекте поддержки реформ, вроде танзанийского. Для проверки деятельности ППП весной девяносто четвертого года назначили комиссию. К тому времени набралось уже немало претензий к разным проектам, но первым проверили «Минос».

– И Веннерстрём, конечно, не смог отчитаться, на что потратил деньги…

– Как раз наоборот. Веннерстрём представил безупречный отчет, согласно которому в «Минос» инвестировали около пятидесяти четырех миллионов крон. Но по всему выходило, что Польша оказалась чересчур отсталой страной, для того чтобы развернуть работу современного предприятия по производству упаковок, – делу препятствовали серьезные проблемы структурного характера. И его предприятие не выдержало конкуренции с аналогичным немецким проектом. А немцы как раз стремились скупить весь Восточный блок с потрохами…

– Но ты сказал, что он получил шестьдесят миллионов крон…

– Вот именно. Деньги ППП использовались как беспроцентный заем. По идее, предприятия на протяжении нескольких лет должны были вернуть часть денег. «Минос» обанкротился, и проект провалился, но обвинить в этом Веннерстрёма никому не пришло в голову. Ведь деньги выдавались под государственные гарантии, и Веннерстрёму компенсировали убытки. От него просто не потребовали возврата денег, которые сгорели при банкротстве «Миноса». К тому же этот прохиндей умудрился доказать, что потерял соответствующие суммы из собственного кармана.

– Может, я чего-то не понимаю? Неужели правительство получило миллиарды из казны и передало их дипломатам, а те уже пустили их на дело?.. Деньги попали к промышленникам, и те использовали их для инвестиций в совместные предприятия, которые затем принесли баснословные барыши. Словом, все как всегда. Ничего нового. Кто-то греет руки, а кто-то оказывается внакладе, и нам известно, что все роли заранее расписаны.

– Ну ты и циник. Ведь займы следовало вернуть государству.

– Ты ведь сказал, что они были беспроцентными. Следовательно, налогоплательщики, за счет которых кое-кто нажился, не участвуют в распределении выигрыша. Веннерстрём получил шестьдесят миллионов, пятьдесят четыре из которых он вложил в дело. А куда же делись остальные шесть миллионов?

– В ту же минуту, когда стало известно, что аудиторы будут проверять проекты ППП, Веннерстрём выписал для ППП чек на шесть миллионов и погасил разницу. Так что с формальной юридической точки зрения не подкопаешься.

Роберт Линдберг умолк и метнул в Микаэля взгляд победителя.

– Как послушаешь, так подумаешь, что Веннерстрём позволил себе лишь небольшую растрату ППП. Но если сравнивать, например, с компанией «Сканска», которая растратила полмиллиарда, или вспомнить историю с «золотыми парашютами» директоров АВВ, которая обошлась бюджету примерно в миллиард… Вот эти аферы действительно возмутили публику. А тут, похоже, и темы-то нет, и не разгуляешься от души, – сказал Микаэль. – Читателя уже не заманишь статьями о некомпетентных дельцах, даже если они прокручивают казенные деньги. А что еще можно выжать из этой истории?

– Дальше – больше.

– А откуда ты разузнал о махинациях Веннерстрёма в Польше?

– В девяностые годы я работал в «Хандельсбанке». Догадайся, кто проводил аудит в ППП?

– А вот это уже кое-что… Ну-ка, рассказывай.

– Значит, так. Если все суммировать, то ППП получает от Веннерстрёма отчеты. Затем составляются соответствующие бумаги. Оставшиеся деньги возвращаются. Вернуть шесть миллионов – это была гениальная уловка. Ведь если у тебя на пороге появится кто-то, кто захочет отдать тебе мешок денег, разве ты сможешь усомниться в его честности?

– Давай покороче.

– Но, дорогой Блумквист, я как раз и стараюсь покороче. Отчет Веннерстрёма вполне удовлетворил ППП. Получается, что огромные деньги просто выкинули коту под хвост – но никаких претензий к тому, как и куда их вкладывали. Мы проверяли счета и трансферы и все остальные бумаги. Отчетность просто тютелька в тютельку. Меня все устраивало. Моего шефа – тоже. А главное, в ППП остались довольны. Так что правительству даже и нечего было возразить.

– Так в чем же суть аферы?

– А вот дальше все гораздо интереснее, – сообщил Линдберг, который выглядел теперь протрезвевшим. – Но имей в виду: хоть ты и журналист, для печати это не предназначено.

– Да брось ты. Не можешь же ты слить мне информацию, а потом вдруг заявить, что я не могу ею воспользоваться.

– Почему же, могу. То, что я тебе уже рассказал, отнюдь не является тайной. При желании ты всегда можешь ознакомиться с отчетом. Об остальном – о чем я пока умалчиваю – ты тоже можешь написать. Но при условии, что я буду фигурировать в качестве анонимного источника.

– Ах, вот как? Но, согласно общепринятым понятиям, «не для печати» означает, что мне доверили секретную информацию, и разглашать ее я не имею права.

– Плевать мне на терминологию. Пиши что хочешь, но помни: я – твой анонимный источник. Идет?

– Конечно, – ответил Микаэль.

Потом, конечно, стало ясно, что зря он так ответил.

– Ну, слушай. Вся эта история с «Миносом» случилась лет десять назад, сразу после падения Берлинской стены, когда большевики пытались стать респектабельными капиталистами. Я попал в число тех, кто проверял Веннерстрёма, и не мог избавиться от ощущения, что концы с концами не сходятся.

– Но во время проверки ты промолчал?

– Я поделился своими сомнениями со своим шефом, однако нам не к чему было придраться. Все бумаги были в полном ажуре. И мне оставалось только подписаться под отчетом. Но потом каждый раз, натыкаясь на имя Веннерстрёма в публикациях, я мысленно возвращался к «Миносу».

– Понимаю.

– Через несколько лет, в середине девяностых, мой банк вел кое-какие дела с Веннерстрёмом. Честно сказать, дела весьма серьезные. Но тут опять вышла неувязка.

– Он вас надул?

– Нет, не совсем. Получилось так, что на этом деле нагрели руки обе стороны. Проблема скорее была в… Я даже не знаю, как это объяснить. Но все это уже относится к моему работодателю, и мне бы не хотелось вдаваться в подробности. Однако от всего этого осталось, мягко говоря, не слишком благоприятное впечатление. А массмедиа изображают Веннерстрёма этаким великим экономическим гуру… И на этом держится его благополучие. Доверие – его капитал.

– Понимаю, что ты имеешь в виду.

– А мне кажется, что он попросту блефует. Никакими особыми талантами экономиста Веннерстрём не наделен. Напротив, в некоторых вопросах он явно не дотягивал даже до среднего уровня. С ним работали несколько действительно толковых молодых консультантов, это был его резерв, но сам он мне ни разу не нравился.

– Ну и что же потом?

– Год назад я ездил в Польшу по другим делам. Мы с коллегами ужинали вместе с несколькими инвесторами из Лодзи. И я случайно оказался за одним столом с бургомистром. Разговор зашел о том, как укрепить польскую экономику, и я вдруг упомянул про «Минос». Бургомистр уставился на меня с некоторым недоумением – будто он никогда и не слыхал о «Миносе». Но вспомнил, что была какая-то афера и потом все лопнуло. Он усмехнулся и сказал – цитирую дословно: «Если бы все шведские инвесторы были бы такими, то ваша страна вскоре совсем разорилась бы». Понимаешь?

– Могу только предположить, что в Лодзи вполне толковый бургомистр… И что же дальше?

– Эта фраза все не выходила у меня из головы. Я никак не мог успокоиться. На следующее утро у меня была назначена встреча, и я рано освободился. Из принципа я поехал посмотреть на закрывшуюся фабрику «Минос» – она располагалась рядом с Лодзью, в маленькой деревушке, с кабаком в каком-то сарае и с сортиром во дворе. Гигантская фабрика «Минос» на самом деле оказалась просто развалюхой, ветхим складом из ржавого железа, построенным еще Красной Армией в пятидесятые годы. Случайно я наткнулся на сторожа, который кое-как объяснялся по-немецки. Он сказал, что один из его двоюродных братьев работал на «Миносе». И я, недолго думая, отправился к нему домой, благо он жил рядом. Сторож при этом вызвался стать моим гидом и переводчиком. Ни за что не поверишь, что они мне рассказали…

– Я весь внимание.

– «Минос» стартовал осенью девяносто второго. Туда наняли максимум пятнадцать сотрудников, преимущественно бабушек. Зарплата равнялась ста пятидесяти кронам в месяц. Вначале у них вообще отсутствовало какое-либо оборудование, и служащие в основном разбирали хлам. В начале октября привезли три картонажные машины, закупленные в Португалии. Древние, допотопные и к тому же морально безнадежно устаревшие. Цена этому железу была от силы несколько тысяч крон. Техника кое-как функционировала, но непрерывно ломалась. Запчастей, естественно, не было, и производство без конца приходилось останавливать. Чаще всего кто-нибудь из служащих чинил оборудование вручную.

– Вот это уже кое-что, – оживился Микаэль. – Ну и что же на самом деле производила эта легендарная фабрика?

– В течение девяносто второго года и половины девяносто третьего они клеили самые обычные упаковки для моющих средств, коробки для яиц и тому подобное. Потом наладили выпуск бумажных пакетов. Но фабрике постоянно не хватало сырья, и ни о каком массовом производстве речи вообще не было.

– Не похоже, чтобы в фабрику вложили солидные инвестиции…

– Я все подсчитал. Общая сумма аренды за два года потянула на пятнадцать тысяч. На зарплаты потратили максимум сто пятьдесят тысяч – это с лихвой. Дальше – закупка техники и транспортировка, фургон для перевозки упаковок для яиц… Предположим, двести пятьдесят тысяч. Плюс взносы за разрешение, поездки взад-вперед… Похоже, что деревню несколько раз посетил один-единственный визитер из Швеции. Так что на всю эту канитель потратили меньше миллиона. В один прекрасный день летом девяносто третьего на фабрику заявился какой-то начальник и сообщил, что она закрыта. А вскоре после этого приехал венгерский грузовик и вывез оборудование. И покеда, «Минос».

На протяжении судебного процесса Микаэль часто вспоминал тот летний вечер. Они беседовали как одноклассники, по-дружески и в то же время подтрунивая друг над другом, как в годы учебы в гимназии, когда они доверяли друг другу тайны, свойственные их возрасту в целом. Повзрослев, они разбрелись в разные стороны и отдалились друг от друга, стали фактически чужими.

Весь вечер Микаэль никак не мог припомнить, как они подружились в гимназии. Роберт казался ему скромным и сдержанным юношей, очень стеснительным в общении с девушками. Позже он преуспел на банковском поприще, пожалуй, даже сделал карьеру.

Хотя Блумквист ни секунды не сомневался в том, что сейчас их представления о мире разошлись.

Микаэль напивался не слишком часто, но тогда эта незапланированная встреча во время неудачной морской прогулки продолжилась – за дружеской вечерней трапезой и обильными возлияниями. Ну и что тут особенного – подумаешь, старые школьные приятели встретились и решили немного поболтать и выпить… Именно поэтому Микаэль не воспринял всерьез рассказ Роберта о Веннерстрёме. Но в конце концов победил инстинкт журналиста, он навострил уши и включил логику.

– Я не очень понимаю, – сказал Блумквист. – Ведь Веннерстрём – заметная величина среди биржевиков. Если я правильно помню, он миллиардер…

– «Веннерстрём груп» потянет приблизительно на две сотни миллиардов. Ты имеешь в виду, зачем миллиардеру вообще гоняться за жалкими пятьюдесятью миллионами?

– Ну да, зачем ему рисковать – ведь столь откровенное мошенничество не может остаться безнаказанным?

– Не уверен, можно ли назвать эту операцию откровенным обманом. Отчет Веннерстрёма единодушно одобрили топ-менеджеры ППП, а также сотрудники банка, правительство и аудиторы риксдага.

– Но в любом случае для Веннерстрёма пятьдесят миллионов – пустяковая сумма…

– Согласен. И все же не забывай: «Веннерстрём груп» – инвестиционная компания, торгующая всем, что приносит прибыль: ценными бумагами, опционами, валютой… Да и много чем еще. Веннерстрём заключил контракт с ППП в девяносто втором году. А ты помнишь осень девяносто второго? Тогда рынок находился в подвешенном состоянии.

– Конечно, помню. Я как раз взял кредит на покупку квартиры под нефиксированные проценты, а в октябре ставки Центробанка взлетели до пятисот процентов. Так что я целый год выплачивал ипотеку – девятнадцать процентов.

– Да уж, помню я эти времена, – усмехнулся Роберт. – Меня самого это тоже коснулось. И Ханс Эрик Веннерстрём, так же, как и все остальные игроки на рынке, пытался решить те же проблемы. Его компании вложили миллиарды в самые разные ценные бумаги, но наличных им явно не хватало. И вдруг выяснилось, что раздавать новые ссуды невозможно. Обычно в таких случаях продают какую-нибудь недвижимость для компенсации ущерба и латают дыры в бюджете. Но в девяносто втором никто не хотел покупать недвижимость.

– Проблема ликвидности.

– Вот именно. И не только у Веннерстрёма. Любой бизнесмен…

– Не называй его бизнесменом. Называть бизнесменами таких, как Веннерстрём, – значит, оскорблять серьезных представителей этой профессии.

– Что ж. Каждый биржевой делец рано или поздно сталкивается с проблемой ликвидности. Итак, Веннерстрём получил шестьдесят миллионов крон. Шесть из них он вернул, но только через три года. Расходы на проект «Минос» не могли обойтись больше чем в миллион. А теперь подсчитаем: только рента с шестидесяти миллионов за три года обернется вполне приличным доходом. Все зависит от того, как и куда он вкладывал деньги. Он мог удвоить или утроить полученный от ППП капитал… Впрочем, хватит об этом дерьме. Давай лучше выпьем.

Глава 2
Пятница, 20 декабря

Драгану Арманскому стукнуло пятьдесят шесть лет. Он родился в Хорватии. Его отец, армянский еврей, был родом из Белоруссии, а мать – боснийской мусульманкой греческого происхождения. И поскольку она отвечала за его культурное развитие, то, став взрослым, он оказался в той необъятной и неоднородной группе, которую средства массовой информации определяют как мусульман. Миграционная служба, как ни странно, записала его сербом. Судя по паспорту, он имел шведское гражданство, а на фотографии красовалось четырехугольное лицо с массивной челюстью, темной щетиной и седыми висками. Его часто называли арабом, хотя среди его предков не было ни единого араба. Зато все эти генетические мутации давали повод сторонникам расовых теорий считать его представителем низшей расы.

Внешне Арманский смахивал на типичного мелкого мафиозо из американского гангстерского фильма. На самом же деле он не занимался контрабандой наркотиков и не был киллером мафии. Он был одаренным управленцем, который еще в начале 1970‑х годов дебютировал всего лишь как ассистент экономиста охранного предприятия «Милтон секьюрити», а спустя три десятилетия достиг должности исполнительного директора и оперативного управляющего.

Арманский увлекся вопросами безопасности – сначала просто так, от нечего делать, а потом хобби превратилось в профессию, почти маниакальное пристрастие. Он превратил свое увлечение во что-то наподобие увлекательной игры: ему приходилось идентифицировать угрозу, намечать меры предосторожности и постоянно на один шаг опережать врага – промышленных шпионов, шантажистов и казнокрадов. Все началось с того, что Арманский обнаружил, как одного из клиентов провели вокруг пальца. Крупнейшее мошенничество удалось благодаря использованию креативных приемов бухгалтерского учета. Драган сумел вычислить, кто именно из целой команды в двенадцать человек стоял за этим. Даже тридцать лет спустя он помнил, как его удивил сам факт – пренебрежение элементарными мерами безопасности создало идеальные условия для хищения. Так вчерашний усердный счетовод превратился в эксперта по борьбе с экономическими преступлениями. И благодаря его усилиям предприятие совершило качественный рывок в своем развитии.

Через пять лет Арманский оказался в руководстве компании, а еще через десять лет стал исполнительным директором. Конечно, нашлись и те, кто противодействовал его карьерному росту. Но потом противникам пришлось смириться. За годы его работы «Милтон секьюрити» превратилось в одно из самых компетентных и авторитетных охранных предприятий Швеции.

В компании «Милтон секьюрити» работали триста восемьдесят штатных сотрудников и еще около трехсот надежных фрилансеров[24], которым платили за выполнение тех или иных поручений. Так что по сравнению с такими предприятиями, как «Фальк» и «Шведская служба охраны», «Милтон секьюрити» считалась небольшой. Когда Арманский только поступил на службу, предприятие еще называлось «Акционерное общество Юхана Фредрика Милтона «Общественная охрана», и его клиентами были торговые центры, нуждавшиеся в контролерах и вышибалах с мощными мускулами.

Под его руководством фирма сменила название на более удобное для международных контактов – «Милтон секьюрити» и взяла курс на освоение новейших технологий. Претерпел изменения и кадровый состав: бывшие ночные сторожа, любители униформы и подрабатывающие гимназисты сменились высококвалифицированными спецами. Арманский нанял отставных полицейских на должности оперативных руководителей; были в компании политологи, занимающиеся проблемами международного терроризма, знатоки индивидуальной защиты и борцы с промышленным шпионажем, а главное, специалисты по телекоммуникациям и компьютерам. Предприятие перебралось из отдаленного района Сольна в новое респектабельное здание неподалеку от Шлюза, в центре Стокгольма.

К началу 1990‑х годов компания «Милтон секьюрити» уже предлагала охранные услуги на вполне современном уровне и обслуживала узкий круг избранных клиентов; в основном это были средние предприятия с высоким оборотом и состоятельные частные лица – недавно разбогатевшие рок-звезды, биржевики и главы интернет-компаний. Почти семьдесят процентов оборота складывалось за счет того, что компания предоставляла телохранителей и обеспечивала безопасность шведских предприятий за рубежом, в основном на Ближнем Востоке. Благодаря Арманскому оборот побил все рекорды – он подскочил с неполных сорока миллионов в год почти до двух миллиардов. Оказалось, что торговать безопасностью – дело крайне прибыльное.

Работа делилась на три основных сегмента: консультации по безопасности, которые заключались в обнаружении возможных или предполагаемых угроз; меры предосторожности, – обычно монтировали дорогостоящие камеры наблюдения, охранную или пожарную сигнализацию, электронные запирающие системы и компьютерное оборудование. И, наконец, непосредственная охрана частных лиц и предприятий – от реальной или воображаемой угрозы. Именно этот сектор рынка за последнее десятилетие раскрутился и набирал обороты – он увеличился в сорок раз и завоевал новую прослойку клиентов. Ее составляли преуспевающие женщины, которым угрожали бывшие приятели и мужья. Или за ними охотились анонимные сталкеры, – то ли они влюбились в них по телевизору, то ли их покорили обтягивающие джемпера или цвет губной помады. Кроме того, «Милтон секьюрити» тесно сотрудничала с родственными предприятиями из других европейских стран и США и обеспечивала безопасность многих иностранных гостей во время их визитов в Швецию. Например, в их числе была одна популярная американская актриса, которая провела два месяца на съемках фильма в местечке Тролльхеттан[25]. Почему-то ее агент посчитал, что во время нечастых прогулок возле гостиницы ей необходимы телохранители.

Был и четвертый, значительно менее объемный сегмент, и в нем было занято считаное количество сотрудников. Здесь занимались сбором и анализом личных обстоятельств.

Арманский был не слишком доволен именно этой стороной деятельности. Особых прибылей она не сулила, зато доставляла массу хлопот, поскольку требовала от сотрудников многих интеллектуальных навыков, а не просто умения разбираться в телекоммуникациях или монтировать аппаратуру для скрытого наблюдения. Иногда изучение личных обстоятельств означало элементарную проверку кредитоспособности, или выяснение деталей биографии при приеме на работу, или проверку причастности кого-то из сотрудников к утечке информации или к преступной деятельности. Одним словом, ищейки выполняли важную часть оперативной работы.

Нередко клиенты обращались к Арманскому с личными проблемами, со всякой чепухой.

«Я хочу знать, что за оборванец общается с моей дочерью…»

«Мне кажется, жена мне изменяет…»

«По-моему, мой сынишка по наивности угодил в дурную компанию…»

«Меня шантажируют…»

В таких случаях Арманский чаще всего отказывался помогать своим клиентам. Взрослая дочь имеет право общаться с любым оборванцем, а с изменами, по его мнению, супругам следовало бы разбираться самостоятельно. Вмешиваться в подобные дела означало угодить в ловушки, чреватые скандалами и юридическими препонами для «Милтон секьюрити». Поэтому Драган Арманский довольно строго контролировал подобные поручения, хотя погоды в общем обороте предприятия они не делали.

Сегодня утром, к сожалению, предстояло заниматься именно сбором и изучением личных обстоятельств. Драган Арманский разгладил рукой стрелки на брюках и откинулся на спинку своего комфортабельного рабочего кресла. Он придирчиво разглядывал сотрудницу по имени Лисбет Саландер. Она была на тридцать два года моложе его, и он уже в тысячный раз убеждался: вряд ли можно найти менее подходящего сотрудника для работы на престижном охранном предприятии, чем она. Но, несмотря на свои сомнения и противоречивое отношение, Арманский безусловно считал Лисбет Саландер самым компетентным экспертом из всех, с кем ему приходилось сталкиваться за время работы. За те четыре года, что она с ним работала, Лисбет ни разу не схалтурила и не представила ни единого бездарного отчета.

Напротив, она всегда добивалась превосходных результатов. Арманский не сомневался, что Лисбет Саландер – уникальный талант. Конечно, собрать сведения о кредитоспособности или добыть справку у судебного исполнителя мог любой сотрудник, но Саландер действовала с размахом и всегда добывала самую неожиданную информацию. Драган так и не сумел толком понять, как именно она это делает; порой ее способность добывать сведения граничила с магией. Она, как никто другой, ориентировалась в бюрократических архивах и могла отыскать досье на самых неприметных людей. А главное, умела втираться в доверие к тому, кого проверяла. Если только можно было откопать какой-нибудь компромат, она неслась в нужном направлении, как запрограммированная ракета.

Словом, ее талант проявлялся в самых разных направлениях.

Порою досье, которые собирала Лисбет Саландер, могли полностью скомпрометировать тех, кто попадал в зону действия ее радара. Арманский до сих пор вздрагивал, вспоминая один эпизод. Он поручил ей проверить одного ученого из фармакологической компании, которую готовились выставить на торги. Работа, рассчитанная на неделю, чересчур затянулась. Спустя четыре недели после нескольких напоминаний Саландер заявилась с отчетом, где документально подтверждалось, что объект, за которым она наблюдала, является педофилом и как минимум дважды оплачивал сексуальные сеансы с тринадцатилетней проституткой в Таллинне. Кроме того, по некоторым сведениям, он проявлял патологический интерес к дочери своей тогдашней любовницы.

Некоторые качества, которыми обладала Саландер, буквально доводили Драгана до полного отчаяния. Обнаружив, что ее объект оказался педофилом, она не позвонила Арманскому, не ворвалась к нему в кабинет – мол, есть о чем поговорить. Даже не намекнула, что составила сенсационный отчет. Просто как-то вечером положила его на письменный стол Арманскому, как раз когда он уже собирался выключить свет и отправиться домой. Он взял отчет с собой и заглянул в него только поздним вечером, когда сидел и смотрел телевизор в гостиной своей виллы на острове Лидингё и только-только собирался выпить с женой по бокалу вина.

Как всегда, Лисбет выполняла задание по всем правилам, со сносками, цитатами и ссылками на дополнительные источники. Отчет начинался с биографических данных об объекте, затем излагались сведения о его образовании, карьере и материальном положении. И только на странице 24, под неброским заголовком, Саландер взорвала бомбу. Она описывала поездки в Таллинн так же сухо и обстоятельно, как и все остальное – о том, что он обитает на вилле в Соллентуне[26] и владеет темно-синим «Вольво». Она приложила огромный ворох документов – в частности, фотографии тринадцатилетней девочки рядом с наблюдаемым объектом. Снимок был сделан в холле таллиннского отеля, и рука объекта находилась под свитером девочки. Каким-то образом Лисбет Саландер удалось разыскать эту проститутку и записать на диктофон подробное интервью с нею.

В результате Арманский буквально впал в ступор.

Ему пришлось принять пару таблеток против язвы желудка. Затем он вызвал заказчика – с этим нельзя было медлить. И в конце концов, после весьма нелицеприятной беседы – вопреки категорическому нежеланию заказчика, – ему пришлось передать материалы в полицию. А обращение в полицию означало, что «Милтон секьюрити» придется выступать на суде. Если обвинение не удастся доказать или мужчину признают невиновным, возникнет опасность, что на охранную фирму подадут в суд за клевету. А вот это уже никуда не годится.

К счастью, все обошлось.

Больше всего в Лисбет Саландер его раздражала невозмутимость и полное безразличие. Но за долгие годы у «Милтон секьюрити» сложилась репутация фирмы, нацеленной на консервативность и стабильность. От имиджа зависело чрезвычайно многое. А Лисбет Саландер выпадала из этой идиллической картины – она выглядела как экскаватор на ярмарке роскошных яхт.

Арманский воспринимал почти как наваждение то, что звезда его фирмы – бледная анорексичная девица с короткой стрижкой и пирсингом на носу и бровях. На шее у нее имелась двухсантиметровая татуировка в виде осы; одна наколка-цепочка охватывала бицепс левой руки, другая, такая же, – щиколотку. Когда Саландер заявлялась в майке, Арманский мог констатировать, что на спине у нее присутствует большая татуировка в виде дракона. Природа наделила ее рыжей шевелюрой, но Лисбет красила волосы в иссиня-черный цвет. Она выглядела так, словно только что очнулась после недельной оргии в тусовке любителей тяжелого рока.

На отсутствие аппетита ей жаловаться не приходилось. Арманский не сомневался, что Саландер ест что попало, не считая калорий. Просто она от рождения была худая, по-детски субтильная, стройная; у нее были изящные руки, узкие щиколотки и едва различимая под одеждой грудь. В свои двадцать четыре года она выглядела на четырнадцать.

В ее внешности доминировали азиатские черты – широкий рот, маленький нос и высокие скулы. Она передвигалась стремительно, как паук, а когда работала за компьютером, то стучала по клавиатуре почти с маниакальным упорством. С такой фигурой ей вряд ли удалось бы сделать карьеру в модельном бизнесе, но ее лицо, показанное крупным планом и с удачным мейкапом, вполне можно было бы поместить на любом рекламном щите. С эпатажным макияжем (порой она еще пользовалась ужасной черной помадой), татуировками и пирсингом в носу и бровях – она все же умудрялась сохранять какую-то привлекательность. И это было необъяснимо.

Но еще более необъяснимым было то, что Лисбет Саландер вообще работала на Драгана Арманского. Обычно он не контактировал с такого типа женщинами и тем более не собирался предлагать им работу.

Сначала ее взяли секретаршей по рекомендации Хольгера Пальмгрена, адвоката, который раньше вел личные дела старины Ю. Ф. Милтона, а сейчас уже вышел на пенсию. По его словам, «Лисбет Саландер очень продвинутая девица, хотя и склонна к асоциальному поведению». Пальмгрен просил Арманского дать ей шанс, и тот пообещал, хотя и неохотно. Но Пальмгрен не из тех, кто мог бы смириться с отказом; в этом случае он только удвоил бы свое давление. Так что Арманскому проще было сразу согласиться. Он знал, что Пальмгрен, как адвокат, защищает асоциальную молодежь и прочих маргиналов. И в то же время не лишен здравого смысла.

Правда, Драган сразу пожалел о своем обещании, как только увидел Лисбет Саландер.

Девушка не просто казалась безрассудной – с точки зрения Арманского она являлась олицетворением безрассудства как такового. Она не посещала старшие классы школы, никогда не переступала порога гимназии, и уж тем более не приходилось говорить о высшем образовании.

В первые месяцы Саландер очень старалась – она находилась на работе целый день или почти целый; во всяком случае, регулярно появлялась на службе. Она варила кофе, получала почту и следила за копировальной техникой. При этом ее совершенно не волновали такие понятия, как рабочий график или традиционный распорядок дня.

Она просто бесила своих коллег. Ее прозвали девицей с двумя извилинами: одна – для того чтобы дышать, а другая – чтобы стоять прямо. Она никогда ничего не рассказывала о себе. Сослуживцы, которые пытались заговорить с ней, редко удостаивались ответа. Так что вскоре люди перестали к ней обращаться. Они пытались шутить – и тоже безуспешно. Саландер бросала на шутников равнодушные взгляды или же реагировала на них с откровенным раздражением. У нее резко менялось настроение, если ей казалось, что кто-то над ней подшучивает. А случалось это довольно часто, тем более что такой стиль общения был принят в офисе.

Так что ее поведение не располагало ни к доверию, ни к дружбе, и вскоре она превратилась в белую ворону, в кошку, которая гуляет сама по себе по коридорам «Милтон секьюрити». Ее считали совершенно безнадежной.

Так прошел месяц, и Арманский вызвал Саландер к себе в кабинет, чтобы уволить. Она невозмутимо выслушала перечень своих грехов, не возражая, при этом ни один мускул не дрогнул на ее лице. Только когда он закончил выговаривать ей и осуждать ее поведение и уже собирался предложить ей попробовать себя на каком-нибудь другом поприще и в другой фирме, где она могла бы полнее использовать свои способности, она довольно резко оборвала его. Впервые он услышал от нее связную фразу.

– Послушайте, если вам нужна просто шестерка, вы можете подобрать себе кого-нибудь на бирже труда. А я могу раздобыть любую фигню о ком угодно, и если вы не можете использовать меня на полную катушку, вместо того чтобы ставить меня на сортировку почты, то вы попросту идиот.

Арманский никак не мог забыть, как потерял дар речи от такой наглости, а она невозмутимо продолжала:

– У вас тут один болван три недели возился, чтобы написать никому не нужный отчет о яппи, которого хотят назначить председателем правления одного дот-кома. Я вчера вечером скопировала ему этот дерьмовый отчет, а теперь вижу его у вас на столе.

Арманский поискал отчет взглядом и почти заорал на нее:

– Вы не имеете права читать конфиденциальные документы!

– Вполне возможно. Но правила безопасности на вашем предприятии не слишком-то строго соблюдаются. Согласно вашей директиве, он сам обязан скопировать свой отчет; но вчера он швырнул его мне, а сам отправился в шалман… Кстати, его прошлый отчет несколько недель назад я нашла в столовой.

– В самом деле? – воскликнул потрясенный Арманский.

– Спокойно, без паники. Я положила отчет к нему в сейф.

– Он сообщил вам шифр от своего персонального сейфа? – Арманский был просто в шоке.

– Не то чтобы сообщил. Он записал его на бумажке вместе с паролем для входа в систему; та бумажка лежит у него на столе под ковриком для мыши. Но дело в том, что этот ваш карикатурный частный сыщик просто нахалтурил, исследуя личные обстоятельства. Он просто поленился разузнать, что у этого типа накопились нехилые карточные долги и что он сосет кокаин, как пылесос. К тому же его девица скрывалась в женском кризисном центре, когда он распустил руки.

Саландер замолчала. Арманский тоже несколько минут сидел молча и перелистывал этот самый отчет. Он был грамотно составлен, изложен вполне приемлемым языком, снабжен множеством ссылок на источники и высказываниями друзей и знакомых объекта. Наконец Арманский поднял глаза и произнес:

– Докажите это.

– Сколько у меня времени?

– Три дня. Если до вечера пятницы вы не сможете привести убедительные доказательства в пользу своей версии, я вас уволю.

Через три дня Лисбет молча передала ему досье, в котором перечислила свои источники, – и вполне благовоспитанный юный яппи предстал как отъявленный мерзавец. За выходные дни Арманский несколько раз перечитал отчет и часть понедельника посвятил проверке сведений, которые она предоставила. Хотя он уже заранее знал, что информация подтвердится.

Драган был раздражен и зол на самого себя за то, что явно недооценил Саландер. Ведь он считал ее пустоголовой, чуть ли не умственно неполноценной. Кто бы мог подумать: девица, которая хронически прогуливала уроки и даже не получила школьный аттестат, умудрилась составить отчет, грамотно написать его, к тому же изложить неопровержимые факты… Арманский даже не мог себе представить, откуда она все это раздобыла.

Он не сомневался: никто другой из сотрудников «Милтон секьюрити» не смог бы получить доступ к конфиденциальному журналу доктора женского кризисного центра. Арманский пытался расспросить Саландер, как у нее все получилось, но она уклонялась от ответов. У нее были свои источники информации, и она не собиралась раскрывать их – ни при каком раскладе. Со временем до Арманского дошло, что Лисбет Саландер не намерена обсуждать свои методы работы, – ни с ним, ни с кем-либо еще. Его это коробило, но перед искушением снова испытать ее он не смог устоять.

Арманский размышлял несколько дней.

Он вспомнил, что ему сказал Хольгер Пальмгрен, когда направлял к нему девушку: «Шанс надо дать каждому».

Арманский получил мусульманское воспитание; ему всегда внушали, что помогать изгоям – его долг перед Всевышним. Во Всевышнего он, правда, не верил и не посещал мечеть с юных лет, но ему казалось, что Лисбет Саландер нуждается в помощи, в поддержке. А за прошлые десятилетия он не преуспел на поприще благотворительности.

Арманский не уволил Лисбет Саландер. Напротив, он пригласил ее на конфиденциальную беседу, чтобы попытаться разобраться, что же она из себя представляет – на самом деле. Ему пришлось удостовериться, что у Лисбет Саландер действительно есть какое-то серьезное отклонение. И все же он не мог отрицать, что она хоть и держится вызывающе, но обладает редким интеллектом. Драган считал ее не вполне здоровой и не слишком привлекательной, но тем не менее был вынужден признать, к собственному изумлению, что она ему нравится.

Так или иначе, в ближайшие месяцы Арманский взял Лисбет Саландер под свою опеку. Честно говоря, он относился к ней как к своему маленькому социальному проекту. Драган давал ей простые задания и даже подсказывал, как лучше действовать. Она все терпеливо выслушивала, а потом исчезала и выполняла задание так, как сама считала нужным. Он попросил технического директора фирмы обучить ее азам владения компьютером. Лисбет Саландер покорно просидела за партой полдня после обеда, а потом системный администратор не без некоторой досады заявил, что она, похоже, и без того разбирается в компьютерах лучше, чем большинство других сотрудников.

Арманскому скоро пришлось убедиться, что, несмотря на призывы совершенствовать работу, пройти курсы повышения квалификации и использовать всякие другие возможности, Лисбет Саландер вовсе не собиралась следовать правилам и распорядку в офисе «Милтон секьюрити». Он оказался перед нелегкой дилеммой.

Остальные сотрудники по-прежнему воспринимали Лисбет Саландер как источник раздражения. Арманский, конечно же, понимал, что никто другой не посмел бы появляться на работе когда заблагорассудится. И при любом другом раскладе Драган ультимативно потребовал бы соблюдения дисциплины. Он также не сомневался, что Лисбет Саландер в ответ на любой ультиматум лишь пожмет плечами. Так что у него оставался выбор: либо распрощаться с ней, либо смириться с тем, что она – исключение.

А еще Арманский никак не мог разобраться, какие же чувства испытывает к этой юной женщине. Она и привлекала его, и в то же время отталкивала. Конечно же, ни о каком сексуальном влечении речи не было и в помине – так, во всяком случае, казалось Арманскому. Обычно его интересовали пышные блондинки с пухлыми губами, именно они будоражили его фантазию. К тому же он уже двадцать лет как был женат на финке по имени Ритва, которая и в зрелом возрасте устраивала его во всех отношениях. Жене он никогда не изменял. Хотя, возможно, изредка и случалось нечто такое, о чем ей лучше было бы не знать, иначе она могла бы его превратно понять. Но так или иначе, брак их можно было бы считать вполне счастливым, и у него были две дочери – ровесницы Саландер. Уж во всяком случае, девушки с плоской грудью, похожие на субтильных мальчишек, совершенно не волновали его. Просто были не в его вкусе.

И все-таки Драган позволял себе некоторые чересчур смелые сексуальные фантазии о Лисбет Саландер – и вынужден был признать, что не может оставаться полностью равнодушным в ее присутствии. Она притягивала его потому, что оставалась абсолютно чуждым ему существом. Так, по крайней мере, считал сам Арманский. С таким же успехом он мог бы влюбиться в изображение греческой нимфы. Пожалуй, Саландер являлась представительницей некоего нереального мира, который притягивал его, но он не мог туда попасть. А если бы даже и смог, то девушка, безусловно, отвергла бы его.

Однажды, когда Арманский сидел в уличном кафе на площади Стурторгет в Старом городе, к заведению не спеша подошла Лисбет Саландер и заняла столик неподалеку. С ней были три девицы и парень, одетые таким же манером, как и она сама. Арманский разглядывал ее с любопытством. Как и на работе, Лисбет не проявляла бурных эмоций, однако девице с пурпурными волосами почти удалось ее рассмешить.

Интересно, подумал Арманский: а как отреагировала бы Саландер, если бы он однажды вздумал прийти на работу с зелеными волосами, в поношенных джинсах и разрисованной кожаной куртке с заклепками? Скорее всего, она бы просто подняла его на смех.

Саландер сидела к нему спиной и ни разу не обернулась; возможно, она и не знала, что он здесь. Но ее присутствие вывело его из равновесия, и когда он через несколько минут поднялся из-за стола, чтобы уйти незамеченным, она вдруг повернула голову и взглянула прямо на него, словно все время знала, что он здесь и держала его в поле внимания. Ее взгляд просверлил его насквозь, и Арманский незамедлительно покинул кафе, притворившись, что не заметил ее. Она не поздоровалась, но проводила его взглядом, и только когда он зашел за угол, ее взгляд перестал прожигать дырку в его спине.

Лисбет смеялась редко, а может, и вообще никогда не смеялась. Тем не менее через некоторое время Арманскому показалось, что она стала относиться к нему чуть теплее. Она обладала, мягко говоря, своеобразным чувством юмора и порой позволяла себе лишь криво усмехнуться.

Иногда Арманский представлял себе, как он хватает и трясет ее, лишь бы прорваться сквозь ее защитную скорлупу, пробить эту броню, чтобы заслужить ее дружбу – или в крайнем случае уважение.

Единственный раз, когда она уже проработала в компании девять месяцев, Драган попытался обнажить перед ней свои чувства. Случилось это декабрьским вечером, когда в «Милтон секьюрити» отмечали Рождество, и Арманский, вопреки своим правилам, немного перебрал. Впрочем, он не преступил границы дозволенного, а просто пытался объяснить ей, что на самом деле испытывает к ней человеческую симпатию, что чувствует потребность оберегать ее и что если ей понадобится помощь, то она несомненно может обратиться к нему. Он даже попытался обнять ее – по-дружески, само собой.

Саландер вырвалась из его неловких объятий и сбежала с праздника. После этого она не являлась на работу и не отвечала по мобильнику. Ее отсутствие стало для Драгана Арманского настоящей пыткой, почти что личной драмой. Он никому не мог доверить свои чувства и впервые ужаснулся при мысли о том, что Лисбет Саландер завладела всеми его мыслями и чувствами.

Через три недели, когда поздним январским вечером Арманский проверял годовой отчет, Лисбет Саландер все-таки явилась. Он даже не слышал, как она проникла к нему в кабинет – просто привидение какое-то. Он вдруг заметил, что она стоит в полумраке у двери и смотрит на него. Драган не знал, как долго она там стояла.

– Кофе хотите? – спросила Лисбет.

Она прикрыла дверь и протянула ему бумажный стаканчик, который раздобыла у кофейного автомата. И Арманский молча взял его. Он с облегчением выдохнул, но в то же время не на шутку испугался, когда она, ткнув ногой дверь, опустилась в кресло для посетителей и посмотрела ему прямо в глаза. А потом задала запретный вопрос. И тут уж он никак не мог ни отшутиться, ни уклониться.

– Скажи, Драган, я тебе нравлюсь?

Арманского словно парализовало, и он не нашелся что ответить. Поначалу ему хотелось изобразить из себя ни в чем не повинного агнца и все отрицать. Но встретив ее взгляд, он протрезвел: впервые она задала личный вопрос, причем на полном серьезе, и если он ответит шуткой, то Лисбет воспримет это как личное оскорбление. Она хотела поговорить с ним, и ему любопытно было бы узнать, сколько времени ей понадобилось, чтобы набраться смелости и задать этот вопрос. Арманский медленно положил на стол ручку, откинулся на спинку кресла и постарался расслабиться. А затем спросил:

– С чего ты это взяла?

– А с того, что я вижу, как ты на меня смотришь, а потом отворачиваешься. А еще иногда ты хочешь протянуть руку и потрогать меня, но удерживаешься.

Неожиданно Арманский улыбнулся.

– Мне казалось, что, если я прикоснусь к тебе, ты откусишь мне руку.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Лисбет, я твой шеф, и даже если бы я увлекся тобой, то никогда не посмел бы ничего себе позволить.

Она оставалась безучастной.

– Что ж, буду откровенен. Да, порой я чувствовал, что меня к тебе тянет. Я не могу это объяснить, но это так. Сам не знаю почему, но ты мне очень нравишься. Но я бы не сказал, что питаю к тебе какую-то страсть.

– Что ж, я рада. Потому что из этого все равно ничего бы не вышло.

Арманский вдруг расхохотался. Впервые Саландер решилась на откровенность, пусть даже это было самое негативное из того, что может услышать мужчина. Он пытался найти нужные слова:

– Я понимаю, Лисбет. Тебя не интересует старикан, которому уже за пятьдесят.

– Меня не интересует старикан, которому за пятьдесяти который является моим шефом… – Она подняла руку. – Постой, дай договорить. Иногда ты кажешься мне тугодумом и кошмарным бюрократом, меня это раздражает… Но ты, в общем-то, вполне привлекательный мужик, и я тоже иногда чувствую… Но ты мой шеф, и я встречалась с твоей женой и хочу продолжать тут работать… Так что флиртовать с тобой было бы несусветной глупостью с моей стороны.

Арманский почти не шевелился и едва дышал.

– Я очень ценю все, что ты для меня сделал, и не хотела бы выглядеть неблагодарной в твоих глазах. Я рада, что ты преодолел свои предрассудки и дал мне шанс. Но я бы не хотела, чтобы ты стал моим любовником. Да и папанька мне тоже не сдался.

Она умолкла.

Арманский развел руками:

– Так что же нам с тобой теперь делать?

– Я хочу по-прежнему работать на тебя. Если тебя это устраивает.

Он кивнул, а потом ответил – предельно откровенно:

– Конечно, я очень хочу, чтобы ты на меня работала. Но мне еще хотелось бы, чтобы ты считала меня своим другом. И доверяла мне.

Лисбет качнула головой.

– Ты из тех людей, которые не располагают к дружбе.

Тут ему показалось, что она собирается уйти, и он сказал:

– Я понял, что ты не хочешь никого впускать в свою жизнь, и я постараюсь тебе не досаждать. Но, если ты не против, я по-прежнему буду хорошо к тебе относиться…

Саландер задумалась. Потом вдруг встала, обошла вокруг стола и обняла его.

Арманский был просто в шоке. Этого жеста он никак не ожидал. Только когда Лисбет отпустила его, он схватил ее за руку:

– Мы можем быть друзьями?

Она кивнула.

В первый и последний раз Саландер проявила к нему нежность и даже прикоснулась к нему. Этот миг стал для Арманского приятным воспоминанием.

За четыре года она так и не открыла ему ни единого эпизода своей частной жизни и своего прошлого.

Однажды Арманский использовал свои навыки, чтобы собрать досье на Лисбет Саландер. Он долго беседовал с адвокатом Хольгером Пальмгреном, который, похоже, отнюдь не удивился его визиту. Но после полученных сведений Драган не стал доверять ей больше или меньше, чем раньше. В разговорах с Лисбет он никогда не вспоминал о том, что копался в ее личной жизни. Так или иначе, Арманский не выказывал свою настороженность. Зато стал более бдительным.

В тот незабываемый вечер Лисбет Саландер и Драган Арманский заключили соглашение. И затем она начала собирать для него сведения на новых условиях. Ей назначили небольшую помесячную зарплату, не зависящую от того, есть у нее текущие поручения или нет. Но зато Арманский обещал оплачивать отдельно каждое из выполненных заданий. Отныне Лисбет могла работать по индивидуальному графику, но взамен принимала на себя обязательство никогда не делать ничего, что могло бы опозорить его лично или нанести ущерб репутации «Милтон секьюрити».

Приняв подобное решение, Драган извлек выгоду – как для себя самого и своей фирмы, так и для самой Саландер. Он сократил отдел, который доставлял неприятности, до одной штатной единицы. Теперь отдел частных расследований состоял всего из одного пожилого сотрудника, который выполнял необходимую техническую работу и собирал сведения о кредитоспособности. Все сложные и запутанные задания Арманский передал Саландер и другим фрилансерам. Юридически они являлись независимыми индивидуальными предпринимателями, и в случае возникновения серьезных проблем «Милтон секьюрити» не нес за них никакой ответственности.

Услугами Саландер Арманский пользовался часто, и она вполне прилично зарабатывала. Кстати, могла бы зарабатывать и гораздо больше, но она работала исключительно по собственному желанию. При этом считала, что, если Арманскому это не подходит, он может ее уволить.

Драган понимал, что не сможет ее переделать, и принимал ее такой, какая она есть, но запрещал ей видеться с клиентами. Исключения из этого правила он допускал редко. Однако нынешнее дело, как это ни прискорбно, было именно что исключением.

В этот день Лисбет Саландер надела черную футболку с изображением зубастого инопланетянина и надписью: «I am also an alien»[27]. На ней была также черная юбка с потрепанным подолом, потертая черная кожаная куртка, ремень с заклепками, тяжелые ботинки «Доктор Мартенс» и гольфы в поперечную красно-зеленую полоску. Цвета ее «боевой раскраски» намекали на то, что Лисбет страдает дальтонизмом. Иными словами, она выглядела на редкость броско.

Вздохнув, Арманский взглянул на консервативно одетого пожилого господина в очках с толстыми стеклами. Шестидесятивосьмилетний адвокат Дирк Фруде потребовал личной встречи с автором отчета, чтобы задать ему уточняющие вопросы. Драган пытался избежать этой встречи, ссылаясь на то, что Саландер простужена, что она находится в отъезде и вообще занята по горло. Фруде всякий раз спокойно заявлял, что это не проблема – особо спешить нет необходимости и можно подождать еще денек-другой. Арманский рвал и метал, но ничего поделать не смог. Ему пришлось свести их. И теперь адвокат Фруде сидел и, прищурясь, восхищенно разглядывал Лисбет Саландер. Она тоже смотрела на него, но лицо ее не выражало никакого восторга.

Арманский снова вздохнул и глянул на принесенную ею папку с надписью: «Карл Микаэль Блумквист». Рядом аккуратным почерком выведен номер страхового свидетельства. Арманский громко произнес: «Карл Микаэль Блумквист». Адвокат Фруде словно вышел из оцепенения и взглянул на собеседника:

– Так что вам удалось разузнать о Микаэле Блумквисте?

– Не мне. Досье составила фрёкен Саландер.

Арманский на секунду замолчал, а затем улыбнулся. Улыбка, задуманная доверительной, получилась в итоге чуть ли не виноватой.

– Не принимайте во внимание ее юный возраст. Она наш самый лучший эксперт, – заверил он своего клиента.

– Нисколько не сомневаюсь, – сухо ответил Фруде, явно придерживавшийся противоположного мнения. – Так поделитесь же, к каким выводам она пришла.

Стало ясно, что адвокат даже не представляет, как ему обращаться с Лисбет Саландер, и поэтому предпочитает беседовать с Арманским, будто Лисбет и вовсе нет в кабинете. Между тем Саландер, словно в ответ, надула большой пузырь из жвачки. Арманский еще не успел ответить, а она обратилась к своему шефу, словно тоже не замечая присутствия Фруде:

– Узнайте у клиента, какая ему нужна версия – подробная или краткая?

Фруде понял, что зря он так ведет себя – дерзко и надменно. После паузы адвокат наконец обратился напрямую к Лисбет Саландер и попытался загладить вину, избрав дружественный и несколько фамильярный тон:

– Фрёкен, я был бы вам очень признателен, если бы вы кратко изложили свои соображения.

Сейчас Саландер напоминала разъяренного нубийского льва, который размышляет, а не отобедать ли ему Дирком Фруде. Ее взгляд выражал такую откровенную неприязнь, что у адвоката буквально похолодела спина. Неожиданно выражение ее лица смягчилось, она, похоже, сменила гнев на милость. И адвокат Фруде даже подумал, уж не преувеличивает ли он степень ее антипатии? А Лисбет заговорила, как настоящий бюрократ:

– Во-первых, хочется отметить, что задание оказалось не слишком сложным, хотя поставленная задача не отличалась особой четкостью. Вы захотели узнать о нем «все, что можно раскопать», но не задали никаких конкретных параметров. Поэтому мне пришлось собирать разные эпизоды из его жизни. Досье занимает сто девяносто три страницы, из них примерно сто двадцать – копии написанных им статей или клипов из прессы, где он сам попадает в сводки новостей. Блумквист – лицо публичное, и ему особо нечего скрывать. Так что никаких особых тайн за ним не числится…

– Но какие-то тайны у него все-таки есть? – спросил Фруде.

– Тайны есть у всех и каждого, – ответила она с философским спокойствием. – Нужно только разузнать, в чем они заключаются.

– Я весь внимание.

– Микаэль Блумквист родился восемнадцатого января тысяча девятьсот шестидесятого года, стало быть, сейчас ему сорок три года. Родился он в Борленге, но его сразу увезли оттуда. Его родителям, Курту и Аните Блумквист, исполнилось по тридцать пять лет, когда он родился; их обоих уже нет в живых. Отец работал наладчиком оборудования и много разъезжал. Мать, насколько мне стало известно, всю жизнь занималась лишь домом и детьми. Когда Микаэль пошел в школу, семья переехала в столицу. У него есть сестра, Анника, она на три года моложе его и работает адвокатом. Есть также дядюшки по материнской линии и двоюродные братья и сестры. А, кстати, как насчет кофе?

Эту реплику она адресовала Арманскому, который поторопился открыть заранее приготовленный термос с кофе. Затем он жестом попросил ее продолжать.

– Так вот, в шестьдесят шестом семья переехала в Стокгольм. Они жили на острове Лилла Эссинген[28]. Блумквист сначала ходил в школу в Бромме, а потом – в гимназию на Кунгсхольмене[29]. Он получил очень неплохие выпускные оценки – в среднем четыре и девять десятых, копии документов есть в папке. В гимназии он увлекался музыкой и играл на бас-гитаре в рок-группе под названием «Бутстрэп», которая даже выпустила сингл – его летом семьдесят девятого крутили по радио. После гимназии Блумквист служил контролером в метро, накопил денег и укатил за границу. Целый год он, похоже, странствовал по Азии – добрался до Индии, Таиланда и даже до Австралии. Потом вернулся в Стокгольм и поступил на факультет журналистики, ему тогда исполнился двадцать один год. Но после первого же курса он бросил учебу и отправился на службу в армию, в стрелковые войска, в Кируну[30]. При том, что в этой части служили настоящие мачо, он закончил службу с приличным результатом: десять – девять – девять. После армии закончил образование и с тех пор работает журналистом. Какие еще детали я упустила?

– Расскажите все, что кажется вам важным.

– О’кей. Чем-то Блумквист напоминает практичного поросенка из «Трех поросят». До сегодняшнего дня он вполне преуспевал как журналист. В восьмидесятые годы много работал внештатно – сначала в провинциальных газетах, потом в столичных. У меня и список есть. История с Медвежьей бандой – грабителями, которую он помог задержать, – стала хитом в его биографии.

– Тогда его и прозвали Калле Блумквистом…

– Ну да. Он ненавидит эту кличку, что вполне понятно. Если бы кто-нибудь посмел назвать меня Пеппи Длинныйчулок, я бы сразу съездила ему по мордасам…

Она выразительно взглянула на Арманского, и тот вздрогнул. Мысленно Драган частенько сравнивал Лисбет Саландер с Пеппи Длинныйчулок и сейчас вознес хвалу своей предусмотрительности – за то, что ни разу даже не рискнул пошутить на эту тему. Он сделал ей знак продолжать.

– Согласно одному из источников, Блумквист хотел стать репортером уголовной хроники – и даже внештатно работал на этом поприще в одной из вечерних газет. Но прославился он прежде всего как журналист, специализирующийся на политических и экономических вопросах. В штат вечерней газеты поступил только в конце восьмидесятых. А в девяностом году уволился и стал одним из основателей ежемесячного журнала «Миллениум». Поначалу журнал выпускался самостоятельно, не опираясь на издательство, и считался настоящим маргиналом в своей среде. Но со временем тиражи росли, и сейчас издается двадцать одна тысяча экземпляров. Редакция находится на Гётгатан, всего в нескольких кварталах отсюда.

– «Миллениум» – левацкий журнал.

– А это как посмотреть. В целом «Миллениум» можно причислить к общественно-критическим изданиям, хотя, например, анархисты наверняка считают его дешевым буржуазным пойлом, вроде «Арены» или «Урдфронта», а Студенческий союз модератов уверен, что редакция состоит сплошь из большевиков. Кстати, Блумквист не замечен в политических симпатиях к какой-либо партии, даже в те времена, когда левое движение было на самом пике, – он еще учился в гимназии. В студенческие годы у него была подруга, которая тяготела к синдикалистам, а теперь она заседает в риксдаге – как депутат от партии левых. Скорее всего, его считают левым потому, что в своих статьях он разоблачает коррупцию и грязные аферы в сфере предпринимательства. После публикации его разоблачительных приключений директоров и политиков неизбежно следовали отставки и судебные процессы. Самым нашумевшим стало дело Арбуги, в результате которого один из буржуазных политиков был вынужден подать в отставку, а экс-главе муниципалитета влепили год тюрьмы за растрату. Так что критические статьи об экономических преступлениях едва ли являются признаком левых настроений.

– Все понятно. Есть еще что-нибудь?

– А еще он издал две книги. Одна из них – о деле Арбуги, а вторая – об экономической журналистике, называется «Тамплиеры» и вышла три года назад. Я сама ее не читала, но, судя по рецензиям, она вызвала неоднозначную реакцию. В прессе ее активно обсуждали.

– Хорошо. А каково его финансовое положение?

– Он не богат, но нищим его тоже назвать нельзя. Его налоговые декларации тоже вошли в досье. В банке у него хранится примерно двести пятьдесят тысяч крон, которые вложены частично в фонд пенсионного накопления, частично – в накопительный фонд. На его счете что-то около ста тысяч крон, которые он тратит на повседневные нужды, на поездки и так далее. Блумквист – владелец кооперативной квартиры с целиком погашенным паем – шестьдесят пять квадратных метров на Бельмансгатан. И у него нет ни кредитов, ни долгов…

Саландер подняла палец.

– У него есть еще и недвижимость в Сандхамне. Бывший сарай, тридцать квадратных метров, переоборудован под жилой домик; расположен прямо у воды, в самой привлекательной части города. Домик, по всей видимости, в сороковых годах купил дядя, один из братьев отца – тогда простые смертные еще могли себе это позволить, – а потом по наследству достался Блумквисту. Они договорились, что квартиру родителей на Лилла Эссинген получит сестра, а Микаэлю Блумквисту достанется домик. Не знаю, сколько он сегодня может стоить – скорее всего, несколько миллионов, – но, с другой стороны, вряд ли Блумквист собирается его продавать: он бывает там довольно часто.

– А каковы его доходы?

– Он – совладелец «Миллениума», но вместо зарплаты получает около двенадцати тысяч в месяц. Остальное зарабатывает как фрилансер; суммы, конечно, варьируются. Максимальный доход был зафиксирован три года назад, когда его нанимали разные газеты и журналы, тогда ему удалось заработать почти четыреста пятьдесят тысяч. В прошлом году он заработал гораздо меньше – всего сто двадцать тысяч.

– Но сейчас ему придется выложить сто пятьдесят тысяч за моральный ущерб и, кроме того, оплатить услуги адвоката и прочие издержки, – заметил Фруде. – Это будет кругленькая сумма. А пока он будет отбывать наказание, вообще лишится всех доходов.

– Да, в конце концов он останется без гроша, – подытожила Саландер.

– А вообще, он честный человек? – спросил Дирк Фруде.

– Репутация, так сказать, его главный капитал. Он заработал себе имидж блюстителя морали в мире бизнеса – его очень часто приглашают как эксперта на разные телепрограммы.

– После сегодняшнего приговора от этого капитала, скорее всего, мало что останется, – задумчиво произнес адвокат.

– Конечно, не мне судить, какие качества больше всего ценятся в журналистской среде, но после такого прокола «супердетектив Блумквист» наверняка не скоро получит Большую журналистскую премию. Он, конечно, здорово подставился, – трезво констатировала Саландер. – Если, конечно, вас интересуют мои личные соображения…

Арманский просто оторопел. За те годы, что Лисбет Саландер работала с ним, она никогда не высказывала личных соображений по поводу чего бы то ни было. Ее интересовали только голые факты, и ни капли сверх того.

– Мне, кстати, никто не поручал вникнуть в дело Веннерстрёма. Но я следила за процессом и должна признаться, что он меня буквально потряс. Мне кажется, тут явно какая-то чертовщина. Не в духе Микаэля Блумквиста публиковать компромат, не вооружившись фактами; это все равно что сунуться в воду, не зная броду…

Саландер почесала шею. Фруде терпеливо ждал продолжения ее монолога. Арманский никак не мог взять в толк: неужели Саландер действительно сомневается в том, продолжать ли ей и что именно говорить. Он не верил своим глазам и ушам. Та Саландер, которую он знал, никогда ни в чем не сомневалась. Наконец она набралась смелости:

– Между нами говоря, не для протокола… Я не изучала дело Веннерстрёма, но мне кажется, что Калле Блумквиста… ой, простите, Микаэля Блумквиста здорово подставили. Я уверена, что вся эта история не имеет никакого отношения к тому, о чем шла речь на суде и за что его осудили.

Теперь уже Дирк Фруде заерзал в кресле. Он буквально впился взглядом в Лисбет, а Арманский отметил, что впервые за эту встречу заказчик проявил к Лисбет не просто вежливый интерес. До него наконец дошло, что дело Веннерстрёма представляет для Фруде явный интерес.

«А впрочем, Фруде среагировал, только когда Саландер намекнула, что Блумквиста подставили», – подумал Арманский.

– Не могли бы выражаться более определенно? – оживился Фруде.

– У меня нет никаких доказательств, и в то же время я почти уверена, что его обвели вокруг пальца.

– Но почему вы так думаете?

– Вся биография Блумквиста свидетельствует о том, что он очень осмотрительный журналист. Все свои предыдущие разоблачения он подкреплял неопровержимыми документами. В один из дней я была на судебных слушаниях. Блумквист не приводил никаких контраргументов, он вроде бы сдался без боя. Это на него не похоже. Если верить суду, он просто нафантазировал историю о Веннерстрёме, не имея никаких доказательств, и опубликовал ее… Тем самым он сделал себе профессиональное харакири. Но я не верю. Блумквист не мог так подставить себя.

– А что же, по вашему мнению, произошло на самом деле?

– Могу только догадываться. Конечно, сам Блумквист не сомневался в своей правоте, но что-то сорвалось, и информация оказалась фальшивкой. Это, в свою очередь, означает, что у него были свои источники, которым он безусловно доверял, а они намеренно подсунули ему дезинформацию. Но такой сюжет кажется слишком сложным и маловероятным. Есть и альтернативная версия – ему серьезно угрожали, так что он сдался и предпочел примерить на себя маску некомпетентного придурка, а не принять бой. Но повторяю, это всего лишь мои домыслы.

Саландер хотела продолжить свой рассказ, но Дирк Фруде поднял руку. Затем он помолчал, постукивая пальцами по подлокотнику, и, немного помявшись, спросил ее:

– Если бы мы наняли вас, чтобы распутать дело Веннерстрёма и докопаться до истины… Есть ли шанс, что вы что-нибудь найдете?

– Никаких гарантий. Может быть, там и нет ничего.

– Но вы попытались бы?..

Лисбет пожала плечами:

– Я ничего не решаю. Я работаю на Драгана Арманского, и от него зависит, какими делами занимаюсь. А потом, я ведь не знаю, какую именно информацию вы хотите заполучить.

– Тогда вот что… Полагаю, все, что прозвучит в этой комнате, останется строго между нами?

Арманский кивнул.

– Я не в курсе этого конкретного дела, мне о нем ровным счетом ничего не известно, – продолжал Фруде. – Но я совершенно точно знаю, что в других случаях Веннерстрём вел себя непорядочно. Дело Веннерстрёма серьезно повлияло на жизнь Микаэля Блумквиста. И я хотел бы убедиться, что ваши предположения небеспочвенны.

Беседа приобретала неожиданный оборот, и Арманский явно напрягся. Дирк Фруде предлагал «Милтон секьюрити» влезть в уже закрытое уголовное дело, в ходе которого Микаэль Блумквист, вероятно, подвергался некоему давлению. Тогда уже конфликт с адвокатами империи Веннерстрёма неизбежен. При таком раскладе Арманский вовсе не рвался использовать неуправляемую крылатую ракету по имени Лисбет Саландер.

И его заботила не только и не столько репутация фирмы. В свое время Саландер строго-настрого запретила ему играть по отношению к ней роль этакого заботливого отчима. Драган пообещал ей и остерегался выступать в такой роли, но в глубине души по-прежнему волновался за нее. Иногда он ловил себя на мысли, что сравнивает Лисбет со своими дочерьми. Он считал себя хорошим отцом и старался не вторгаться в их личное пространство. Но при этом понимал, что, если бы они жили и вели себя так, как Лисбет, для него это было бы неприемлемо.

В глубине своей хорватской, а может быть, боснийской или армянской души Арманский никак не мог избавиться от ощущения, что Саландер неумолимо приближается к катастрофе. Он считал, что она может стать идеальной жертвой для тех, кто захочет причинить ей зло. Он боялся, что однажды утром его разбудят известием о том, что с ней что-то случилось.

– Подобные изыскания потребуют серьезных затрат, – осторожно сказал Арманский, решив прощупать Фруде на предмет серьезности его намерений.

– Я готов платить по максимальным тарифам, – ответил адвокат. – Я не буду просить сделать невозможное. Но я убедился в том, что ваша сотрудница, как вы сами меня заверили, компетентна.

– Саландер? – взглянул на нее Арманский, подняв брови.

– У меня сейчас нет никаких других дел.

– О’кей. Но я хочу, чтобы мы оговорили формы сотрудничества. Давайте дослушаем отчет.

– Остались некоторые подробности его личной жизни. В восемьдесят шестом году Блумквист женился на Монике Абрахамссон, и в том же году у них родилась дочь Пернилла. Сейчас ей шестнадцать лет. Брак скоро распался – супруги развелись в девяносто первом. Абрахамссон снова вышла замуж, но они по-прежнему сохраняют приятельские отношения. Дочь осталась с матерью и встречается с отцом не слишком часто.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Сильян – кратерное озеро в шведском лене Даларна, живописное и популярное место отдыха.

Вернуться

2

Снег пустыни (англ.).

Вернуться

3

Сформировавшаяся около 680 миллионов лет назад в Австралии массивная оранжево-коричневая скала овальной формы.

Вернуться

4

Административный центр округа Эскамбиа, самого западного в штате Флорида.

Вернуться

5

Названия ведущих шведских газет.

Вернуться

6

Калле Анка – шведский вариант диснеевского мультперсонажа, утенка Дональда Дака.

Вернуться

7

«АК‑4» – автоматическая штурмовая винтовка, лицензионный вариант немецкой HK G3, стоявшая на вооружении шведской армии с 1960‑х гг.

Вернуться

8

Герой книги Астрид Линдгрен «Приключения Калле Блумквиста» – мальчик Калле, мечтавший стать сыщиком.

Вернуться

9

Компании, занимающиеся бизнесом в Интернете.

Вернуться

10

Улица в одном из самых престижных районов Стокгольма, на Сёдермальме.

Вернуться

11

Современный немецкий художник шведского происхождения.

Вернуться

12

Старинный исторический квартал Стокгольма.

Вернуться

13

В Швеции выборный орган местного самоуправления.

Вернуться

14

Город в Швеции, расположенный в лене Вестманланд.

Вернуться

15

Лоцманская и таможенная станция в Стокгольмском архипелаге.

Вернуться

16

«Золотой парашют» – контракт с топ-менеджером компании, предусматривающий выплату значительной компенсации в случае увольнения по инициативе нанимателя.

Вернуться

17

Одна из крупнейших международных корпораций со штаб-квартирой в Швеции.

Вернуться

18

Шведская строительная и девелоперская компания.

Вернуться

19

Северная часть Швеции.

Вернуться

20

Крупная шведская компания, специализирующаяся на производстве строительных материалов, торговле электроникой и т. д.

Вернуться

21

Ян Стенбек (1942–2002) – крупный шведский промышленник и финансист.

Вернуться

22

Перси Барневик (род. в 1941 г.) – шведский промышленник, президент индустриального гиганта ABB, стал легендой при жизни.

Вернуться

23

Умеренная коалиционная партия (Moderata samlings partiet) – консервативная партия Швеции, представляющая интересы крупных промышленников и финансистов, военной элиты и бюрократов.

Вернуться

24

Фрилансер – сотрудник, выполняющий работу без заключения долгосрочного контракта с работодателем, нанимаемый только для выполнения определенного перечня работ. Также фрилансером является работник, приглашенный для выполнения работ вне штатного расписания. Будучи вне постоянного штата какой-либо компании, фрилансер может одновременно выполнять заказы для разных клиентов.

Вернуться

25

Тролльхеттан – город на западе Швеции, центр одноименной коммуны лена Вестра-Гёталанд.

Вернуться

26

Соллентуна – коммуна в Швеции, расположенная в Стокгольмском лене.

Вернуться

27

Я тоже пришелец (англ.).

Вернуться

28

Маленький остров, расположенный на озере Мэларен между большим островом Стура Эссинген и Кунгсхольменом.

Вернуться

29

Кунгсхольмен – один из четырнадцати островов, на которых расположился Стокгольм. Название переводится как «Королевский остров».

Вернуться

30

Кируна – самый северный город в Швеции.

Вернуться