Питер Хизер
Восстановление Римской империи. Реформаторы Церкви и претенденты на власть

Peter Heather

The restoration of Rome. Barbarian popes & imperial pretenders

Copyright © Peter Heather, 2013

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

* * *

Посвящается Аните Хольм Сойер

Пролог

Приблизительно 4 сентября 476 г. один из полководцев римской армии в Италии по имени Одоакр арестовал и казнил дядю императора Западной Римской империи Ромула, известного как Августул – маленький Август. Семью днями раньше Одоакр проделал то же самое с отцом Ромула. Сам император был всего лишь ребенком, а его отец и дядя правили империей. Оказавшись у власти, Одоакр проявил милосердие. Ромул был отправлен жить в имение в Кампании (обширная область на восточном побережье юга Италии. – Пер.) до конца своих дней. Но для хода европейской истории более важным было то, что Одоакр также убедил римский сенат отправить в Константинополь к императору Восточной Римской империи Зенону посольство, заявившее, что «нет нужды в раздельном правлении, и одного императора достаточно для обеих империй [Восточной и Западной]».

Вскоре за ним последовало другое посольство, которое привезло в Константинополь одеяние императора Западной Римской империи, включая плащ и корону, ношение которых считалось государственной изменой для всякого, кроме императора. И хотя Одоакр поддерживал вымысел о суверенитете императора Зенона, однако не намеревался позволять Константинополю вмешиваться в дела расположенного в Италии государства, которым он теперь управлял. Два посольства Одоакра положили конец почти 750-летней традиции существования империи с центром в Риме[1].

Но низложение Одоакром Ромула Августула стало для империи всего лишь последним смертельным ударом. До этого ее западную часть постепенно уничтожали три предыдущих поколения политиков. Затем произошел этот удиви тельный переворот, нарушивший равновесие стратегической власти на обширных европейских территориях. За исключением нескольких самых первых успехов, вроде захвата Сицилии в III в. до н. э., основная территория Римской империи была приобретена в течение одного века до рождения Христа и одного – после. Это была эра, когда несредиземноморская Европа представляла собой три больших географических региона (западный и южный, северо-центральный и северо-восточный), в каждом из которых существовали общества, находившиеся на поразительно разных ступенях развития. Производство продовольствия, плотность населения, сложность экономики, размеры поселений и масштабы политической организации – все это было на гораздо более высоком уровне на юге и западе Европы латенского периода (археологическая культура железного века, распространенная в Центральной и Западной Европе в V–I вв. до н. э. – Пер.), который существенно понижался по мере продвижения на восток и север по территории двух других регионов. В течение этих ключевых лет строительства империи ее средиземноморские регионы в сочетании с его грозной военной организацией для предстоящего завоевания всех европейских территорий поставляли для Рима необходимые экономические и человеческие ресурсы. Практически только европейские запад и юг получили затем от Рима доходы и достаточное количество военной добычи – этим оправдывалось ведение на материке крупномасштабных военных действий, а римские легионы остановились только на дальних границах этих регионов.

Однако человеческие амбиции таковы, что были также предприняты усилия к тому, чтобы подчинить себе части Центральной Европы, в которых в значительной степени преобладало население, говорившее на германских языках. Часто думают, что большая победа вождя херусков Арминия над римской армией в Тевтобургском лесу в 9 г. н. э. положила конец этому процессу, но реальность оказалась более прозаичной. В последовавших вскоре военных походах римляне разгромили Арминия, и поистине это была логика имперского уравновешивания затраты – выгоды, означавшей, что Рим в конечном счете позволил границам своих владений слиться с Рейном и не стал отодвигать их дальше на восток. В начале первого тысячелетия северо-центральная область Европы не стоила расходов на ее завоевание, тогда как третий регион – северо-восточный – никогда даже и не фигурировал как объект интереса империи.

Однако за последующие четыреста лет – прежде всего благодаря импульсу, полученному от взаимодействия с Римской империей во всех областях жизни от экономики до политических и культурных образцов, – убыстряющийся процесс развития изменил модели жизни в центральном регионе Европы. К середине IV в. увеличилось производство сельскохозяйственной продукции, значительно выросла плотность населения и экономические модели приобрели дотоле неизвестную сложность. Военная мощь этого региона в целом тоже заметно выросла (не в последнюю очередь за счет заимствования римского вооружения), а его политические структуры стали гораздо более сильными. Было невозможно создавать большие долговечные государства в этом регионе, потому что экономические и административные структуры еще не могли поддерживать сложные политические надстройки. Так что Рим, вообще говоря, сохранял за собой общий стратегический контроль. Тем не менее к IV в. до н. э. империи приходилось обеспечивать безопасность своих границ с помощью политики кнута и пряника, чтобы справляться с несколькими довольно крепкими зависимыми государствами среднего размера, которые теперь занимали каждый дюйм площади по ту сторону границы. Старый порядок, царивший в центральном регионе, – когда существовали маленькие, редко разбросанные племенные общины, – ушел в прошлое. Эти зависимые государства, возможно, не угрожали общему существованию империи, но, безусловно, обладали достаточной политической и военной силой, чтобы формулировать свои собственные средне– и долгосрочные политические программы. И когда условия были в их пользу (обычно это случалось, когда Рим вел войну с Персией), они могли даже парировать самые назойливые аспекты римского владычества, которые принимали форму бесконечных требований людских ресурсов, продовольствия, сырья и иногда – даже дозволения свободно действовать христианским миссионерам. И если изменившаяся северо-центральная область Европы оставалась слишком разрозненной политически, чтобы представлять общую угрозу, то во многом изначальное демографическое и экономическое преимущество, позволившее Римской империи возникнуть пятьсот лет назад, было подорвано развернувшимися за это время революционными процессами развития[2].

Мой отец был экспертом по взрывчатым веществам и рядом с ними провел большую часть своей жизни. Главный принцип безопасности, который он понял в начале своего обучения, состоял в следующем: где бы человеческая деятельность ни создала легковоспламеняющуюся атмосферу, «Бог, то есть какой-то несчастный случай или что-то еще, пошлет искру». Иными словами, безопасность должна была сосредоточиваться на том, чтобы не допускать нарастания огнеопасных условий, так как попытки уберечься от искр оказывались совершенно безнадежны. Что касается европейской истории, существенное преобразование старого северо-центрального региона создало потенциально взрывоопасную политическую ситуацию – по крайней мере, по отношению к долгосрочному будущему римского империализма, и искра в конечном итоге явилась в образе гуннов. Ворвавшись на границы Европы в два этапа в последней четверти IV в., гунны вытеснили две большие смешанные группы старых сателлитов Римской империи из трансформировавшегося северо-центрального региона (вместе с некоторыми другими группами издалека) на территорию империи в две волны: в 375–380 гг. и четверть века спустя, в 405–410 гг. Первая волна совпала с оккупацией гуннами земель, расположенных непосредственно к северу от Черного моря, а вторая, по всей вероятности, – с их дальнейшим проникновением на запад до Большой Венгерской низменности. Перед лицом (естественной) враждебности римлян, которые либо массово убивали тех, кто был вовлечен в такие передвижения, либо обращали в рабство, уцелевшие иммигранты из обеих групп (а многие из первоначальных участников погибли в пути) к концу 410-х гг. на почве Западной Римской империи объединились в две новые смешанные группировки, ставшие крупнее и сплоченнее каких-либо объединений людей, существовавших по другую сторону границы в IV в.: вестготская и вандало-аланская коалиции. В каждую входили по крайней мере три основных, до этого независимых, источника военных людских ресурсов, и в обеих из них развились соответствующие более централизованные руководящие структуры. Они укрупнились, чтобы выстоять перед лицом ответных ударов римлян, а большие богатства римского мира в сравнении с богатствами по ту сторону границы дали возможность новым династиям мобилизовать достаточные ресурсы, чтобы удерживаться у власти.

Но в то время, когда изначальные мотивы иммигрантов были сфокусированы в основном на спасении от хищнического нападения гуннов, они тоже хотели извлечь выгоду из богатств Рима, и их появление на землях империи физически подорвало ее способность к выживанию. По существу, она функционировала благодаря обложению налогами сельскохозяйственного производства с целью финансирования своей профессиональной армии и других правительственных структур. Эти новые объединения иммигрантов заставили Западную Римскую империю признать занятие ими частей ее территории, что значительно сократило ее доходы и, как прямое следствие, размеры армий, которые она могла содержать. И другие аутсайдеры, которым гунны непосредственно не угрожали – такие, как англо-саксонские племена, вторгшиеся в Южную Британию, быстро воспользовались военными и политическими ограничениями, вызванными этими потерями доходов. Особенно когда вандало-аланская коалиция захватила в 439 г. самые богатые североафриканские провинции Западной Европы, последняя оказалась в порочном круге. Меньшая численность войск означала еще большие потери территорий как в пользу изначальных групп аутсайдеров (вестготов и вандало-аланов), так и новых (вроде франков). Убывающая военная мощь империи побуждала встать на чью-то сторону.

Переворот, произведенный Одоакром, совершил последние обряды в этой саге о крахе империи. Он был частью последней волны беженцев из старой северо-центральной области Европы, которые нашли дорогу на римские земли в результате распрей, последовавших за падением гуннской империи Аттилы в Центральной Европе в конце 450-х и 460-х гг. Будучи правителем народа скиров и сыном одного из главных сторонников Аттилы, он был вынужден перебраться в Италию, когда его народ утратил свое независимое положение. И недовольство военных, которое Одоакр использовал в своих интересах, чтобы осуществить государственный переворот, было вызвано нехваткой в Италии средств для выплаты жалованья солдатам, которых он поднял на бунт. Эта нехватка явилась непосредственным результатом потери доходов от налогов из провинций по мере того, как они одна за другой попадали под власть захватчиков извне – процесс, образующий центральную повествовательную линию истории Западной Римской империи в V в. Поток финансовых средств для содержания римской армии в Италии постепенно убывал, а Одоакр был там для того, чтобы извлечь выгоду из проистекающих из этого беспорядков. Искра, высеченная гуннами, привела к стратегическому взрыву, который перенес значительное количество вооруженных людей из преобразившейся северо-центральной Европы на землю Западной Римской империи, чтобы подорвать там ее власть[3].

Новые правители, вставшие во главе политически связанных объединений вооруженных людей, которые не так давно возникли за пределами границ империи, были теперь хозяевами основной массы старых западных владений римлян. Наряду с Одоакром англосаксонские короли контролировали большую часть Центральной и Южной Британии, франкские – управляли Северной и Восточной Галлией, вестготские – властвовали в Юго-Западной Галлии и Испании, представители бургундской династии – в долине Роны, а самые богатые римские земли в Северной Африке оказались в руках вандальской династии Хасдингов (карта 3, с. 82). Таким образом, группы племен из старой северо-центральной области Европы в том виде, в котором она была на момент рождения Христа, породили мощную революцию на земле Рима, в результате которой вместо изначально единой империи появилось несколько государств-правопреемников.

В равной степени глубокий переворот (даже если и менее подтвержденный документально) затем последовал в самой Центральной Европе приблизительно через век после 476 г., который привел группы славянских племен из третьей европейской области на север и восток, и они заняли заметное положение в большей части Центральной и Восточной Европы. Этот процесс нельзя восстановить в подробностях, хотя существует достаточно указаний на то, что создание славянской Европы было итогом ряда сложных, разнообразных и продолжительных процессов, нежели внезапного переворота. Однако вот что становится совершенно ясно: крушение Западной Римской империи нужно рассматривать как часть тотального изменения существовавших в Европе балансов стратегической силы, эквивалентного процессам, происходящим в наше время, по мере того как постепенно проявляются региональные и глобальные последствия массовой экспансии ближневосточной, азиатской и некоторых южных экономик[4].

Но посреди всей этой перестройки римская концепция империи не только продолжала существовать, но и оказалась необыкновенно живучей. После поразительного полутысячелетнего существования (в сравнении: Британская империя протянула менее века) это, наверное, не так удивительно. Это сверхгосударство – Западная Римская империя – могло исчезнуть, но на многих (хотя и не на всех) частях его старых территорий население пережило закат империи, сохранив в целости свои общественные, экономические, судебные и культурные структуры. В этих группах остались целыми и невредимыми римские идеи и даже некоторые административные институты. Да и чужаки, уничтожившие империю, не испытывали непримиримой враждебности ко всему римскому. Многие из них были ее давними приграничными соседями и не начинали свои индивидуальные захваты частей римской территории под знаменем идеологического крестового похода против империализма. Они давно уже привыкли действовать в рамках всеохватывающей структуры Римской империи, и новые лидеры пришедших ей на смену государств, приступив к созданию нового порядка из хаоса ее крушения, видели много полезного для себя в структурах римского правления, общества и культуры.

Подхватывая историю от судьбоносного посольства Одоакра, передавшего Константинополю облачения императора Западного Рима, в этом продолжении книги «Падение Римской империи» рассказывается о трех великих претендентах на императорский престол, пытавшихся возродить римское наследие в Западной Европе, – Теодорихе, Юстиниане и Карле Великом. Каждый из них добился удивительных успехов. Имея совершенно разное происхождение и различные опоры власти, каждый из них сумел собрать воедино достаточную часть старой Западной Римской империи, чтобы убедительно заявить о своих правах на титул ее императора.

Но даже когда каждый из них закончил свой необычный жизненный путь, образ жизни людей на просторах Европы продолжал отдаляться от трехступенчатой модели, характерной для времени рождения Христа. Так как эти претенденты были по-своему успешны, то обстоятельства второй половины первого тысячелетия все больше препятствовали возможности поддержания долговременной структуры империи в том масштабе, который сохраняла старая Западная Римская империя на протяжении предыдущих пятисот лет. В конечном итоге восстановление стабильной императорской власти в поистине римском масштабе оказалось возможным только тогда, когда свежая кровь из той части Европы, которую «старые» римляне считали совершенно варварской, воспользовалась инструментарием Рима, чтобы породить совершенно новую империю. Благодаря обновленному институту папства европейские варвары нашли способ основать новую Римскую империю, существующую уже более тысячи лет.

Часть первая. «Образец единственной Империи»

Глава 1. Gens purpura

В 507 г. или около того правитель Италии остгот Теодорих написал императору Восточной Римской империи Анастасию в Константинополь:

«Вы – прекраснейшее украшение всех государств; вы – благотворная защита всего мира, к которой по праву обращаются все другие правители с благоговением, потому что они знают, что у вас есть нечто, чего нет у других: прежде всего мы, которые с Божьей помощью научились в вашей Республике [Константинополе; Теодорих провел в своем детстве десять лет в этом городе] искусству справедливого управления римлянами. Наша королевская власть – подражание вашей и создана по вашему образцу – образцу единственной империи; и в той мере, в какой мы следуем вам, мы превосходим другие народы».

Это необычное письмо. Для римлян любой эпохи Теодорих был всего лишь варваром. Однако здесь мы видим короля остготов, который утверждает, что берет за образец римские идеалы. Естественно, эти его слова так же известны, как и необычны, и их часто цитируют как доказательство продолжавшегося психологического влияния Рима спустя поколение после того, как на троне Западной Римской империи сидел последний император, облаченный в пурпур.

Но при более близком рассмотрении эта цитата раскрывает гораздо больше. Подобно многим дипломатическим письмам, составлявшимся почти в любую эпоху человеческой истории, это послание написано неким шифром, пере дающим его полное значение посредством набора условностей, в равной степени хорошо понимаемым обеими переписывающимися сторонами. В данном случае ключом являются давние идеологические утверждения, которые поддерживали самопонимание Римского государства-империи. Согласно римской идеологии, существование империи было настолько тесно вплетено в планы благодетельного божества, в которые входило привести человечество к наиболее полному раскрытию своего потенциала, что на самом деле именно божественная сила Провидения стала причиной его возникновения, а впоследствии и основой его поддержки. Этот тезис, будучи продолжением идей, которые впервые были точно сформулированы стремящимися к могуществу и богатству преемниками Александра Великого, далекими от христианства (и поэтому их власть часто характеризовалась как эллинистическая царская), потребовал поразительно немного изменений, когда император Константин объявил о своей приверженности к христианству. Претензия на божественную поддержку ради выполнения божественно предопределенной миссии оставалась постоянной: помогающее божество было заново отождествлено с христианским Богом, а целью миссии стало распространение христианского Евангелия.

Прочитанные в контексте этой идеологии слова Теодориха становятся явно менее почтительными. Ключевые слова – «Божья помощь» (auxilio divino). Используя их, гот дал понять Анастасию, что, на его взгляд (никто не знает, что думал император Восточной Римской империи, когда ему прочитали это письмо, хотя я мог бы рискнуть и предложить свою догадку), способность Теодориха править Италией в качестве вполне вставшего на ноги римского правителя была результатом не случая или даже его личных способностей, отточенных десятью годами наблюдений за тем, как работают римские порядки в Константинополе (хотя это сыграло роль лишь отчасти), а в основном прямого вмешательства Бога. Центральным моментом всей государственной идеологии римлян являлось утверждение, что империя существует потому, что она ключ к божественным планам в отношении человечества. Параллельное заявление Теодориха о том, что божество поддерживает его собственную способность править в должной римской манере, было равнозначным утверждению, что он сам вместе с царством, которым он правит, такой же законный «римлянин», то есть божественно предопределенный, как и сама Восточная Римская империя. Как явствует из письма, все «римское» в себе Теодорих получил косвенным образом не от Восточной Римской империи, а непосредственно от Бога. Кем же являлся этот гот-выскочка, делавший такие необычные заявления, и насколько реальным было утверждение о его собственной принадлежности к римлянам?[5]

«Гетика»

Первая картинка из жизни юного Теодориха, дошедшая до наших дней: его в семи– или восьмилетнем возрасте отправляют в качестве заложника в столицу Восточной Римской империи – Константинополь. Это был приблизительно 461 г., и, каким бы ни был юным Теодорих, ему отводилась важная роль. Его дядя только что придумал новое дипломатическое соглашение с тогдашним императором Львом, в результате которого ему была назначена иностранная помощь или субсидия – называйте как хотите – в размере трехсот фунтов золота в год. Маленького Теодориха отправили в столицу в качестве физического воплощения одной из оговорок о залоге этого соглашения. Все это считалось обычным делом. С незапамятных времен Рим требовал высокопоставленных заложников для обеспечения соблюдения договоров[6].

Этот эпизод известен из истории готов, или «Гетики», написанной неким Иорданом в Константинополе приблизительно в 550 г., и этот текст сыграл главную роль в современном понимании того, кем на самом деле был этот ребенок. Позднее, когда Теодорих уже прочно сидел на троне Италии, он любил говорить (особенно иностранным монархам) о своей принадлежности к исключительно «пурпурной» (то есть императорской) династии – gens purpura. Законность его собственной власти вытекала из того факта, что члены его рода безоговорочно правили готами на протяжении семнадцати поколений к тому времени, когда в 520-х гг. власть оказалась в руках его внука и преемника Аталариха. «Гетику» Иордана давно уже брали для предъявления веской повествовательной поддержки этого утверждения, и ее текст включал не только полную генеалогию рода Теодориха Амала (схема на с. 25), но и множество рассказов о некоторых его наиболее выдающихся представителях[7].

Прежде чем полностью принять на веру эту идею, важно более внимательно взглянуть на ее источники. Одним из главных источников, как пишет Иордан в своем предисловии (более широкое сравнение с другими сохранившимися сочинениями этого автора подтверждает это), была ныне утраченная «История готов», написанная римским сенатором Кассиодором, с которым мы встретимся в следующей главе. Иордан рассказывает нам, что «История готов» находилась в его распоряжении всего три дня, но действительно важным для нас является совсем другое – Кассиодор был хорошо осведомленным человеком при дворе Теодориха и сочинял свою «Историю…», будучи на царской службе. Конечно, этот факт расшатывает любые заявления, что Иордан предоставляет независимое подтверждение уникального царского статуса рода Амалов, так как и притязания Теодориха, и исторически подкрепляющие их сведения из «Гетики» в конечном счете происходят из одного и того же окружения – собственного царского двора Теодориха[8]. Если это признать и начать «копать» в источниках глубже, то немедленно появится возможность пролить больше света на реальную историю рода юного Теодориха Амала, конь которого с трудом дотащился до Константинополя в начале 460-х гг. Безусловно, мальчик был из очень знатной семьи, иначе его не отправили бы в столицу в качестве заложника. Но эта знатность оказалась и менее давней, и более ограниченной, нежели та, на которую позднее претендовал Теодорих.

Его отец был средним из трех братьев – Валамира, Тиудимира и Видимира, которые к концу 450-х гг. появляются в достаточно достоверных источниках как вожди большой группы готов, занимавшей до этого подчиненное положение, а с 440-х гг. на протяжении нескольких десятилетий до империи гуннов под властью Аттилы наводившей ужас на территории от стен Константинополя до окрестностей Парижа. Традиционное представление о роде Амалов, возникшее непосредственно из информации о том, что Теодорих закончил свои дни в Италии, основано на том, что он правил половиной всех готов – остготами, начиная по крайней мере с середины III в. н. э. Другую половину этого народа условно называют вестготами, и у них есть своя (во многом отдельная от их братьев, которыми правил род Амалов) история, тоже начавшаяся с III в. Но все это выдумка, порожденная пропагандой Теодориха. Величие династии Амалов, предшествовавшее феноменальным успехам Теодориха на самом деле, оказалось более скромным, чем то, что описывают современные толкователи, опирающиеся на более поздние притязания этого короля.

Во-первых, готы, оставшиеся в Центральной и Восточной Европе к 463 г., не были объединены. Помимо тех из них, что находились под властью отца Теодориха и двоих его братьев и обосновались в старой римской провинции Паннония на территории, расположенной вокруг озера Балатон, что в современной Венгрии, существовала другая большая группа родственных им готов, живших по договоренности в Восточной Римской империи во Фракии; довольно значительную третью группу возглавляли гунны (до 467 г.), и еще две отдельные и, по-видимому, меньшие по численности группы жили в Крыму и на восточном побережье Азовского моря. Точного числа людей, разумеется, никто не знает, но род Амалов мог возглавлять не более четверти всех готов Центральной и Восточной Европы, о которых нам известно на момент крушения власти гуннов. И это без учета совершенно реальной возможности того, что имелись и другие группы готов, о которых совершенно ничего не известно[9].

В равной степени важно то, что неоспариваемая власть братьев Амалов над паннонийскими готами была недавней. Один отрывок недопонятого рассказа из «Гетики» демонстрирует мнимое величие Амалов, запустивших руки в «историческую кассу». В этом отрывке описываются не некие успехи гунна – завоевателя готов (названного Валамвиром), а начало карьеры настоящего дяди Теодориха – Валамира. И эта картина мозаична. В ней Валамир – далеко не самый последний в длинной череде королей, осуществляющих власть над половиной всех готов; он локтями прокладывает себе дорогу, чтобы встать во главе группы других военных вождей. Валамир начинает с того, что лично убивает некоего Винитария и женится на внучке своей жертвы Вадамирке. В то же самое время последовательно истребляется другой соперничающий род, включающий отца (Гунимунда), двух братьев (Торисмунда и Генсемунда) и внука (сына Торисмунда по имени Беремунд). После различных смертей среди представителей старого поколения Генсемунд предпочел принять неизбежное и подчинился власти Валамира, тогда как Беремунд решил выйти из числа соперников и пошел своей собственной дорогой на запад. К концу 450-х гг. высокое положение Валамира и его братьев и даже их власть над паннонийскими готами были результатом тяжелой борьбы с многочисленными соперниками, которая закончилась, вероятно, после смерти Аттилы в 453 г., так как тот не терпел слишком могущественных правителей среди подвластных ему народов[10].

Фактически этот рассказ превращает историю династии Амалов в довольно знакомую историю, характерную для V в. Чтобы быть неоспоримым вождем большой группы воинов, требовались сильные рычаги власти. Существует много возможных вариантов, отличающихся в деталях, но всегда означающих политику кнута и пряника: достаточно грубой силы, чтобы удерживать потенциальных конкурентов от желания рискнуть направить против тебя оружие в сочетании с обильным потоком наличных денег, чтобы пехотинцы и военачальники среднего звена были довольны – на самом деле чтобы генерировать эту грубую силу. Но и то и другое, а особенно наличность, имели свойство быть в ограниченном количестве в несложной экономике, характерной для мира за пределами границ Римской империи в Европе до прихода гуннов. Например, при раскопках неримских поселений до 400 г. все, что вы, скорее всего, найдете, – это скромное количество серебра и почти полное отсутствие золота. И дело не в том, что тогда не было золота; оно было слишком ценным, чтобы класть его в могилы умерших или терять с той или иной регулярностью.

Неримские, в основном аграрные, экономики ежегодно производили также лишь небольшие излишки, на которые можно было содержать лишь относительно ограниченное число специалистов-некрестьян. В результате и профессиональные воины, и наличные деньги, на которые можно было купить их услуги, имелись далеко не в изобилии. И лишь в весьма необычных обстоятельствах (которые включали главным образом доступ к финансам Рима честными или нечестными способами) короли государств, расположенных по ту сторону границы Римской империи, могли накопить достаточную военную мощь, чтобы править на больших территориях. Не великие императорские династии, а небольшие королевства, управляемые, по сути, военачальниками, стали естественным веянием времени. А крупные гегемонии имели тенденцию являться временными и существовали, пока были живы их особенно эффективные лидеры. Возвышение и падение гуннской империи Аттилы изменило эту ситуацию двояко. Во-первых, в неримском мире за пределами границ империи произошел выброс золота, особенно на Среднедунайской равнине гуннов. Движимые богатства римлян были главной целью военных походов гуннов, будь то военная добыча или ежегодные ассигнования (субсидии), которые увеличивались с каждой победой гуннов и достигли максимума – 2000 фунтов в год. Все это не только явствует из текстов, но и подтверждается археологическими находками – новые богатства эры гуннов представлены в многочисленных захоронениях, изобилующих золотыми предметами. Когда в середине 450-х гг. гегемония гуннов начала ослабевать, обнаружились огромные богатства, из-за которых началась конкурентная борьба среди военных вождей вроде дяди Теодориха и его соперников, образовавших второй уровень руководства империей. И только благодаря богатству хотя и на короткий срок, но были поддержаны крупные политические структуры, возникшие из-за их конфликтов.

Во-вторых, даже после того как в середине 450-х гг. «отвалились» колеса империи гуннов, общее воздействие периода их власти – совместный результат побед Аттилы и большой концентрации людских военных ресурсов, которые он собрал для их достижения, – проявилось в том, что долгосрочное стратегическое равновесие сил на Дунайской границе должно было переместиться дальше от Римской империи. Властям Восточной и Западной Римских империй пришлось иметь дело с большими по численности и более эффективными в военном отношении вооруженными силами соседей. Это означало, что новые государства, образовавшиеся в 450-х гг. вокруг таких фигур, как Валамир, могли по праву (или не по праву!) сохранять доступ к богатствам Рима, занимая бывшие римские земли, на которых все еще существовала экономика более развитая, чем на любой другой территории за границей ранее могущественной империи, и устанавливая политические отношения с римским государством, которые включали выплату субсидий. По мере того как власть гуннов ослабевала – а это произошло удивительно быстро в течение десятилетия после смерти Аттилы, – и они прекратили тормозить процесс политической централизации среди подвластных им народов вроде готов, среди бывших подданных гуннов быстро образовались новые боеспособные группировки, постоянно враждовавшие между собой. Более того, они бросали алчные взгляды на «куски» бывшей Западной Римской империи и рассчитывали на потенциальные субсидии от Восточной.

Валамир последовал обоим элементам этого рецепта успеха буквально. Вскоре после устранения им ближайших соперников-готов мы обнаруживаем, что под его властью оказалась часть старой западной римской провинции Паннония, а сам он изо всех сил стремился получить иностранную помощь от Константинополя. Молодой Теодорих торопился в этот город именно как один из гарантов такой сделки, по условиям которой триста фунтов золота ежегодно отправлялись Валамиру – то самое количество регулярно поступающей наличности, которое оказывалось чрезвычайно кстати, когда вам нужно было убедить воинов, что вы заслуживаете их верности. Археологические находки совершенно ясно показывают, как Валамир и иже с ним использовали эти ценности, чтобы добиться политической поддержки. Остатки постгуннской Центральной Европы демонстрируют смесь римских импортируемых товаров, особенно амфор с вином, и некоторых очень богатых личных украшений для мужчин и женщин. Все это являлось отличным средством для упрочения власти среди потенциальных приверженцев. Взаимосвязь между представителями неримских династий, перебиравшимися на римскую территорию (или, по крайней мере, поближе к ней), и их способностью использовать римские богатства для наращивания своей власти путем привлечения гораздо большей военной помощи, чем ранее это было возможно, все еще оставалась чрезвычайно сильной, когда в V в. рухнула Западная Римская империя[11].

Мы видим, как она работает, например, среди вандалов и вестготов, которые основали государства-правопреемники Рима в Северной Африке, Южной Галлии и Испании в первой половине V в. И те и другие возникли как свободные союзы отдельных групп со своими собственными независимыми руководителями и стали централизованными государствами под управлением одного лидера только на римской земле. Причем централизации власти в таких группах не только способствовали возможности, открывшиеся благодаря богатству римского мира, но и тот факт, что их единство возникло в такое время, когда Западная Римская империя осталась еще достаточно сильной для того, чтобы уничтожить их. Исторические подробности, сохраненные нашими источниками, ясно дают понять, что этот негативный импульс сыграл главную роль в том, чтобы заставить изначально независимые группы (в них объединялись и вандалы, и вестготы) преодолеть свою стародавнюю традиционную разобщенность и создать политические отношения, ставшие основой для новых политических группировок.

Во многих отношениях ближайшей аналогией истории династии Амалов является франкская династия Меровингов, власть которой, как и власть рода Теодориха, была постримским феноменом, возникшим на фоне отсутствия какой-либо существенной угрозы со стороны империи. В этом случае история, изложенная епископом Григорием Турским в 590-х гг., дает точную ссылку на источник. В эпоху краха Западной Римской империи представитель династии Меровингов Хильдерик достиг значительных высот власти на территории, которая сейчас является Бельгией, и позволил своему сыну Хлодвигу унаследовать в 480 г. довольно могущественное королевство с центром в городе Турне. В последующие годы Хлодвиг распространил власть Меровингов на довольно большие территории Франции и неримские земли к востоку от Рейна. Он также осуществил переход к католицизму. В политических мифах современной Франции обе эти его заслуги возвели его на пьедестал как «основателя нации». По крайней мере, не менее важным фактом биографии Хлодвига, чем его территориальные завоевания (на мой взгляд, даже главным), было то, что он уничтожил целый ряд своих соперников-военачальников, а их уцелевших сподвижников прибавил к своим собственным. Согласно рассказу епископа Григория, третий представитель династии Меровингов устранил не менее семи своих конкурентов. По крайней мере несколько из них были его родственниками по боковой линии (что может быть справедливо и в отношении некоторых соперников, отправленных на тот свет Валамиром), и не случайно Григорий заканчивает историю речью, которую Хлодвиг должен был произнести на ассамблее франков: «Как печально, что я живу среди чужих людей, как какой-нибудь одинокий странник, и у меня не осталось родственников, чтобы помочь мне, когда угрожает беда!»

Епископ комментирует эти слова с характерным для него мрачным чувством юмора: «Он сказал это не потому, что он горевал об их смерти, а потому, что таким коварным способом он надеялся найти какого-нибудь родственника, еще живущего в стране, которого он мог бы убить».

Родословная династии Амалов

Если бы Валамир был благословлен историком такого же статуса, как Григорий Турский, то вполне могло бы найтись что-то подобное, чтобы вложить в уста великого родоначальника власти династии Амалов. Безусловно, их жизненные пути шли параллельно. Но все это вновь подводит к вопросу, с которого мы начали. Как племянник малоизвестного военачальника готов получил преимущественное право избранного Богом римского императора?[12]

Константинополь

Что думал юный заложник-гот о своем новом окружении и какой страх испытывал – об этом ничего не написано, но к 463 г. небольшой и относительно непримечательный греческий город Византия на Босфоре превратился в могущественную столицу империи. Этот процесс длился менее 150 лет, начавшись в 320-х гг. – после некоторых колебаний и ошибок – благодаря тому самому Константину, который сделал официальной религией империи христианство. В какой-то момент, имея традиционный склад ума и, без сомнения, подвергаясь влиянию старого римского утверждения, что их город был основан спасавшимися бегством остатками населения разрушенной Трои, император обдумывал вопрос о перестройке не имевших верхушек башен Илиона. В источниках также отмечается, что в другой раз Константин смело заявил, что «Сердика [София – столица современной Болгарии] – это мой Рим». Но это оказалось еще одним неудачным началом, и его выбор в конечном итоге пал на Византий, находившийся на стратегически расположенном полуострове, позволявшем контролировать движение через Геллеспонт (древнегреческое название пролива Дарданеллы. – Пер.) из Европы в Азию и имевшем в изобилии укромные заливы для того, чтобы поставить в них на якорь большие флотилии кораблей как в самом Босфоре, так и в бухте Золотой Рог, извивавшейся вдоль его восточного побережья.

Для первого поколения горожан это решение Константина не считалось важным. Многие постройки наполовину были возведены к моменту смерти императора в 337 г.; он с трудом уговаривал богатых землевладельцев Восточной Римской империи переселиться в его новую столицу, и главную проблему, связанную с водоснабжением, еще только предстояло решить. Как и на многих полуостровах Среди земного моря, здесь в 320-х гг. было трудно накопить достаточно воды для удовлетворения всех нужд даже нескольких тысяч жителей Византия, не говоря уже о больших массах людей, принадлежавших ко всем общественным классам, которые толпами стекались в столицу империи со всеми ее возможностями – рабочими местами, бесплатной раздачей еды и расточительными развлечениями, часть которых еще только ожидали. Фактически многие римские императоры с течением лет превращали свои любимые города в новые столицы, существовавшие, быть может, одно или два поколения в лучшем случае, прежде чем новые обстоятельства приводили к изменению в дальнейшем их политического и административного статуса.

Константинополь оказался исключением. Два главных политических события при сыне Константина Констанции II определили постоянное местоположение политической власти в новых стенах столицы. Первое – новый император учредил там для восточной половины Римской империи сенат, который должен был соответствовать величию своего аналога в Риме. На этот раз стимулов оказалось достаточно, и богатые землевладельцы Восточного Средиземноморья вереницей поспешили в новые дома, к новым обязанностям и почестям на берегах Босфора. С этого времени сенат Константинополя стал главной политической аудиторией для имперской политики; его члены являлись людьми, которым нужно было рекламировать и оправдывать только политику и чье важное положение в домашних провинциях, из которых они прибыли, делало их поддержку инициатив императора в sine qua non[13] для их личной успешной реализации. Второе – в IV в. вообще происходило постоянное расширение размеров центральных бюрократических учреждений империи. Это имело место в равной степени и на востоке, и на западе страны, но в восточной ее половине все новые учреждения надежно располагались в Константинополе и привлекали туда важных служащих с новыми функциями. Такое двоякое развитие событий привело к тому, что центральную власть невозможно было эффективно осуществлять ни из какого другого места Восточного Средиземноморья. В результате автоматически появилось желание и разрешить все логистические трудности центральной власти, и обеспечить новую столицу соответствующим спектром удобств и удовольствий. Поэтому к тому времени, когда Теодорих прибыл в Константинополь, из куколки, которым был некогда этот небольшой греческий городок, появилась удивительная бабочка-столица[14].

Приехав с северо-запада по главной военной дороге через Балканы, юный гот вступил в город через Харисийские ворота – самые северные из главных ворот, ведущих через стены, построенные императором Феодосием и защищавшие Константинополь. Редко какой город был так хорошо защищен. Первое препятствие – ров шириной 20 и глубиной 10 м; за ним (еще 20 м ровной местности) следовала внешняя стена толщиной 2 м у основания и высотой 8,5 м, усеянная в общей сложности 96 башнями, расположенными на расстоянии 55 м друг от друга. За ней была еще одна терраса шириной 20 м, прежде чем вы, наконец, подходили к мощной главной стене толщиной 5 м и высотой 12 м, усиленной еще 96 башнями, размещенными так, что они находились между башнями внешней стены; и эти башни имели в высоту 20 м от основания до бойниц. Построенные в период до и после 410 г. и все еще довольно заметные в современном Стамбуле, стены были такими крепкими, что защищали от сухопутных атак на город до тех пор, пока однажды пушка не пробила брешь, в которой, согласно некоторым рассказам, 23 мая 1453 г. пал в бою последний византийский император Константин XI[15].

У Теодориха не было пушки, да и ни у кого ее не было в V в., так что на восьмилетнего мальчика городские укрепления могли произвести впечатление только неодолимой силы. Ему предстояло узнать, что они оказались более чем крепкими, чтобы держать на расстоянии предводителя гуннов Аттилу менее чем двадцатью годами раньше. Линия стен, по понятным военным причинам построенная на возвышенности, достигала максимума на севере – именно отсюда и въехал в город Теодорих. Проехав ворота и арку, он увидел перед собой всю столицу империи.

Первое впечатление могло стать потрясением. Теодорих только-только приехал со Среднедунайской равнины, расположенной к западу от Карпат (современная Венгрия), где провел первые годы своей жизни. В период расцвета Римской империи это был сильно укрепленный приграничный регион, который благодаря вложению в его развитие имперских средств в I–IV вв. достиг экономического процветания. На границе, проходившей вдоль русла реки, располагались лагеря легионеров, вокруг которых выросли настоящие города римлян, а сельскохозяйственный потенциал этой территории использовали ушедшие в отставку легионеры, новые поселенцы из Италии и местное население, превращавшееся в полностью оплачиваемых римлян. Как выявили многочисленные раскопки, в тот период регион мог похвастаться обнесенными стенами городами, храмами, а когда пришло христианство – соборами, театрами и амфитеатрами, акведуками, сетью дорог, статуями, городскими советами и виллами в большом изобилии. Но это было до кризисных лет Западной Римской империи, а к середине V в. все виллы были разрушены, за исключением горстки сильно укрепленных (возможно, изначально имперских), которые новые правители этой местности приспособили для своих целей. Здесь по-прежнему оставалось многочисленное население, и какая-то его часть проживала на старых местах, но нигде уже не сохранилось ничего от старых форм культуры, так что каменная кладка и статуи быстро превращались в булыжники, а тоги были спрятаны навсегда[16].

Сильный контраст между обломками старых римских провинциальных процветающих городов и неумеренным великолепием столицы Восточной Римской империи – Константинополя середины V в. поразил Теодориха. Первое, что потрясло его, были размеры самого города. Хронологически стены Феодосия были уже третьими. Стены древнегреческого Византия окружали приблизительно прямоугольное пространство на оконечности полуострова площадью около 2×1,5 км (карта 1). Стены, построенные Константином в 320-х гг., более чем утроили защищенное пространство, а императором Феодосием – снова увеличили его более чем вдвое. Но не все здесь было застроено: еще оставались большие огороды и парки, особенно между стенами Феодосия и Константина, но обычный римский город, населенный, наверное, 10 тысячами жителей, к 463 г., вероятно, стал крупнейшим в Средиземноморье, с населением предположительно более 500 тысяч человек.

Попутно решались большие логистические задачи. Так, одна из самых насущных проблем попала в поле зрения Теодориха слева от него, когда он отъезжал от ворот. Пространство между стенами Феодосия и Константина вмещало три огромных городских водохранилища, одно из которых – цистерна Аэция находилась рядом с дорогой, по которой ехал Теодорих (остатки этих цистерн можно было увидеть на момент написания этой книги: на месте каждой из них находятся временное на вид жилье и пара футбольных полей). Эти искусственные водохранилища дополняли подземные цистерны меньших размеров (общее их число превышало сотню), которые могли хранить более миллиона кубических метров воды. Но это была только часть проблемы водоснабжения. Чтобы поддерживать уровень воды в этих резервуарах, из города выходил, извиваясь, акведук длиной 250 км, как веер, развертывающийся на север и запад, чтобы улавливать идущие с Фракийских гор дожди. Как и с водой, механизм решения проблемы продовольствия находился буквально перед глазами Теодориха: впереди слева располагались две небольшие гавани древнегреческого города, а прямо впереди – две новые и большие, построенные императорами Юлианом и Феодосием для приема кораблей с зерном, поставки которого, особенно из Египта, кормили столицу. Вдоль каждой гавани располагались огромные склады с продовольствием.

Обратились ли мысли восьмилетнего гота, приехавшего с руин провинциальной Паннонии, к проблемам снабжения продовольствием и водой полумиллиона человек. На мой взгляд, сомнительно. Более вероятно, что его взгляд остановился на удивительных древних памятниках города, которые заставили бы казаться маленькой любую развалину, которую он видел у себя на родине или по пути в Константинополь. Первой на глаза ему попалась церковь Святых Апостолов – место захоронения императоров и хранилище черепов святых Андрея, Луки и Тимофея. Теодорих был христианином, так что это собрание святой силы имело для него большое значение, да и сама постройка была великолепной. Дорога тогда проходила мимо триумфальной колонны со статуей императора Марциана, победившего Аттилу (часть этой колонны еще можно увидеть), а затем привела Теодориха к Капитолию – официальному центру города. Здесь один мраморный монумент сменял другой с ошеломляющей быстротой: форум Феодосия (ныне площадь Баязет) еще с одной колонной и триумфальной статуей (самого Феодосия, разумеется), массивный комплекс триумфальной арки Тетрапилон, круглый собственно форум со зданием сената и, наконец, огромный императорский ипподром, дворцовые постройки и императорские храмы Божественной Мудрости и Божественного Мира – Святой Софии и Святой Ирины. В 463 г. они были не знаменитыми церквями с куполами, которые можно увидеть в современном Стамбуле, а их предшественниками – прямоугольными классическими церквями-базиликами со слегка наклоненными крышами без каких-либо куполов на горизонте. История о том, как их заменили на другие постройки, будет играть главную роль в главе 3, а сейчас достаточно признать, какое, вероятно, ошеломляющее впечатление все это производило. Когда Теодорих проехал сквозь Харисийские ворота, город был великолепен, ослеплял мраморными фасадами, бронзовыми крышами и позолоченными статуями. Степень контраста со всем, что он когда-либо видел, могла быть только сильно дезориентирующей[17].

Особенно если у вас есть дети, вполне естественно подумать о Теодорихе как об известном вам ребенке. Краткая сверка с данными моих собственных сыновей дает мне информацию о том, что средний восьмилетний мальчик в Великобритании в начале тысячелетия имел рост около 128 см и вес около 28 кг. Большинство восьмилетних детей могут сосредоточиться короткое время, имея изобилие энергии и «встроенную» потребность в частом вводе (в небольших количествах) стимулов, еды и любви. Но Теодорих был принцем королевской крови, и, значит, ему посчастливилось (или нет) иметь воспитание, которое лучше, чем других, подготовило его к эмоциональной депривации и пребыванию на публике, чего требовала его новая жизнь в Константинополе.

Он был самым старшим ребенком мужского пола из всех детей, произведенных на свет тремя братьями, что, очевидно, и явилось причиной, по которой его отправили в Константинополь как гаранта договора. У Валамира, по-видимому, не было детей мужского пола (психолог-дилетант может задаться вопросом: не имеет ли к этому отношение тот факт, что он убил дедушку своей жены). Но даже если они у него и были, это не помешало бы Теодориху с самого начала получать воспитание потенциального вождя. На тот момент власть над паннонийскими готами все еще делили между собой Валамир и его братья. Тогда не существовало права первородства, и любой ребенок мужского пола мог быть потенциальным вождем. К тому же перечень служебных обязанностей последнего был таким специфическим, а обязанности – такими опасными, что нужны были альтернативы под рукой на тот случай, если наступит ранняя смерть избранника или его характер не подойдет для их выполнения. Вам не только пришлось бы сидеть на коне перед боевым строем в годину испытаний, но и внушать большому количеству альфа-самцов чувство уверенности, достаточное для того, чтобы они с энтузиазмом последовали за вами в гущу сражения. Это требует от человека не только физической силы и личной отваги, но и заразительной харизмы, которая идет от уверенности в себе, в сочетании с достаточными умственными способностями, чтобы принимать решения о том, вести (и как именно) или нет те или другие сражения.

Порядок наследования в таких обстоятельствах редко идет от отца к старшему сыну. Исследователи часто критиковали современных Меровингов за то, что у них не развилось право первородства, так как история наследования в этой династии – это череда повторяющихся распрей. Право первородства может быть только тогда, когда личные качества сына не имеют большого значения, то есть когда вождь не настолько яркая и харизматическая личность. Войска не захотят, чтобы в бой их вел или поэт, например, или – по крайней мере, не более чем однажды – глупец-мачо, который может быть крупным и харизматичным мужчиной, но будет бросать их в безнадежные сражения с ничтожными шансами. Самая лучшая известная мне аналогия с раннесредневековым наследованием приведена в «Крестном отце», в котором главные помощники и независимые руководители второго ранга вроде Тома Хагена, Люка Брази и Питера Клеменца тщательно оценивают качества разных сыновей Вито Корлеоне. Полагаю, что особенно тщательно следовало подумать о лучших и худших сторонах натуры самого старшего из трех сыновей:

«У Санни Корлеоне была сила, была храбрость. Он был щедр и великодушен. И все же в нем не было сдержанности его отца, а вместо нее – вспыльчивость и горячность, которые приводили его к ошибочным решениям. И хотя он оказывал огромную помощь своему отцу в его деле, много было таких людей, которые сомневались, что он станет его наследником»[18].

В конце концов, гораздо более спокойный, но более рассудительный и такой же смелый третий сын демонстрирует бесконечное превосходство перед своим харизматичным, но безрассудным старшим братом, тогда как у среднего сына нет таких качеств, чтобы считаться претендентом. Возглавлять вооруженную группу людей, большую или маленькую, было большой ответственностью, и потенциальные наследники всегда находились под наблюдением.

Поэтому жизнь Теодориха на родине вряд ли вела к развитию сентиментальности даже у восьмилетнего ребенка. Нам известно, что у него были родные братья и сестры, хотя неясно, родились ли они уже к 463 г., но скорее всего – это плоды разных союзов. Даже военачальники, кровь в жилах которых была лишь наполовину королевской, образовывали свои брачные союзы исходя не только из политической необходимости, но и из любви или желания, и часто одновременно – путем брака и внебрачного сожительства, как диктовали обстоятельства. Иногда все шло не так, как планировалось. По общему мнению, гепидская принцесса Розамунда убила своего мужа – короля Ломбардии Альбойна за то, что тот слишком много хвастался тем, что сделал из черепа ее побежденного отца винный кубок. Нет никаких письменных свидетельств о том, вынашивала ли Вадамирка какую-либо месть по отношению к Валамиру, но даже в тех случаях, когда жизнь в королевской семье не была такой обременительной, напряженные взаимоотношения между женами, любовницами, их естественные амбиции, касавшиеся их разных детей, превращали развитие ребенка в V в. даже в не очень значительной королевской семье в жизненный опыт, миллионами миль отделенный от норм и надежд современной нуклеарной семьи. И это если не принимать в расчет натянутые отношения между тремя братьями. Валамир, Тиудимир и Видимир, возможно, договорились разделять власть при жизни, но это не означает, что они хотя бы отдаленно договорились о том, что будет потом (всякий, кто вместе с кем-то унаследовал что-то от родителей, а затем вынужденный размышлять о следующем поколении, я уверен, узнает эти переживания). Иордан пишет, что отец Теодориха не хотел, чтобы Валамир использовал того как заложника, и в этом есть отзвук правды. Старший брат вполне мог хотеть, чтобы его племянник находился вдали, в Константинополе, и не мог сделать ничего, что завоевало бы его уважение у второстепенных вождей (они могли сделать его естественным наследником на следующее поколение, а еще, быть может, он надеялся на то, что у него тем временем появятся свои сыновья[19].

Некоторые из этих мыслей, возможно, далеки от истины, но их общая траектория, безусловно, верна. Через Харисийские ворота проехал не обычный восьмилетний мальчик – вероятно, обеспокоенный и встревоженный, но его воспитание гарантировало, что он был необычайно закален. Что именно он делал на протяжении последующих десяти лет в Константинополе, осталось незадокументированным, но из многочисленных примеров других заложников, находившихся при дворах римских императоров в предшествующие годы, мы имеем очень хорошее представление о том, какая могла быть программа их пребывания. Так как Теодорих находился там, безусловно, как гарант того, что готы Валамира будут уважать новый договор, и угроза его казни, если бы что-то пошло не так, оставалась достаточно серьезной, то намерения римлян в отношении заложника были гораздо более амбициозными. Если быть кратким, то они стремились «пробраться в мысли» королевских заложников, чтобы сделать их сговорчивыми и полезными в дальнейшем. Они рассчитывали породить у них смесь искреннего восхищения чудесами римской цивилизации и благоговения осведомленных людей перед силой Римской империи, чтобы, вернувшись в конце концов на родину, бывшие заложники оказывали влияние на иностранную политику своего государства в направлении, которое служило бы интересам римлян.

Находясь, безусловно, под наблюдением, но окруженный своей свитой, Теодорих прошел бы по крайней мере часть стандартной программы обучения для знатных римлян (как упоминается в письме к Анастасию). Долгосрочный план в конечном итоге состоял в том, чтобы сформировать его убеждения, а какой есть лучший способ привить соответствующие ценности, если не римское образование. Его также не ограничивали бы в перемещениях при дворе и по городу; он мог бы посещать цирки, театры и церковь тоже, так как в Константинополе на тот момент еще существовала особая община неникейской церкви. Он даже мог бы быть прикреплен к римской армии и поучаствовал бы в паре боевых операций, когда стал бы постарше. В общем, хотя над ним и нависала слабая тень – на самом деле он все же был заложником, – ему были даны все возможности, чтобы узнать обо всем, что касалось римлян, в надежде на то, что это сделает его надежным партнером, если и когда он унаследует трон, вернувшись на родину[20]. Но какова бы ни была образовательная программа, предложенная Теодориху, она явно не сработала. В течение пяти лет после своего возвращения в Паннонию, будучи молодым человеком чуть старше двадцати лет, он вернулся к стенам Константинополя: на этот раз во главе армии из 10 тысяч человек. Как это случилось и какой сбой произошел в его образовании?

Сингидунум

Нет такой стратегии, которая работает всегда. Люди отвечают на любой стимул тем или иным экстремальным способом – полным принятием или полным непринятием, – а большинство, вероятно, предпочтет нечто среднее, выбрав некоторые идеи (представления, планы, цели, замыслы) и отвергнув другие. В случае Теодориха Амала факты наводят на мысль о том, что мы имеем дело с поразительно сложной реакцией человека, который оценил всю значимость императорской власти и многочисленные преимущества идей и административных структур римлян. И в то же время он ни в коей мере не был устрашен тем, что видел, а вместо этого рассчитывал извлечь выгоду из тщательно отобранных элементов Romanitas. Ко всем этим выводам нужно было прийти (личных дневников Теодориха нет), но основная тема громко заявляет о себе и ясна из его последующей карьеры.

Почему Теодорих возвратился домой в возрасте именно восемнадцати лет – неясно. Очевидно, он считался вполне взрослым, однако, по римским законам, человек становился совершеннолетним в двадцатипятилетнем возрасте, но мы не знаем, каковы были обычаи готов на этот счет. Есть две основные возможности: либо дату возвращения вписали в изначальный договор, либо она возникла ввиду неотложных обстоятельств. Если дело в них, то сами собой вырисовываются два направления мысли. Первое: к началу 470-х гг. Валамир умер – он был убит в одном из сражений с соперниками за гегемонию, которыми полна история Средне-дунайского региона после Аттилы. Это сделало не только отца Теодориха Тиудимира выдающимся вождем паннонийских готов, но и самого юношу как старшего сына своего отца – потенциальным ближайшим наследником, так как Валамир, по-видимому, не произвел на свет детей мужского пола.

Но смерть Валамира могла иметь место еще в середине 460-х гг., что лишило бы ее роли пускового механизма в возвращении Теодориха, да и в самом Константинополе к началу 470-х гг. также уже происходили важные события. В течение предыдущих двадцати лет великим политическим деятелем, «делавшим» королей, являлся военачальник и патриций Аспар. Его неримское (аланское) происхождение не давало ему возможности (похоже, что это и его собственное мнение) самому сесть на трон, но его занимали императоры Марциан (вероятно, 450–457) и Лев I (с 457 г.), а его исключительное положение в Константинополе было непререкаемым. Он также имел особенно тесные связи с большой группой фракийских готов, которые составляли большую часть вооруженных сил Восточной Римской империи на Балканах и обеспечивали ему необходимое военное влияние – не в последнюю очередь в виде войск столичного гарнизона, отпугивавших любых возможных соперников.

Все это продолжалось до тех пор, пока император Лев не начал плести интриги с целью обрести от Аспара независимость и использовал вождей недавно набранных изаурийских войск из гористых районов Таврских гор (современная Турция) в качестве противовеса его власти. Главная вербовочная кампания началась в этом регионе в 440-х гг., когда империи нужно было увеличить свои вооруженные силы для отражения Аттилы, а к 460-м гг. политические последствия этого шага стали уже очевидными. Самая видная фигура среди изаурийцев – Зенон (греч. хenon – незнакомец, гость, как в xenophobia – ненависть к чему-то чужому, незнакомому) впервые появляется в 466 г., когда дискредитирует сына Аспара Ардабурия, а затем быстро поднимается вверх по карьерной военной лестнице, вступая по мере продвижения в необходимые контакты. К 471 г. император и изауриец были готовы нанести удар. По имеющимся данным, побуждаемый Зеноном Лев приказал зарезать Аспара во дворце, заработав прозвище Macelles – Мясник. Этот шаг вызвал немедленное восстание фракийских готов, не ставшее неожиданным. Однако, подобно многим людям в схожих обстоятельствах до и после него, Лев обнаружил, что полагаться на кого-то для спасения от нежелательной зависимости – не такая уж хорошая стратегия. Зенон женился на дочери Льва Ариадне, и их сын Лев II стал наследником трона, так что один «серый кардинал» сменил другого. Стал ли Мясник крепче спать по ночам – история умалчивает[21].

В разгар этого хаоса, и, возможно, даже из-за него, изначально две отдельные друг от друга цепочки событий быстро переплелись и стали неразрывны в результате того шага, который решился сделать наш гот-новичок. По возвращении в Паннонию самой насущной необходимостью для Теодориха было установить законность своего положения как сына своего отца и потенциального вождя местных готов. Неудивительно, что мы быстро обнаруживаем его в роли командующего грабительской экспедицией во владения сарматов, которые занимали территорию вблизи древнеримского города Сингидунума (современный Белград). Сарматы когда-то были агрессивными, но в поздний античный период стали для всех излюбленными «мальчиками для битья». В схожих обстоятельствах, осенью, после ужасного поражения римлян под Адрианополем будущий император Феодосий I «отыгрался» на сарматах, чтобы продемонстрировать, что Бог на его стороне. Почти сто лет спустя Теодорих выбрал ту же жертву. По словам Иордана, который, вполне вероятно, снова вторит Кассиодору, он организовал эту экспедицию без ведома своего отца, но я не верю ни одному этому слову. После такого большого перерыва, когда столько стояло на кону после смерти Вала-мира, не оставившего отпрыска мужского пола, у отца и сына был совместный интерес в том, чтобы доказать надежность Теодориха. Это в достаточной мере сделали сарматские «рабы и сокровища», с которыми тот возвратился[22].

Не только сарматы были повержены, но и сам Сингидунум стал знаменательным приобретением. Ведь недавно возвратившийся Теодорих, движимый честолюбием, убедил своего отца, что политические беспорядки, вызванные убийством Аспара, предоставляли возможность, которую нельзя было упустить и за которую паннонийские готы ухватились обеими руками. Как это бывает в случае по-настоящему важных решений, факты наводят на мысль, что в игре был задействован ряд мотивов. Во-первых, временное пребывание Теодориха в Константинополе, вероятно, вбило ему в голову мысль о скованном положении готов в Паннонии на тот момент. Здесь они были вовлечены во внутрирегиональную борьбу за власть с рядом других военизированных групп, появившихся здесь после крушения военной машины Аттилы, – ругами, свевами, скирами, гепидами, аланами, не говоря уже о несчастных сарматах и военных отрядах гуннов под командованием разных сыновей Аттилы. Аттила хотел объединить их всех (собирался сделать это) и направить их на римлян, получая очень большие суммы в золотых слитках и других видах ценностей, которые, как мы уже видели, столь эффектно появляются в этом регионе в археологических находках гуннского периода. Но если эта борьба не прекратилась бы, то приток новых богатств в регион быстро иссяк бы, так как эти группы уже больше не действовали сообща. Новые внутрирегиональные конфликты, которые пришли на римскую территорию на смену дальним походам с целью обогащения, оставались такими же трудноразрешимыми и быстро превратились в борьбу за все уменьшающиеся трофеи (так как существующие богатства хоронили вместе с умершими). Именно в одном из таких сражений и пал Валамир:

«[Он] ехал на коне перед строем, чтобы воодушевить своих воинов. Конь был ранен и упал, сбросив седока. Валамира быстро пронзили копья его врагов, и он был убит»[23].

Тот факт, что его сторонники, как отмечают источники, крепко отомстили за него, мало утешил бы короля, умершего такой нехорошей смертью. Перспектива продолжать бесконечную борьбу за влияние на Среднем Дунае, за власть над убывающими богатствами, вероятным исходом которой будет в конечном счете страшная смерть, не впечатляла вернувшегося Теодориха. Константинополь открыл ему глаза на гораздо больший мир.

Восстание фракийских готов, в частности, дало для вождей паннонийских готов реальный повод подумать о том, что перед ними открывается волнующая возможность – только руку протяни. Чтобы понять природу восстания, необходимо понять то высокопривилегированное положение, которое занимали фракийские готы в Восточной Римской империи. Солдаты-варвары сами по себе не были какой-то диковинкой в римских армиях в любые времена. Со времен императора Августа по крайней мере половина вооруженных сил империи состояла из ее неграждан. Однако в позднеримскую эпоху заключался новый вид договора, согласно которому неримлянам разрешалось селиться на римской территории, где они навсегда попадали в армейские списки под командование своих собственных вождей и сохраняли в значительной степени юридическую и политическую (а отсюда, возможно, и культурную) автономии. Это сильно контрастировало с более давними периодами: тогда солдаты из варварских племен в римской армии всегда служили под командованием офицеров-римлян, а отряды, набранные из государств, расположенных у границ Римской империи и возглавляемые собственными вождями, считались временным подкреплением в конкретных военных кампаниях. Ведется много споров относительно того, когда впервые возникла эта новая договоренность, в результате которой появились отряды, известные римлянам как foederati (часто переводимые на английский язык как «союзники», хотя это слово используется гораздо шире). И хотя развитие этого процесса шло поэтапно, вполне возможно, что впервые такие договоренности в полном объеме применили именно в отношении фракийских готов. Изначально они были группой подданных гуннов, выведенной из-под власти их хозяев римской военной операцией в Паннонии в 420-х гг. и обосновавшейся во Фракии. Для римлян выгода оказалась двоякой: численность войск гуннов значительно сократилась, а их собственных – увеличилась. Для готов слишком агрессивное иго гуннов сменилось на привилегированное положение на территории Восточно-Римского государства.

К тому времени, когда Теодорих сам наблюдал все это в 460-х гг., данные отношения уже пережили второе и третье поколения, и их преимущества для фракийских готов стали очевидны. Во-первых, плата была вовсе не высока. Там, где Валамир сумел получить от Константинополя 300 фунтов золота в год по договору, отправившему его племянника ко двору императора Восточной Римской империи, вождь фракийских готов получал в год сумму в семь раз большую в качестве платы за службу своих соплеменников. Фракийские готы также имели очень хорошие связи при дворе. К началу 470-х гг. их верховным вождем был человек, который тоже носил имя Теодорих – удивительное, если не сказать сбивающее с толку, совпадение, можете вы сказать, за исключением того, что на готском языке это имя означает «король народа», так что это достаточно подходящее имя для любого уважающего себя принца. У фракийского Теодориха имелось прозвище – Страбон Косой, которое можно использовать, чтобы избежать путаницы. Мы знаем, что Страбон являлся племянником жены Аспара, так что брачный союз тесно связал фракийского вождя с великим патрицием. У финикийцев также были крепкие узы и с рядом других высокопоставленных придворных, и они составляли по крайней мере часть гарнизона города. В отличие от своих соплеменников в Паннонии им не приходилось тратить время на отражение нападений свевов, скиров и других в тщетном соперничестве за приходящий, хотя и уменьшающийся набор старых гуннских ресурсов на Среднем Дунае. Вместо этого их поселения занимали хорошие площади на Фракийской равнине, а сами они имели признанные земельные права – существенное дополнение к их ежегодному денежному содержанию[24].

Эта благоприятная для фракийских готов ситуация была грубо нарушена благосклонным отношением императора Льва к изаурийцам и убийством их покровителя. Совершенно ясно, почему они подняли восстание. Как обычно бывало в политике на закате Римской империи, падение такой видной фигуры, как Аспар, положило начало периоду большой политической нестабильности, и фракийское руководство, должно быть, рассчитывало, что их мятеж поможет подорвать положение изаурийцев и откроет им дорогу назад в добрые старые времена. Но они не обратили внимания на то, что молодой принц готов из Паннонии захватил все их привилегии и увидел для себя в восстании во Фракии огромную возможность для продвижения. Вот почему решение доказать свою отвагу в деле с сарматами из Сингидунума имело особое значение. Ведь Сингидунум, который Теодорих отказался вернуть под власть империи, был главным перекрестком, контроль над которым открывал основные пути на юг, на восточноримские Балканы (карта 2, с. 50). Теодорих возвратился в Паннонию с дерзким планом, согласно которому он и его отец должны были перевести их совместное предприятие целиком на территорию Восточной Римской империи и предложить себя в качестве замены бунтующим фракийцам. Вероятно, в конце лета 472 г. паннонийские готы собрались и пустились в путь на юг. Политика Константинополя, и так достаточно сложная в самые лучшие свои времена, вот-вот должна была сильно измениться.

Это решение далось им нелегко. Материально-техническое обеспечение оставалось незначительным. Теодорих и Тиудимир командовали вдвоем более чем 10 тысячами воинов, но это не была просто вооруженная группа людей, отправившаяся в путь. Националисты XIX в., пересматривая события IV–VI вв., видели в подобных группах предков народов современной Европы. В результате германские националисты, в частности принимая желаемое за действительное, видели в этой неразберихе то, что считали нравственными добродетелями своей собственной нации, и придумали идею о свободных и равных, культурно однородных группах мужчин, женщин и детей, закрытых для посторонних, переселявшихся со всем сельскохозяйственным инвентарем, скотом и народными танцами: миниатюрные народы-предки в пути, часть которых пережила такое путешествие, чтобы обрести царства, которые существовали долго, – а некоторые до этого не дожили.

За два последних поколения образованных людей много раз уже пересматривалась эта безнадежно романтическая картина, что привело к некоторому единодушию, но также и к непрекращающимся спорам. Единодушие, я полагаю, существует в двух областях. Первое: группы вооруженных людей не состояли из равных по социальному положению людей. Среди воинов существовали по крайней мере две иерархически ранжированные по статусу группы, и это подтверждается более или менее современными этим событиям повествовательными источниками, в которых описаны вооруженные свободные и полусвободные люди и говорится, что среди них были и невооруженные рабы (своды законов не могут дать нам какое-нибудь понимание того, какая доля населения принадлежала к той или иной статусной группе). Второе (и это отражает резкое изменение того, каким образом принадлежность отдельных людей к группе стала пониматься в более общем смысле в послевоенный период): все согласятся с тем, что отдельные люди могли полностью изменить идентичность своей группы в течение своей собственной жизни. В результате старое представление об этих группах как маленьких, культурно однородных народах-предках просто не выдерживает критики.

Однако еще два вопроса остаются весьма спорными. Первый: означает ли тот факт, что отдельные люди демонстративно меняли свою принадлежность к группе, то, что более крупные объединения людей, встречающиеся в повествовательных источниках (вроде паннонийских готов), вообще не обладали групповой идентичностью? Отрицательный ответ означал бы, что они всегда были не более чем скопищем ничем не связанных, перемещающихся с места на место разных воинов. Второй вопрос тесно связан с первым: образовывались ли эти группы только для военных действий или эти воины являлись частью общества, которое помимо всего прочего занималось сельским хозяйством и другой деятельностью?

Чрезвычайно трудно понять, где единодушие кончается, когда вы являетесь участником продолжающегося спора, и возникает вопрос: каким являюсь я в этом споре? Жюри еще отсутствует, но, чего бы это ни стоило, разрешите мне изложить свои взгляды по этим вопросам, потому что точка зрения, которую вы примете, определит то, что вы представите себе, – кто пустился в путь из Венгрии в 472 г. по старым дорогам, построенным римлянами, на юг, на Балканы. Если брать в обратном порядке: оказавшись на Балканах, принадлежавших Риму, позиции на переговорах и вождей паннонийских готов, и представителей империи, посланных договариваться с ними, недвусмысленно подразумевали, что любая договоренность об их отношениях означает предоставление готам пахотных земель на территории Римской империи, которыми они будут пользоваться самостоятельно. Иными словами, они были крестьянами в такой же мере, что и воинами. Это хорошо понятно. Профессиональные воины численностью около 10 тысяч человек могут существовать только в относительно развитой экономической среде, когда невоенным крестьянским населением производится достаточное количество излишков, чтобы кормить, одевать и вооружать их. Экономические сельскохозяйственные системы, существовавшие за пределами Римской империи, не выглядят такими продуктивными, и мы знаем, что короли в таких государствах в IV–V вв. содержали свиты из профессиональных воинов, которые насчитывали лишь несколько сотен, а не тысяч человек.

Из того, что отдельные индивиды меняли объекты своей лояльности, не следует также, что группы людей, между которыми они перемещались, не были устойчивыми. Здесь имеют значение правила и нормы, регулирующие появление и последующее поведение отдельных людей, находящихся в движении. Открыто ли членство для всех? Пользуются ли новые члены полными правами внутри группы? И включает ли членство не только обязанности, но и привилегии? Тот факт, что в эти группы явно входили воины более высокого и низкого статусов – не говоря уже о рабах, – ясно показывает, что членство было вовсе не вопросом неограниченного личного выбора человека, если только, конечно, мы не думаем, что много тысяч отдельно взятых людей в Европе V в. просто хотели быть рабами. Поэтому я бы утверждал, что военная элита внутри каждой группы по крайней мере все же имела сильное чувство групповой политической идентичности (носили ли они одни и те же народные костюмы и были ли у них одни и те же народные танцы, как представляли себе националисты XIX в., я понятия не имею), хотя, как и любая идентичность, даже такая могла измениться в соответствующих обстоятельствах. Но в то же время воины более низкого ранга, особенно рабы, играли гораздо меньшую роль в жизни своей группы, так что прочность присоединения отдельных людей к группе сильно ослабевала по мере движения вниз по социальной лестнице[25].

Так или иначе, ваш отклик на эти споры формирует вашу точку зрения на то, что собой представляли паннонийские готы в пути. Мы знаем, что в эту группу входило большое число людей, не участвовавших в боевых действиях, и обоз по меньшей мере из двух тысяч повозок. Для самозваных ревизионистов, которые видят в них свободную группу воинов, это просто обычный вещевой обоз, сопровождавший большинство армий, в котором вы найдете много женщин – жен и проституток, – детей, поваров, цирюльников, артистов и бог знает кого еще. Однако, на мой взгляд, то, что окружающие экономические структуры (а это важное различие между Европой V в. и Европой досовременных времен или даже высокого Средневековья) не могли обеспечивать большое количество профессиональных воинов, дипломатический акцент на необходимости найти сельскохозяйственные земли и тот факт, что членство в группе на высоком уровне вовсе не было открыто для всех желающих, вызывает совершенно другой образ. Скорее не на прототип современной армии, идущей на войну с обозом, а на обозы фургонов буров, громыхающих колесами по дороге на север, подальше от имперской власти Британии, с фермерами-бойцами, их семьями и всем снаряжением было больше похоже переселение паннонийских готов. В этом случае группа состояла бы из большего числа людей, не участвующих в боевых действиях, с более «обычным» распределением возрастов, которым было необходимо взять с собой все имеющее отношение к сельскому хозяйству, оружие и значительные запасы продовольствия.

Но если простое материально-техническое обеспечение означало, что любое решение переехать куда-либо не могло быть принято легко, нет сомнений в том, что в этом случае все действительно замыкалось на политику. Высокопоставленных воинов нужно было убедить, что потенциальные возможности, предоставляемые хаосом в Константинополе, являются достаточно многообещающими, чтобы сделать такое огромное усилие, стоящее всех хлопот. И опять изменение общей обстановки помогло Тиудимиру и Теодориху. Подтвержденный факт: группы населения с установившейся традицией массовых переселений в большей степени, чем оседлые группы, готовы (даже если история пропустила одно или два поколения) к тому, чтобы использовать дальнейшее переселение в качестве стратегии для своего развития. И по крайней мере военная элита – ключевая группа, которую нужно было убеждать, – имела давно установившуюся историю миграции. Они являлись потомками готов, которые совершили – возможно, в несколько более коротких этапов – одно долгое путешествие от берегов Балтики до Черного моря в III и начале IV в., и еще одно – с востока Карпатских гор до Среднедунайской Венгрии в конце IV и V в. А раз так, то их легче было убедить в том, что пускаться в путь имеет смысл[26].

По крайней мере, некоторых из них. Ради всех потенциальных выигрышей Теодорих склонил своего отца пуститься в эту, безусловно, большую авантюру. Пока в начале 470-х гг. в Западной Римской империи, попавшей в яростный вихрь, грозивший задуть ее последние тлеющие угли, истощались денежные запасы, а следовательно, и сокращалось число солдат, ее восточная половина оставалась полна жизни. Аттила был повержен, с Персией заключен мир, а приток в Константинополь доходов от налогов из ее восточных провинций – источник жизни ее армий – был абсолютно цел. Поэтому появление на ее территории в качестве незваных гостей – даже если вы заявляете, что хотите помочь, – должно было вызвать значительные трудности, и никто в группе готов, имевший хоть сколько-нибудь мозгов, ничуть не сомневался в том, что так оно и будет. Неудивительно, что решение о перемене места жительства вызвало среди готов раскол – и очень серьезный.

В источниках конца IV–V в. зафиксировано несколько случаев, когда группы неримского населения типа паннонийских готов стояли перед соизмеримыми решениями на предмет того, перебираться ли им на новое место или оставаться на старом. Во всех случаях прилагались как положительные, так и негативные мотивы (в данном – соответственно большие богатства, потенциально доступные на земле Восточной Римской империи, с одной стороны, и уменьшающаяся нажива от яростного соперничества за главенство на Среднем Дунае – с другой), хотя баланс между ними был различным. Первых готов – тервингов и греутунгов, которые переправились через Дунай в 376 г., например, привлекло сюда, как и паннонийских готов, потенциальное богатство Римской империи, но именно жестокость гуннов заставила их тронуться с места в первую очередь. Во всех случаях, о которых есть сколько-нибудь подробные свидетельства и определенные мотивы, такие переселения вызывали политические расколы в тех группах, которые собирались их предпринять. Это отражает степень стресса, связанного с основными миграциями, даже для населения к ним привычного. Это, естественно, принимало такую форму, когда одна влиятельная группа среди вождей агитирует за переселение, а другая приводит доводы против. В случае паннонийских готов Иордан пишет следующее:

«Так как военная добыча, захваченная у одного и другого соседних племен, уменьшилась, готам перестало хватать пищи и одежды, и мир стал противен людям, для которых война давно уже приносила предметы первой необходимости. Так что все готы пришли к своему королю Тиудимиру и с великим шумом стали просить повести свою армию в каком-нибудь направлении, в каком он пожелает. Он позвал к себе своего брата [Видимира] и, бросив жребий, повелел ему идти в земли Италии… сказав, что он сам как более сильный пойдет на восток против более могучей империи».

Это еще один момент, когда Иордан по крайней мере отчасти воспроизводит подчищенную версию прошлого готов, которую Кассиодор сочинил при дворе Теодориха в Италии. Бросание жребия не только частично камуфлирует сугубо грабительские намерения, с которыми вожди готов собирались двигаться на восток, но пытается скрыть четкое разделение между ними. Третий брат Видимир был явно не рад следовать за Тиудимиром в Восточную Римскую империю, и я больше чем уверен, что Тиудимир воспользовался этим ритуалом, чтобы исключить его из состава своей группы.

Возвращение Теодориха в Паннонию во взрослом возрасте заново открыло эту вечную банку с червями, коей являлось наследственное право. Пока что власть делили три брата из рода Амалов, а когда старший из них погиб, бразды правления перешли к следующему по возрасту. Однако в поколении Теодориха такие договоренности были неприменимы, хотя он имел по меньшей мере одного брата – Тиудимунда. На мой взгляд, ясно как божий день, что Тиудимир использовал спор насчет перемещения на Балканы, чтобы представить второстепенным вождям свое решение текущей дилеммы наследования: его старший сын, недавно прибывший из Константинополя и одержавший победу над сарматами, должен быть предпочтен своему младшему брату. Никакие сомнения не обсуждались до решающего момента, так как Тиудимир не мог позволить себе потерять слишком много воинов, имея в виду грабительское вторжение на Балканы Восточной Римской империи, но хорошо спланированный ход сработал. Видимир (как до него Беримунд в предыдущем поколении) отправился на Запад, освободив Теодориха от необходимости доказывать собственные права, и взял с собой лишь небольшое число своих сторонников (возможно, лишь свою семью – ведь у него все же был сын, что являлось еще одной причиной для Тиудимира и Теодориха желать его ухода – и личную охрану, численностью не превышавшую нескольких сотен человек). Эти беженцы больше не фигурировали как независимая единица и вынуждены были поступить на службу к королю вестготов Эвриху в Галлии[27]. Это завершило драматический переворот, начало которому положило возвращение Теодориха из Константинополя: вопрос наследования был решен, и паннонийские готы готовились к переходу по римским дорогам на Балканы, открывшиеся перед ними благодаря захвату Теодорихом Сингидунума.

Эпидамн

Чтобы заставить двигаться в одном направлении одновременно 10 тысяч отборных воинов вместе с их чадами и домочадцами, сельскохозяйственными орудиями труда, скотом и таким количеством личного имущества, которое могло вместиться в их многотысячные повозки, требовалась недюжинная организация. Скопления людей на дорогах должны были быть экстраординарными. Один из самых западающих в память исторических фактов, которые когда-либо мне попадались: обозу, перевозившему раненых солдат Конфедерации домой после битвы при Геттисберге, требовалось 24 часа, чтобы проехать какое-то место. Обоз готов, двигавшийся на юг через Балканы в 472 г., не мог быть короче, хотя и не являл собой такое жалкое зрелище. Проблема, с которой столкнулись Тиудимир и Теодорих, состояла в том, что с таким гигантским обозом за спиной передвижение было ограничено главными дорогами. Да и на самом деле имелась лишь одна главная дорога. Гористая местность Балкан и по сей день ограничивает путешествие несколькими магистралями. В этом случае долина Аксия (Вардарская долина) – главный маршрут. Для части его протяжения имелись два варианта, и Иордан недвусмысленно отмечает, что оба они были использованы. После взятия города Наисса (современный Нис) Тиудимир направился прямо на юг, в то время как Теодорих повел свое войско вокруг к Ульпиане через крепость Геркулий (карта 2, с. 50). Однако у них обоих был один и тот же пункт назначения – Фессалоника, столица римских Балкан и место заседания префектуры провинции Иллирикум, отвечающей за все к западу от ущелья Суччи. Здесь им оказал сопротивление патриций Илариан, посланный навстречу к ним с теми силами, которые он сумел собрать; и переговоры начались. Стратегия готов была прямая: создать угрозу Фессалонике, предложить переговоры вместо сражения и посмотреть, с чем придет империя к столу переговоров.

На этом месте повествование Иордана о событиях на Балканах довольно резко обрывается и с удивительной быстротой заканчивается радостной сценой: император и вождь готов договариваются после нескольких лет счастливого сосуществования о том, что последний переберется в Италию, потому что мир и гармония заставили немного заскучать его последователей[28]. То ли это произошло потому, что Кассиодор пропустил то, что произошло потом, от неловкости (и такое возможно), то ли записи Иордана, как и записи многих знатоков в переломный момент повествования, стали довольно бессвязными в этом месте, когда его три дня истекли, – неясно.

К счастью, восточноевропейские источники продолжают эту историю, и получается она удивительно запутанной. Иордан пропускает целых шестнадцать лет политических перепалок, которые были реальным фоном, предшествовавшим отбытию в конечном итоге готов в прекрасную Италию. Смелый гамбит папы и сына положил начало борьбе за власть с их соперниками во Фракии. Эта борьба не только многократно отозвалась по всем Балканам, но и с еще большей отравляющей силой растеклась по императорскому дворцу в Константинополе.

Список главных действующих лиц в эти годы длинный, но расположение их в правильном порядке с самого начала помогает объяснить, почему оказалось так трудно решить дилемму, итогом которой стало появление паннонийских готов на земле Восточной Римской империи. Прежде всего на самих Балканах существовали две группы готов – выскочки из Паннонии и давно укоренившиеся там фракийские foederati, которые на тот момент бунтовали, но привыкли к привилегированному положению внутри страны. Кто бы ни был у власти в Константинополе, там всегда имелись в наличии финансы (или, возможно, необходимая политическая воля) для выплаты только одной из этих групп гораздо большей ежегодной субсидии, подобающей полностью боеспособным римским солдатам-союзникам, а не грошовой подачки, обычно раздаваемой в качестве вспомоществования иностранцам. Таким образом, только одна из двух групп готов могла стать полноправной участницей правящей коалиции в любой данный момент времени (или так любили утверждать власти Константинополя). И фактически интересы вождей этих двух групп настолько противоречили друг другу, что, даже если бы удалось заплатить и тем и другим, они, вероятно, все равно вступили бы в борьбу[29].

В Константинополе мы видим, по крайней мере вначале, императора Льва и различных членов императорской семьи, вовлеченных, как можно было предположить, в обычную борьбу либо за сам императорский трон, либо – что присуще их высокому положению – за различные руководящие посты при нем. Эти распри происходили перед традиционной аудиторией (которая время от времени сама в них участвовала) – придворными чиновниками и сенатом империи, а также высшими эшелонами командования регулярной армии. Этот совершенно обычный состав действующих лиц в Константинополе был пополнен в 470-х гг. военачальниками новых изаурийских вооруженных сил, изначально набранных для оказания помощи в борьбе с Аттилой. И к началу 470-х гг. они действительно поднялись высоко. Самый выдающийся из них Зенон женился на дочери императора – Ариадне, и у них уже родился сын (в 467 г.), который носил бескомпромиссно знаменательное имя своего деда, наследником которого ему было явно предназначено стать. Поразительное движение Зенона вверх по карьерной лестнице, как вы помните, также напрямую стало причиной падения Аспара и восстания готов-foederati, так что изаурийцы и фракийские готы были в некоторых отношениях естественными политическими врагами, объединить которых сочла бы трудным любая правящая коалиция. Но здесь опять-таки осложнение: Зенон был лишь самым выдающимся из нескольких изаурийских вождей, каждый из которых возглавлял своих собственных людей и был их боссом. Поэтому Зенон не мог просто или естественным образом получить преданность других изаурийских полководцев – таких, как Иллус, а должен был добиться ее. Две группы готов и по крайней мере две группы изаурийцев удивительным образом объединились с обычными действующими лицами давно уже идущей константинопольской политической мыльной оперы, чтобы сделать годы, наступившие после 473 г., навязчивой картинкой.

К концу года уже была достигнута договоренность о начальном компромиссе. Патриций Илариан направил паннонийских готов в другую сторону от Фессалоники и дал им письменное разрешение на постой в ряде небольших сельскохозяйственных городков в округе Эвбея к западу от города (карта 2, с. 50). Но при сборе армии для противостояния Тиудимиру и Теодориху в Западных Балканах император Лев был вынужден вывести войска из Восточных Балкан, предоставив другому Теодориху – Теодориху Страбону – свободу действий. Его войска свободно перемещались между городами вдоль древней дороги Виа Игнатия; они сожгли пригород Филиппи и осадили Аркадиополь – все это чтобы оказать политическое давление на императора. Льву это быстро надоело. Фракийским готам была возвращена благосклонность императора, а Страбон был назначен на самую важную должность в имперском генеральном штабе – если быть точным, magister militum praesentalis – и ежегодная плата в размере двух тысяч фунтов золотом была возвращена его последователям вслед за его назначением.

Первый эффект от появления паннонийских готов, что парадоксально, выразился в том, что император срочно заключил сделку с фракийцами. Но это было сдерживающее действие, а не сколько-нибудь долгосрочное и жизнеспособное решение. Во-первых, готы под предводительством Амалов не добились никаких выгод, за которыми они шли на юг: крупные ежегодные выплаты золотом фракийским готам, на которые согласился император Лев, перекрывали кислород для чего-либо подобного для них. И что также важно, вожди обеих групп готов теперь оказывались вовлеченными в борьбу не на жизнь, а на смерть, и они это знали. Договор между Теодорихом Страбоном и императором резюмирован для нас со значительными подробностями историком Восточной Римской империи по имени Малх из Филадельфии. Договор включал весьма привлекательные условия о том, что «[Теодорих Страбон] должен стать „единственным правителем” готов, а император не должен пускать никого, кто пожелает попасть на его территорию».

Страбон явно ощущал давление. Он не хотел, чтобы Тиудимир и Теодорих оказались на его земле и либо заявили права на его почести, либо – потенциально – привлекли к себе рядовых готов, от которых он получил свою власть. И важно понять, что такая явная возможность существовала. И хотя некоторые очень близкие доверенные лица были слишком преданы той или иной династии, чтобы так поступить, девиз многих воинов, входивших в эти группировки готов (и других неримлян), которые свободно жили на римской земле в конце IV–V вв., был таким: «Копье – внаем». Хлодвиг не только устранил своих соперников, но и расширил одновременно собственную власть, добавив большую часть их боевых отрядов к своим, и это был не отдельный случай. После 473 г. воины-готы перемещались туда-сюда между лидерами двух группировок, а, обеспечив поддержку императора своего собственного высокого положения вождя готов, Страбон просто первым получил причитающееся[30].

Если компромисс 473 г. и так не мог длиться долго, то смерти, случившиеся быстро одна за другой, трех главных действующих лиц обеспечили, наверное, его чрезвычайно быстрое окончание. Первые две смерти произошли в Константинополе. 18 января 474 г. на 73-м году жизни скончался император Лев. Преемником стал его внук от Зенона – юный Лев. Лев II был коронован в тот же день, когда умер его дед. Явная спешка сама по себе являлась знаком того, что готовилось что-то срочное, а менее чем через месяц – 9 февраля юный император короновал собственного отца, объявив его своим августейшим соправителем. Зенон, казалось, завершил восхождение от изаурийского военачальника к божественно избранному императору римлян – поразительный карьерный рост и одно из самых причудливых наследий Аттилы римскому миру.

Но еще до конца года юный Лев умер (по естественной причине: 474 г. был очень плохим для Львов), оставив на троне одного Зенона. Изауриец мог столкнуться с соперничеством за контроль над своим сыном в любом случае, но смерть Льва лишила Зенона его плаща законной императорской власти – его сын, в конце концов, был отпрыском принцессы императорской крови. Интриги множились. В частности, у вдовы Льва I Вирины был брат по имени Василиск, и положение этих двоих оказалось гораздо лучше, чем у Зенона, чтобы завоевать поддержку традиционных влиятельных сил в Константинополе. Естественный враг Зенона – Теодорих Страбон был готов присоединиться к ним, как и другая влиятельная фигура – полководец-изауриец Иллус. Чувствуя, что власть ускользает сквозь пальцы, Зенон тайком выбрался из города в первый месяц года, и Василиск стал императором, будучи коронованным 9 января 475 г.

Сам константинопольский переворот достиг желаемого эффекта, но исход его был далеко не обычным. Большинство свергнутых императоров ждал быстрый конец, если только им не сохраняла верность большая часть действующей армии и ее полководцев – но у Зенона ее не было. Но как вождь изаурийцев Зенон имел в своем распоряжении другие ресурсы, и благодаря тому, что он заметил заговор достаточно рано и рано покинул город, он совершил успешный рывок в Изаурию, найдя убежище в одной из горных крепостей в глубине своих владений.

Иллус был в должный момент отправлен в Изаурию, чтобы начать осаду, – один изауриец должен был схватить другого. Нам неизвестно точно, где располагалась крепость Зенона, но в результате полевых изысканий на большой площади в Таврских горах была выявлена постройка, которую мы и должны считать той крепостью. Если вы имеете в виду высокие стены на вершине голой скалы, возвышающейся над узкой, но продуктивной с сельскохозяйственной точки зрения долиной внизу, то вы находитесь там, где нужно. Имевшая хорошее водоснабжение и множество скрытых способов время от времени доставлять внутрь продовольствие, эта горная цитадель оставалась поистине неприступной, и ее можно было взять только голодом или предательством. Цитадель самого Иллуса, например, в 480-х гг. выдержала четырехлетнюю осаду[31]. Благополучно облаченный в пурпур Василиск по-прежнему чувствовал себя неуютно весной 475 г., зная, что Зенон на свободе и нелегко будет заставить его повиноваться. Беспокойство сменилось озабоченностью, как только до него дошла весть о том, что происходило в это время на Западных Балканах.

Когда именно это случилось, мы не знаем, но вскоре после того, как бывшие паннонийские готы упрочились в Македонии, Тиудимир – третий из наших главных действующих лиц – ушел в мир иной. Ему было всего за сорок, но его дальновидность, проявившаяся в удалении своего младшего брата Видимира из группы готов, оказалась вознаграждена. В отсутствие других претендентов королевская власть должным образом перешла к Теодориху, которому все еще было лишь двадцать с небольшим лет. Он представлял собой проблему для Василиска, потому что Теодорих не хотел стоять на месте. Понимая, что во всем этом хаосе появились новые возможности, он вступил в контакт с Зеноном, поклявшись обеспечить тому поддержку готов в обмен на пост полководца империи и все финансовые и иные привилегии, которые император Лев вернул Страбону и фракийским готам в 473 г. Все пожитки снова упаковали и погрузили в повозки, и готы Теодориха отправились в путь из тихой заводи на Балканах к практической цели – Фракийской равнине, расположенной гораздо ближе к Константинополю, и к немалой угрозе, которую представляли их соперники-готы. И опять дерзость молодого короля поражает, хотя этот шаг в действительности был лишь продолжением все той же азартной игры, которая повела всех на юг от Паннонии. Да и на самом деле у Теодориха не оставалось выбора, кроме как продолжать бросать кости. Застрять на политически ничейной земле в Эвбее не было долгосрочной альтернативой, если бы воины не начали перебираться к его сопернику.

В Константинополе мобилизация Теодориха в сочетании с необычайным счастливым случаем – тем самым, который заставляет вас верить в Судьбу, – пустила под откос режим Василиска. Перемещение Теодориха из Эвбеи было нацелено именно на фракийских готов: связать руки Страбону и его войскам – ключевым силам, брошенным на борьбу с Зеноном, имевшимся в распоряжении Василиска летом 476 г., когда Зенон с восстановленными силами наступал на Константинополь. Это наступление само по себе было результатом того счастливого случая, который сначала совсем таким не казался. К весне 476 г. Иллус прохлаждался у ворот крепости Зенона уже в течение года, когда ему случайно удалось захватить в плен брата Зенона – Лонгина. Это должно было бы стать еще одной неудачей свергнутого императора, но в мире персонифицированной политики эффект был как электрический удар. Имея в своем распоряжении Лонгина, Иллус получал рычаг воздействия на бывшего императора, гарантию того, что Зенон будет соблюдать условия любой сделки, которую они заключат. Возможно, они уже вели переговоры – мы этого не знаем, но Лонгин был жизненно важным гарантом, который требовался Иллусу. Он быстро переметнулся на сторону Зенона, и двое изаурийцев, объединив свои войска, направились назад к Константинополю.

К этому этапу озабоченность Василиска превратилась в тревогу, и он отправил остатки своей действующей армии под командованием своего племянника Армата, чтобы противостоять изаурийцам. Это был достаточно надежный выбор, который только можно было сделать. Но у Василиска были дети, в том числе сыновья, тогда как у Зенона после смерти Льва II их не было. Так что Зенон предложил Армату все обычные придворные почести, а затем бросил решающий аргумент: он сделает сына Армата (которого тоже звали Василиском) императором – наследником трона. Армат клюнул на это, тоже переметнулся на его сторону – и внезапно у Василиска не оказалось никаких вооруженных сил вообще. Его власть улетучилась, пока каждый из ключевых игроков искал, как бы побольше выгоды извлечь из восстановления на троне Зенона, а Теодорих Амал отвлекал на себя фракийских готов.

Как учебный пример человеческой мерзости и тщеславия этот – едва ли может быть превзойден, и события вскоре привели к должному исходу. Василиск и члены его семьи нашли себе убежище в церкви и вышли из нее, поддавшись на обещание Зенона не казнить их. Вместо этого тот сослал их в каппадокийскую крепость Лимны, где – он сдержал слово – их не казнили, замуровали в пустом водохранилище и оставили там умирать. Что касается Зенона, то он вернул себе трон в августе 476 г., как раз к тому времени, чтобы принять посольство от Одоакра – нового правителя Италии, который вручил ему императорские одежды низложенного Ромула Августула (с этого мы и начали наше повествование). После стольких веков западная половина Римской империи прекратила свое существование. Как и почему молодой Теодорих сыграет главную роль в первой попытке восстановить ее, следует непосредственно из того, какой следующий шаг предпринял император Зенон[32].

Хотя Зенон вернулся к власти или, по крайней мере, ее подобию после полутора лет изгнания, его положение было далеко не удовлетворительным. Во-первых, теперь он слишком многим был обязан ряду влиятельных людей, особенно Армату и Иллусу, которые в решающий момент переметнулись на его сторону по своим собственным причинам. А еще была проблема с готами. Фракийским готам помешали удержать Василиска на троне, но сила Страбона осталась в целости. Некоторые вопросы были решены легко. По-видимому, никто особенно не любил Армата. Заносчивый щеголь, которому нравилось одеваться как Ахиллес и разгуливать по ипподрому, – предательство собственного дяди Василиска привело его к справедливому концу. Зенон в подходящий момент приказал одному из своих собственных протеже – некоему Оноульфу, брату Одоакра, правителя Италии, убить его; тот решил строить свою карьеру в Константинополе, нежели следовать за своим братом на западе. Оба они изначально были принцами скиров, но каждый из них пошел своим путем после того, как скиры потерпели тяжелое поражение от паннонийских готов в 460-х гг., хотя в этом же сражении был убит Валамир (этот момент будет иметь значение в последующих событиях). Сына Армата пощадили, но он был посвящен в духовный сан, и никто, по-видимому, и глазом не моргнул. Однако пытаясь понять поведение различных политических оппонентов Зенона в последующее десятилетие, следует помнить о том, что тот предпочитал прямые действия.

Фракийские готы представляли собой более серьезную проблему. Их численность, сохраненная в исторических источниках (вполне приличная для раннего Средневековья), указывает на то, что они могли выставить более 10 тысяч воинов. Частью сделки были гарантированные Страбону продовольствие и жалованье для 13 тысяч бойцов – хорошее указание на размеры его войска. Последователи Теодориха Амала тоже имели приблизительно такую же численность, поэтому ни одна из этих двух группировок сама по себе не могла решительно противостоять другой. И в этом была проблема Зенона. Теодорих изначально обещал напасть на фракийских готов, но в конце концов предпринял не более чем небольшие стычки в 476 и 477 гг., прося Зенона об оказании помощи. Император колебался и даже подумывал о том, чтобы попытаться вместо этого заключить сделку со Страбоном, не в последнюю очередь потому, что тот привлек к себе некоторых перебежчиков от паннонийских готов[33]. Если это звучит странно, то следует помнить, что Теодорих был еще не победоносным правителем Италии, а молодым вождем, который рисковал своими людьми в большой игре. И по крайней мере некоторые из них явно пришли к мнению, что лучше поставить на Страбона.

В конечном счете Зенон выбрал молодого союзника, и зимой 477/478 г. было достигнуто соглашение на следующую военную кампанию о том, что «Теодорих должен выдвинуться со своим собственным войском, которое сосредоточено вокруг Марцианополя, и привести его ближе. Когда он достигнет прохода в Гемских горах, командующий фракийцами выйдет к нему с 2 тысячами всадников и 10 тысячами пехотинцев. Когда Теодорих перейдет через Гемские горы, его встретит еще одна армия, состоящая из 20 тысяч пехотинцев и 6 тысяч всадников… неподалеку от Адрианополя».

И еще имелись солдаты из гарнизонов городов, расположенных на Фракийской равнине, но они наверняка не понадобились бы. Так как у Страбона было, возможно, чуть больше 10 тысяч воинов, как и у самого Теодориха, план состоял в том, чтобы мобилизовать против него около 50 тысяч человек, чтобы получилось преимущество один к четырем. Этого было более чем достаточно, чтобы разбить фракийских готов раз и навсегда (карта 2, с. 50)[34].

Однако результат и отдаленно не напоминал тот, которого ожидал Теодорих. Через полтора года он оказался опять в Западных Балканах у огромного римского порта Эпидамна (современный Дуррес в Албании) и вел дискуссии с императорским послом. У гота были три конкретные жалобы насчет того, что действительно произошло в ходе военной кампании 478 г. по сравнению с тем, что планировалось:

«Во-первых, вы обещали, что полководец из Фракии немедленно присоединится ко мне со своим войском. Он так и не появился. Затем вы обещали, что придет Клавдий – казначей войска готов с жалованьем наемникам. Я его так и не увидел. Третье: вы дали мне проводников, которые не выбрали более простой путь к врагу и повели меня стороной по крутой тропинке с отвесными скалами по обеим сторонам. Так как я двигался с кавалерией, повозками и вещами своей армии, здесь я был близок к полному уничтожению вместе со всей своей армией, если бы враг напал внезапно»[35].

Фактически путь вниз, по которому его вели проводники, как известно из повествования Малха, привел армию Теодориха прямо в руки (в обоих смыслах этого слова) Страбона и фракийских готов. Это было не случайно. Зимой 477/478 г. Зенон вел переговоры со Страбоном, прежде чем приступить, очевидно, к решению проблемы с готами путем оказания Теодориху помощи в достижении победы, так что он точно знал, где находился лагерь фракийских готов. Вместо того чтобы выполнять договоренности, Зенон намеревался на самом деле (в 478 г.) путем манипуляций двумя готскими группировками заставить их прийти к детально спланированному им столкновению, которого они избегали с 476 г. Он действительно мобилизовал армии, упомянутые в договоре с Теодорихом, но придержал их, очевидно чтобы «зачистить» остатки обеих армий после того, как два Теодориха сразятся друг с другом. Убрав Армата со сцены, наш император-изауриец попытался и дальше упростить политическую шахматную игру, организовав решительное удаление с игральной доски фигурок обоих готов одним махом.

На деле коварный план Зенона расстроили два события: одно из них было вне его власти, а другое – творением его рук. Во-первых, готы отказались сражаться. Малх предлагает нам весьма высокопарную сцену, в которой Теодорих Страбон убеждает своего молодого тезку признать предательство императора:

«Они позвали тебя и объявили, что придут и будут сражаться рядом с тобой. Но римлян здесь нет, и они не встретили тебя у прохода [в Гемских горах], как обещали. Они бесчестно оставили тебя одного на уничтожение, чтобы ты поплатился за свою поспешность перед людьми, которых ты предал».

На самом деле я сомневаюсь в том, что Теодорих, лишенный подкреплений и денег, выведенный из гор по странному маршруту, который – так уж случилось – привел его прямо в руки Страбона, нуждался в том, чтобы кто-то указывал ему на то, что его предали. У Малха Страбон также разъясняет действительные намерения Зенона:

«Не воюя, [римляне] хотят, чтобы готы перебили друг друга. Кто бы из нас ни проиграл, они будут победителями безо всяких усилий. И тот из нас, кто разобьет другого, одержит, как говорят, кадмейскую победу (доставшуюся слишком дорогой ценой, равносильную поражению. – Пер.), так как у него останется слишком мало воинов, чтобы противостоять предательству римлян».

И опять-таки я сомневаюсь, чтобы Теодориху нужна была какая-либо помощь, чтобы понять все это, или что Страбон счел бы ссылку на Кадма (основатель Фив, который после сражения остался лишь с пятью воинами, рожденными из зубов дракона) решающим аргументом. Но в том, как Малх заканчивает эту сцену, есть намек на несколько большую достоверность. В его рассказе именно паннонийские последователи Теодориха заставляют его отказаться от сражения. Они понимают, сколько они потеряют в результате любой конфронтации, и угрожают проголосовать ногами (как это уже сделали некоторые из их соотечественников), если их молодой вождь попытается начать сражение[36]. В результате готы заключили пакт о ненападении друг на друга. Каждой стороне было разрешено получить от Константинополя все, что она сможет, но воевать друг с другом они не будут.

Так как готы были далеко не глупы, Зенон, вероятно, всегда рассчитывал, что такой исход возможен, и приготовил свои армии (или они должны были быть наготове), чтобы вступить в дело и исправить ситуацию в случае необходимости. На самом деле наготове они не были, потому что Иллус покинул Константинополь с глубокой обидой, а главные действующие армии – как всегда, имеются в виду их военачальники – были в таком возмущении, что их пришлось отправить назад на зимние квартиры. И опять проблема готов переплелась с событиями в Константинополе. В 478 г. Зенон, по-видимому, был слишком жаден, желая организовать финал (как в «Крестном отце»), когда все препятствия к его власти исчезают одновременно. Иллус, как вы помните, являлся ключевой фигурой при восстановлении Зенона на троне в 476 г., но сделал он это только потому, что имел на него рычаг воздействия в виде брата императора, который попал к нему в заложники. Такую ситуацию Зенон не собирался оставлять нерешенной долгое время: по крайней мере, если он мог что-то исправить. Как и ожидалось, первым делом он предпринял попытку убить Иллуса в 477 г., в результате которой изауриец не только выжил, но и извлек из этого выгоду, получив от Зенона дополнительные почести, включая должность консула на 478 г., которая была ценой за его продолжающееся участие в существующем режиме. Однако в начале 478 г. состоялась вторая попытка его ликвидации. И снова Иллус остался жив, но на этот раз – впоследствии – он увез злоумышленника с собой в Изаурию, чтобы тот помог ему в расследовании. Эти разногласия сделали главную действующую армию ненадежной, и именно этот факт заставил готских петухов разойтись по своим насестам.

Как только два Теодориха поняли, что на самом деле происходит, и решили не воевать – процесс, на который, наверное, ушла пара наносекунд, – младший из них выдвинулся в сторону Константинополя. Преданный и раздраженный, со своими приверженцами, которые становились все более неуправляемыми, исходя из провала – пока – большой игры, которая не принесла ожидаемых барышей (это буквально, если верить жалобам на непоявление казначея, обязанного заплатить готам, в чем я не вижу причин сомневаться), младшему Теодориху позарез нужен был успех. Некоторые из его последователей годом раньше переметнулись к Страбону, и их лояльность основывалась на личной отваге его дяди, а не древней нерушимой традиции верности королевской власти. В 478 г. Восточная империя, по крайней мере в лице Зенона, ответила решительным «нет» на совершенно непрошеное и своекорыстное предложение помощи, разыгранное в виде марша паннонийских готов на юг пятью годами ранее, и каждый старался решить, что ему делать. У Зенона в окрестностях столицы имелись две свободные враждующие группировки готов – и не было надежной армии. Так как Страбон был немного меньше зол на все это, чем его младший соперник, император решил заключить с ним сделку, предложив бланковый чек, который должным образом заполнил вождь фракийских готов. Пост главного военачальника империи стал его, а к его людям из Константинополя на север потекли золото и продовольствие.

Это помогло Зенону выиграть некоторое время, пока Теодорих остывал, но несчастным провинциальным жителям Балкан пришлось платить за это непомерно высокую цену. Со времен своего пребывания в Константинополе в качестве заложника гот знал, что стены города неприступны, так что он медленно отступал на запад по одной из самых больших (длиной 1120 км) древних дорог империи – Виа Игнатия, построенной во II в. до н. э., чтобы связать цепочку римских колоний, протянувшихся от Адриатики до Босфора. Чтобы порадовать своих людей трофеями, дать выход своему раздражению и заставить Зенона обратиться к нему с предложением – почти в равных количествах, – главные города по пути были разграблены; археологические раскопки городов Филиппы и Стобы демонстрируют шрамы разграбления. Затем он решил нанести своими более подвижными силами удар по легко обороняемому стратегическому порту Эпидамну, который он и захватил хитростью летом 479 г. И там, как рассказывает нам Малх, по плану он должен был ждать, что случится дальше[37].

В небольшом укрепленном пункте за пределами города он встретился с послом императора, чтобы озвучить свое недовольство в отношении военных операций 478 г. Сбросив с себя этот груз и чувствуя себя уверенным за городскими стенами, он также сделал ряд предложений, без сомнения, смущенному послу. Если все вопросы между ними будут решены, он хотел бы разместить своих невоюющих сородичей в городе по выбору Зенона, отдать ему своих мать и сестру в заложники и воевать с шестью тысячами своих воинов там, где сочтет нужным император. Неудивительно, что его первая идея состояла в том, чтобы «с этими и иллирийскими войсками и любыми другими, которые пошлет император, уничтожить всех готов во Фракии при условии, что если он выполнит это, то станет военачальником вместо [Страбона] и будет жить в Городе, как живут римляне».

В качестве альтернативы «он пожелал, если прикажет император, отправиться в Далмацию и возвратить на трон Непота (Юлий Непот – римский император, который в 474–475 гг. владел Далмацией. – Пер.)».

Юлий Непот был последним императором Западной Римской империи, признанным Львом в Константинополе. Командуя вооруженными силами Западной Римской империи в Далмации, он высадился в Портусе (один из двух римских морских портов, расположенных вниз по течению Тибра к морю) 19 июня 474 г., чтобы свергнуть претендента на трон Глицерия, и в тот же день был провозглашен вместо него императором, а через несколько дней он снова был в Риме. Его сверг, в свою очередь, полководец итальянской армии Орест, сына которого – Ромула, известного как Августул, все называют последним императором Западной Римской империи; после его низложения в 476 г. Одоакр отправил императорские одежды в Константинополь.

Поэтому возвращение на трон Непота означало бы поход в Италию и сам Рим[38]. Насколько серьезен был Теодорих, когда делал это предложение в 479 г., неясно. Полагаю, он больше ожидал какого-то обновленного альянса против Страбона. Но его предложению суждено было стать пророческим: через десять лет обоз Теодориха отправится с Балкан назад на север; пунктом его назначения будет не Паннония, а сама Италия. Обстоятельства, которые привели к этому итогу, были непредсказуемыми для Теодориха, когда он уходил после встречи с послом Зенона в конце лета 479 г.

Равенна

Отправить Теодориха из Эпидамна в Равенну – более трудная задача, чем переместить его из Сингидунума в Эпидамн, потому что у нас иссякают отрывки из необычайно подробной истории, написанной Малхом, вполне вероятно, потому что сама история подошла к концу. В других источниках есть достаточно информации, чтобы рассказать ее в общих чертах, однако материал Малха помогает нам проникнуть в суть долгосрочных позиций на переговорах, соперничества и мотиваций. Имеющийся материал все еще оставляет открытым или почти открытым один главный вопрос – толкования, как мы это сейчас увидим. Но я полагаю, что все не так уж и плохо, когда события имели место более полутора тысяч лет назад.

К осени 479 г. ситуация зашла в тупик. Зенон заключил сделку, которая стала чрезвычайно выгодной для фракийских готов – потому что у него не было выбора, – в то время как Теодорих захватил стратегически важный пункт. Однако когда последний обсуждал положение дел с послом Зенона, он не знал, что его медленно двигавшийся обоз попал в засаду по пути в Эпидамн, в результате чего в плен попали 5 тысяч человек, были захвачены 2 тысячи повозок и большое количество трофеев.

Операция оказалась достаточно успешной, чтобы Зенон подумал, что над силами Амала можно еще добиться достаточного военного преимущества и диктовать ему условия долгосрочного соглашения и, возможно, даже ухода готов с римской территории[39]. К сожалению, мы так и не узнаем, что на самом деле случилось с обозом и пленниками или что Теодорих попытался сделать, когда узнал об их потере. Вероятно, он немногое мог предпринять непосредственно сразу после этих событий, но ситуация, когда он в большей или меньшей степени полностью потерял инициативу, изменилась на прямо противоположную, как только в Константинополе продолжилась уже известная нам политическая мыльная опера со всеми своими неожиданными поворотами событий.

Факт, что Зенон и Страбон заключили сделку, не мог скрыть того, что они ни на йоту не доверяли друг другу по той простой причине, что их долговременные интересы были диаметрально противоположны. Поэтому когда в конце 479 г. против Зенона раскрылся новый заговор, за ним стоял Страбон. Как обычно, в его центре находился второстепенный член королевской семьи – некий Марциан, который являлся внуком того Марциана, что предшествовал на троне Восточной Римской империи Льву I и был женат на Леонтии – младшей дочери Льва (поэтому он тоже зять Зенона). Когда заговор раскрылся, Страбон быстро двинулся к городу, чтобы поддержать переворот силой фракийских готов, но с заговорщиками расправились слишком быстро, оставив его в затруднительном положении. Когда Страбона вызвали посланники Зенона, он заявил, что шел спасать последнего. Хотя можно только восхищаться наглостью готов, но Страбону никто не поверил, и соглашение от 478 г. быстро перестало действовать. Зенон нанял заграничных булгар, чтобы занять Страбона делом в сезон военных действий 480 г. Но в 481 г. тот уже мог свободно перемещаться, очевидно, потому, что большая часть войск Зенона находилась на Западных Балканах, где военные действия все еще продолжались в отношении другого Теодориха, чьим опорным пунктом оставался Эпидамн.

Ход Страбона был смелым и бесповоротным. Собрав все свои силы, он снова двинулся на Константинополь, на этот раз полный решимости штурмовать его. Но его первая атака, направленная на главные ворота города, была отбита войсками Иллуса. Стены Феодосия снова оказались пригодными для этой цели. Затем Страбон возобновил боевые действия с Сике, находившимся на другой стороне Золотого Рога, но все равно ничего не добился. В конечном счете он подошел к расположенным поблизости городкам Гестия и Сосфений – гаваням на Босфоре, пытаясь переместить свои войска в Малую Азию, но имперский флот помешал и этой уловке.

Как дает понять этот последний маневр, Страбон к этому времени уже отказался от мысли заключить какое-либо соглашение с Зеноном. Со времени последнего неудавшегося государственного переворота он предоставлял убежище двум братьям Марция, и его план, вероятно, состоял в том, чтобы посадить одного из них на императорский трон. Действительно ли он полагал, что может взять город штурмом, – сомнительно. Малх делает акцент на тесных связях Страбона с влиятельными кругами при дворе – в качестве привилегии вождя вооруженных сил, которые были существенной частью армий империи на протяжении двух поколений, – и я полагаю, что план состоял в том, чтобы наступление готов послужило стимулом для главного государственного переворота за стенами города. Когда он провалился, то планируемое перемещение в Малую Азию имело целью, безусловно, не нападение на город с другого (еще более труднодоступного) направления, а побуждение к более широкому восстанию против Зенона в центре Восточной Римской империи, его изоляции и, в конечном счете, его силовому свержению.

Однако у Зенона имелись войска Иллуса, чтобы защитить город, и имперский флот, чтобы расстроить грандиозные планы Страбона и поселить в нем неуверенность в том, что делать дальше. В конце концов Страбон решил отвести свои силы на запад по дороге Виа Игнатия, возможно, в надежде придумать новый план с участием своего молодого тезки, который все еще отсиживался на ее другом конце. Каков мог быть тот план – неясно, потому что вмешался один из аховых моментов истории: «Когда однажды ранним утром тот садился на коня, конь сбросил его на копье, вертикально стоящее сбоку от его шатра». Так умер Теодорих Страбон.

Иордан лишь в одном предложении намекает на то, что раз Страбон не был представителем династии Амалов, то играл незначительную роль. Это явно не так. Пока Теодорих Амал, возможно, из-за своей неопытности, подписывался под несколькими сомнительными сделками Зенона между 475 и 478 гг. (каким отличным продавцом подержанных машин мог бы стать этот император!), Страбон спокойно смотрел в более долгосрочную перспективу и успешно приближал к себе некоторых сторонников своего соперника-гота. Будь Страбон чуть более удачлив, именно он легко мог бы выйти победителем из столкновения двух Теодорихов, так как и до них, и после (как мы увидим в главе 3) эти готы гостеприимно встречали вождей не из династии Амалов до тех пор, пока те являлись эффективными лидерами. Этому, разумеется, не было суждено случиться, а безвременная смерть Страбона подарила нашему игроку из рода Амалов целый набор новых возможностей[40].

Наследственное право среди фракийских готов перешло изначально к сыну Страбона Рецитаху, который правил совместно с двумя своими дядьями (сходство с договоренностью о разделе власти в роде Амалов в поколении до Теодориха здесь просто поразительно). Однако договоренность, лежавшая в его основе, очень быстро развалилась, причем ужасным способом. Рецитах быстро распорядился убить своих дядей, чтобы присвоить себе всю власть: и снова это подчеркивает, что семейные узы по-разному работают среди очень могущественных людей, где связи между ними – всегда в такой же степени отношения потенциальных соперников, в какой и союзников. Это, несомненно, расширяло лояльность среди тех ключевых второстепенных вождей, выбор которых всегда играл решающую роль в успешности любого правления. Да, Рецитах – сын Страбона, который являлся первоклассным вождем; но был ли Рецитах такого же калибра?

Внешние события вскоре показали, что не был. Большая, даже если в конечном счете и обреченная на неудачу военная кампания Страбона 481 г. оказалась возможна лишь в отсутствие каких-либо имперских войск в окрестностях Константинополя. Зенон ответил отводом войск, стоявших перед Теодорихом на Западе, что, в свою очередь, означало, что ему пришлось перейти от военного к дипломатическому варианту в своих отношениях с паннонийскими готами. И какую же цену заплатил Теодорих (его дискуссионный пыл был, без сомнения, подпитан предыдущими предательствами императора)? По условиям нового соглашения 482–483 гг., его люди переселялись на Восточные Балканы, в Дакию Рипенсис и Нижнюю Мезию, в то время как самого Теодориха назначили главным полководцем империи, что подразумевало повышенный уровень оплаты для его войск. После десяти лет периодических переселений и сражений большая игра окупила себя.

Более того, Теодориха назначили консулом на 484 г.: об этом объявили в 483 г. Должность консула к этому моменту истории империи считалась уже не должностью, а высшей почестью, пожалованной императором. Она характеризовала некое бессмертие, так как римляне называли годы по именам консулов, и обычно предоставлялась лишь императорам и их ближайшим сторонникам. Ни один человек, который был обязан своим политическим возвышением тому факту, что он командовал вооруженными силами, состоящими из неримлян, до этого не удостаивался такой награды. Зенон явно был вынужден найти что-то совершенно выходящее за рамки принятого, чтобы расплатиться с Теодорихом за свое двурушничество в 478 г. Баланс сил изменился. За Теодорихом Амалом теперь стояла мощная сила, а он был не тем человеком, который просто так мог с ней расстаться. В конце 483 или начале 484 г., но, несомненно, после того, как Теодорих стал главным полководцем империи, по его приказу Рецитах был убит по дороге из бани на пир в районе Константинополя, известном как Бонофатианы.

И здесь мы обнаруживаем важный пробел в источниках – нет информации о том, как после этого поступила основная масса второстепенных вождей фракийских готов. Кто-то не сделал ничего, некоторые из старших военачальников Восточной Римской империи в следующем поколении названы готами, не последовавшими за Теодорихом в Италию. С другой стороны, относившиеся к последующему периоду сведения о фракийских готах-foederati совершенно исчезли со страниц истории Восточной Римской империи, в чем таится гораздо большее, чем просто доказательство забвения. Балканские военные были основными действующими лицами главного восстания против преемника Зенона Анастасия в следующем поколении, которое подробно освещено в сохранившихся для нас источниках. Нет ни малейшего намека на то, что фракийские готы – главные герои 470-х гг. – по-прежнему существовали там как объединение людей. Поскольку так же очевидно, что Теодорих вывел с Балкан гораздо больше, чем около 10 тысяч воинов, которых он привел туда (самая точная оценка – более 20 тысяч), то нет сомнений, что имела место компенсация. После устранения Рецитаха большинство второстепенных вождей фракийских готов стали верно служить Теодориху, сделав шаг, противоположный тому, который предприняли некоторые последователи рода Амалов в 477–478 гг. (на самом деле об этом, вероятно, шли осторожные переговоры еще до событий в Бонофатианах). В начале 484 г. Теодорих праздновал победу. Получив гарантированное бессмертие благодаря должности консула, он обеспечил огромный поток наличных для своих последователей и устранил еще одну группу представителей соперничавших готских династий[41].

По нашим источникам, Зенон не только участвовал в этом плане, но и продвигал его. Выгода для него была двоякой. Во-первых, это колоссально упрощало политическую ситуацию – вместо двух групп вождей готов, одна из которых всегда была бы в немилости и потому враждебной, теперь осталась только одна. Так же важно, что он надеялся на более крупный выигрыш. Самой большой головной болью Зенона на самом деле оставался Иллус, который помог ему удержаться у власти в решающие моменты, приведя в столицу изаурийские войска для того, чтобы подавить государственный переворот Марциана в 479 г. и сразиться с готами Страбона у стен города в 480 г. Но у Иллуса в заложниках находился брат Зенона, дававший тому неприемлемый рычаг воздействия. Вот почему Зенон всегда искал случая устранить Иллуса. В 481 г. он в третий раз попытался убить его, что стоило Иллусу части уха, а Зенону – руки и ноги. Чтобы восстановить после этого хорошие отношения, император был вынужден предоставить Иллусу в большей или меньшей степени свободу действий в части самых богатых восточных земель империи. Иллус обосновался в Антиохии – втором по величине городе империи – и правил оттуда фактически независимой вотчиной. Такое положение дел Зенон не мог долго терпеть и, решив проблему с готами, подняв Теодориха на такую высоту, стал готовиться к решающей схватке. Все имевшиеся у него в наличии вооруженные силы, включая большое количество готов Теодориха, теперь можно было сконцентрировать против его сильного соперника-изаурийца. В то же самое время, когда был устранен Рецитах, Зенон разорвал с Иллусом отношения, символически уволив его с официальных постов и начав пробу сил. Возможно, готы Теодориха поколебали военное равновесие, но это закончилось довольно быстро. Обе стороны мобилизовали всех, кого могли, и, когда в сентябре 484 г. две армии сошлись неподалеку от Антиохии, Иллус потерпел окончательное поражение. Он бежал в свою горную крепость в Изаурии, как это сделал Зенон в 475 г., и выбить его оттуда оказалось также трудно. Он строил планы четыре года, но в конечном счете не нашел дороги назад в Константинополь. В конце концов в крепости нашелся предатель, Иллус был схвачен и казнен (но уже к осени 484 г. его, в сущности, устранили с политической арены Константинополя)[42].

Во-вторых, второстепенные члены королевского рода неуклонно устранялись – все вероятные претенденты среди родственников старого императора Льва со стороны жены предприняли свои шаги и заплатили за это собственную цену. Главный соперник Зенона из Изаурии был сражен, а фракийские готы утратили свою значимость как независимая политическая сила. Единственной тучкой, остававшейся на горизонте Зенона в конце 484 г., являлся Теодорих Амал – консул, имперский полководец и прежде всего командующий независимыми вооруженными силами, которые теперь насчитывали более 20 тысяч человек и были преданы ему, а не императору. Памятуя о том, как Зенон толерантен к политическому плюрализму, очевидно предположить, что такая ситуация вряд ли могла длиться долго. И хотя сам этот гот не был серьезным претендентом на трон Восточной Римской империи (будучи даже еще в меньшей степени «своим» человеком, чем Аспар), он мог поддержать того, кто им бы стал. Финала ждать оставалось недолго. Первые слухи поползли еще во время войны с Иллусом и заставили Теодориха возвратиться в Константинополь, хотя армия, которую он послал, продолжала сражаться. Как только Иллус оказался надежно заперт, а армия вернулась, в 485 г. Теодорих перешел к открытому мятежу.

Сообщается, что, делая это, гот помнил о судьбе Армата (Зенон сделал его военачальником пожизненно в 476 г. и быстро убил). Это понятно, но главный имперский полководец вполне мог думать еще и о Василиске или Иллусе. Когда дело доходило до разделения власти или раздачи обещаний, Зенону нельзя было доверять: не больше, чем Теодориху, с точки зрения Зенона, разумеется. К 487 г. наступила развязка. Консул пошел на Константинополь, причинив значительный ущерб некоторым богатым пригородам за его стенами, но, что более важно, отрезав часть системы водоснабжения. Со времени своего пребывания в городе этот гот точно знал, насколько зависят полмиллиона его жителей от притока собранной с гор Фракии дождевой воды. Но Теодорих на самом деле не собирался брать город. И по-видимому, в отличие от Страбона шестью годами ранее, он не имел в виду свою кандидатуру на трон империи. Его целью было «дожать» Зенона до окончательного решения многих болезненных для власти вопросов. Однако это было непросто. Зенон потратил последние десять лет на борьбу с влиянием слишком могущественных подданных, а Теодорих был одним из них, особенно после того, как включил в число своих сторонников большую часть фракийских готов.

У нас нет не только подробного рассказа о переговорах, происходивших за пределами города, но и даже сведений о том, как долго они продолжались. Однако в конечном счете (или, быть может, быстро) обе стороны признали невозможность реального сосуществования и договорились, что уход готов в Италию будет идеальным решением всех проблем. Позднее в источниках, авторами которых стали представители придворных кругов Теодориха в Италии, будет подчеркнута его инициатива в принятии этого решения, невзирая на Зенона. Это не значит, что эти авторы непременно ошибаются, даже если в константинопольских источниках изложена противоположная точка зрения. Мысли Теодориха обратились к Италии еще в 479 г. на встрече в окрестностях Эпидамна, после которой эта идея, очевидно, засела у него в подсознании. Так или иначе, вскоре обе стороны приняли ее, и через год (что опять подчеркивает, какие кошмары материально-технического обеспечения повлек за собой такой переезд), осенью 488 г., обоз готов загромыхал колесами повозок на северо-запад вон с Восточных Балкан Римской империи. Взгляд готов, несомненно, обращен к предмету их вожделений – новым богатым землям Италии[43].

Другие думали иначе. Пришлось провести одно большое сражение с гепидами и ряд стычек с сарматами, прежде чем готы добрались хотя бы до границ Италии, а та, разумеется, не ждала их с распростертыми объятиями. С 476 г. ею правил Одоакр, и он не собирался уходить в отставку, даже если предположить, что Теодорих позволил бы ему сделать это. Вероятно, за попытками гепидов и сарматов подорвать энтузиазм и силы Теодориха в пути и стояли деньги Одоакра. Но Теодорих мечом проложил себе дорогу среди этих препятствий, возглавив переправу через реку, которая сейчас называется Вука (недалеко от места ужасной резни 1991 г.), чтобы провести свои обозы в Италию по долине реки Випавы – главному пути через Юлианские Альпы, связывающему Фриулианскую равнину с нынешней Центральной Словенией. В Изонцо его поджидала армия Одоакра, но она была отброшена назад в Италию после крупного поражения 28 августа 489 г. Теодорих снова побил его войска 30 сентября вблизи города Вероны. Одоакр бежал в Равенну, которая стала сначала столицей империи, а затем – послеримского пространства в V в., потому что болота делали этот город неприступным, а его порт – неуязвимым для осад.

На самом деле в ходе развития событий произошло несколько неожиданных поворотов. Один из полководцев Одоакра (по имени Туфа) быстро переметнулся на сторону Теодориха, но затем снова вернулся к своим еще до конца 489 г. Точно так же армию ругов, которая присоединилась к Теодориху после уничтожения их австрийского королевства Одоакром в 487 г., тем не менее привлекли обещания последнего (временно), и они тоже перешли на его сторону. Поэтому зимой 489/90 г. предводитель готов сам был вынужден засесть в укрепленном городе Павии. Но 11 августа 490 г. Теодорих выиграл третье крупное сражение в том месте, где дорога из Лоди в Кремону пересекает реку Адду, и в последующие два года затянул петлю на шее Одоакра. Войско Туфы было уничтожено, руги вернулись к Теодориху, и тот в августе 492 г. начал морскую блокаду Равенны из близлежащего Римини. Блокада продолжалась до тех пор, пока 25 февраля 493 г. не начались наконец переговоры. 5 марта Теодорих вступил в город, согласившись разделить власть. Но этот гот не зря провел большую часть своей жизни в Константинополе и его окрестностях. Десять дней спустя на пиру Теодорих сам ринулся вперед к Одоакру и «ударил его мечом по ключице… Смертельный удар разрубил тело Одоакра до бедра, и говорят, что Теодорих воскликнул: „В теле этого бедняги явно не было ни одной косточки”».

В тот же день главные сторонники Одоакра и их семьи были собраны в одном месте и перебиты. Игральные кости, брошенные двадцать лет назад, наконец принесли желаемое[44]. Было пройдено много тысяч километров, проведена масса мелких и несколько крупных сражений – и земля Италии оказалась под властью Теодориха: и все это в результате объединения готов, которого он добился своим маневрированием. Но Теодорих научился в Константинополе гораздо большему, чем тому, как с нечестными намерениями заключать договоры. Имея в своем распоряжении ресурсы Италии, ее новый король, которому не было еще и сорока, приступил к исполнению еще более грандиозных честолюбивых планов. Началось осуществление первой попытки восстановления Западной Римской империи.

Глава 2. Философ в пурпурной мантии

Полученная нами картина правления Теодориха в Италии является почти полным контрастом дерзкому, чрезвычайно расчетливому игроку, способному раскроить соперника надвое за стаканом бренди и сигарами. Вскоре после смерти Теодориха Кассиодор – один из главных вельмож последних лет его жизни – нарисовал такой портрет:

«Когда он откладывал в сторону заботы о государстве, он стремился узнать в беседах с вами мнения мудрых людей древних времен, чтобы своими собственными деяниями сравняться с ними. Направлениями движения звезд, морскими течениями, чудесами бьющих источников интересовался этот самый проницательный собеседник, так что благодаря своим настойчивым исследованиям природы вещей он казался философом, носившим пурпурную мантию»[45].

Теперь не столько жестокий военачальник, сколько мудрый искатель самых глубоких истин природы – вот образ, подкрепленный многими оставшимися письмами из собрания сочинений, в которое входит это письмо. Они имеют своей целью показать его правление в действии. В этих письмах, написанных безупречным и слегка цветистым латинским языком позднеримского периода, мы видим, что правитель занят искоренением коррупции, превосходно вершит правосудие, строит стены и акведуки и даже оказывает поддержку образовательным столпам классической культуры, часто при этом читая небольшие классические проповеди. Та же самая приверженность мудрости видна и в иностранных делах. Здесь он организовал ряд известных брачных союзов со всеми главными государствами в границах его сферы влияния (главными королевствами вестготов, бургундов, вандалов и франков, а также несколькими менее значительными королевствами – карта 3, с. 82), а затем предпринял попытку сохранить мир, когда между вестготами и франками случился конфликт в середине первого десятилетия VI в.

Однако копните чуть глубже, и быстро исчезает контраст между человеком энергичных, иногда взрывных действий, который не давал покоя Константинополю на протяжении полутора десятилетий, и философом в пурпурной мантии, управляющим Италией.

Кассиодор

За каждым правителем, который оставил в истории положительный след, вы найдете по крайней мере одного отличного пиарщика – и Теодорих не исключение. Кассиодор не только написал историю готов (его рассказ о юности короля – в переработанной версии Иордана – занимал нас в предыдущей главе), но и, будучи высокопоставленным вельможей готских королей Италии, он первым ответственно собрал большое количество официальных писем того времени в сборник Variae, куда входят тексты 468 писем, указов и шаблоны писем (formulae), поделенные на двенадцать книг. Это главный источник информации о мудром и миролюбивом Теодорихе, с которым мы неожиданно встретились: благородный философ, ставящий себе цель – сплотить воедино Западную Римскую империю, которая в противном случае будет ввергнута в варварство и насилие. Это также источник, требующий чрезвычайно осторожного обращения.

Хотя на первый взгляд он таковым не выглядит, но на самом деле является своеобразным (в широком и изначальном смысле этого слова) примером политической автобиографии. Многие из собранных текстов являются письмами, написанными разными правителями-готами итальянского королевства: большинство от имени самого Теодориха, остальные – от лица его преемников, правивших до окончательного ухода Кассиодора с должности в 538–539 гг. Но автор уверяет читателей в двух вводных частях, что он действительно писал черновики исходных посланий и отвечал за выбор и приведение в порядок тех писем, которые вошли в сборник. Иными словами, Variae включает не все письма, написанные Кассиодором от лица каждого правителя-гота, которому он служил, а только тщательно отобранные.

И в этом кроется проблема. Политическая автобиография – один из самых скользких жанров. Сочетание самовозвеличивания с самооправданием делает ее почти хрестоматийно ненадежной для историков, и Кассиодор – не исключение, несмотря на то что предлагает нам обычную вступительную чушь, которую он перенес на бумагу только потому, что его друзья убедили его выполнить эту задачу ради общественного блага. Элемент самовозвеличивания проходит сквозь Variae красной нитью и просматривается не только в цитате в начале главы, взятой из письма, которое Кассиодор сочинил для объявления о своем назначении на высокую должность. По словам автора, он являлся тем человеком, который проводил долгие вечера с Теодорихом, обучая его всему, начиная с философии и кончая астрономией. Но все это несусветная чушь. Данный образ оказался привлекательным для комментаторов более ранних исторических поколений, нашедших что-то утешительное в том, что варвар-гот пожелал получить классические знания, однако очевидно, что Кассиодор играл не такую важную роль при Теодорихе, по крайней мере не в последние годы его власти. Разрубив Одоакра надвое в начале весны 493 г., Теодорих правил его королевством – Италией следующие тридцать лет до самой своей смерти 30 августа 526 г. В течение всего этого времени Кассиодор занимал важные должности: квестора (помощник консула в финансовых и судебных делах в Древнем Риме. – Пер.) – в 507–511 гг. и претора префекта (высшая финансовая и юридическая должность) – с 524 г. до смерти короля. Так что в течение большей части периода правления Теодориха Кассиодор вообще не занимал никакой должности, и уж точно не в первом его десятилетии (или около того). И даже если допустить, что Кассиодор не просто сидел в своих поместьях в 511–524 гг., то, вероятнее всего, кроме него при дворе Теодориха жили и многие другие римские советники. И некоторые из них знали по крайней мере о классической культуре столько же, сколько и Кассиодор, если не гораздо больше. Только в последние два года тридцатитрехлетнего правления Теодориха та картина их отношений, которую рисует для нас Кассиодор, выглядит отдаленно правдоподобной[46].

Но более важным является то, что во время выпуска своего сборника Variae именно Кассиодор был тем человеком, который должен был объяснить очень многое. В тот момент королевство готов приближалось к своему падению от мечей армий Восточной Римской империи, которые предприняли такое широкомасштабное завоевание (иногда его называют «повторным завоеванием», но Константинополь никогда раньше не правил Италией и даже не пытался делать это). Война началась в 536 г., и, хотя последние письма из сборника невозможно точно датировать, они, безусловно, принадлежат к жарким денькам конца 538 или даже 539 г. – времени зловещих предзнаменований. Вооруженные силы Восточной Римской империи полностью захватили тогда стратегическую инициативу и быстро окружали последнего из готских правителей по имени Виттигис и служившего ему Кассиодора в еще не сдавшейся цитадели королевства – Равенне. Так что Кассиодор собрал эту коллекцию писем в тот момент, когда поражение выглядело настолько неизбежным, что он сам, будучи главным финансистом режима готов, участвовал по крайней мере в трех военных кампаниях, помогая оказывать сопротивление. Помимо всего прочего, он отвечал за снабжение продовольствием армии и выплату ей жалованья, и в письмах содержится намек на то, что он был близок к королю в моменты принятия им неприятных решений, в частности о казни нескольких сенаторов-заложников, когда на режим готов стало возрастать давление. Если бы солдаты победоносной армии Восточной Римской империи в 539–540 гг. играли в карты с изображениями своих главных противников, то портрет Кассиодора мог бы находиться где-нибудь на одной из фигурных карт. Поэтому когда летом 549 г. Равенна пала, он был надлежащим образом отвезен в Константинополь. Для Кассиодора Variae имел чрезвычайно важное значение: письма должны были оправдать его перед новыми правителями Италии и объяснить, почему, несмотря на их появление на ее земле, он продолжал служить готским королям.

Возможность искажения в этом плане огромна, так как Кассиодор, как богатый итальянский землевладелец, мог многое потерять – возможно, даже и свою жизнь (при самом плохом раскладе). К счастью для нас, его стратегия в конце 530-х гг. равнялась – как утверждают другие источники – на стратегию Теодориха, когда эти письма были впервые составлены вчерне. Кассиодор заявил о том, что продолжение его службы готским королям было правильным, потому что он фактически совершенно добросовестно служил той власти, которая в своей основе была «римской» по характеру и на практике. Если в своей бесконечной мудрости Господь Бог в конце концов решил бы отдать победу Константинополю, то не людям оспаривать его решение, но никакую вину – как безоговорочно утверждал сборник Variae – не следовало возлагать в связи с этим на самого Кассиодора, так как он всегда являлся просто добрым римлянином, действовавшим так, как должен был поступать добросовестный римский государственный служащий. Он всегда стремился представить готское королевство Теодориха как тождественное римской власти. Именно поэтому, когда это королевство рухнуло, стремления Кассиодора настолько верно отражали идеи самого короля, находившегося в зените своей власти, что автору сборника не было нужды многое менять в содержании писем[47].

Чтобы понять, как сначала сам Теодорих, а затем позднее Кассиодор могли утверждать, что власть готов в Италии была фактически «римской», когда династия Амалов, к которой король принадлежал, имела такое очевидное и недавнее происхождение за пределами старой границы империи, необходимо исследовать, что понималось под словом «римский». Эта идея существовала не в вакууме, и, как часто бывает с определениями, она требовала наличия второй стороны, чтобы продемонстрировать противоположные качества, называемые самими римлянами «варварскими». Позднеримская государственная идеология определяла ряд связанных характеристик, которые отличали тех и других. Суть состояла в том, что население Римской империи (или, по крайней мере, ее элита) стало более мыслящим, чем другие люди, благодаря воспитавшей его античной литературе. «Разумность» определялась как способность индивида контролировать телесные страсти с помощью интеллекта. Погружение в античную литературу давало человеку возможность получить и должным образом усвоить многочисленные примеры людей, которые ведут себя хорошо и плохо, что позволяло контролировать свое тело. Варвары – в противоположность этому – жертвы своих страстей, которые были совершенно не способны действовать разумно и особенно склонны потакать желаниям плоти. Для римского общества в целом здравомыслие его отдельных членов означало, что его граждане также были готовы подчинять свои непосредственные удовольствия написанному закону – гарантии порядка. Таким образом, для римлян символом подавляющего превосходства общества, огражденного от внешних воздействий в поздний период существования империи словом civilitas (приблизительно: «цивилизация»), стала власть писаного закона.

Христианство дало этому чувству превосходства дополнительное измерение. Греко-романская натурфилософия определяла основы порядка во Вселенной, строение которой отражало один божественный организующий принцип, сформировавший ее из первобытного хаоса. Так, по мнению Пифагора и Птолемея, расстояния от Земли до планет отражали гармонические нормы (соотношения) и точную пропорциональность. Христианская Римская империя, следуя за императорами-язычниками, утверждала, что у этого космологического порядка существует политическое измерение. Никакой земной правитель не может обладать властью, если так не повелел Бог. Эта идея была развита дальше в поддержку притязания на то, что Римская империя – особый посредник божественной власти для совершенствования человечества. Так, Евсебий из Цезареи доказывал, что Иисус Христос не случайно родился во время правления Августа. Это было частью божественного плана, чтобы основатели христианства и Римской империи сосуществовали одновременно. В большинстве своем каждый христианский император присваивал себе роль наместника Христа на Земле. Императорские церемониалы отражали величие небес, а аура христианской сакральности окружала личность властителя и его приближенных. Таким образом, правильное классическое образование вело к тому, что человек начинал ценить преимущества римского образа жизни и его историческую важность в божественном порядке вещей[48].

Режим Теодориха ухватился за это представление о Romanitas во всей его полноте, особенно за утверждение, что они часть божественно освященного мирового порядка. Мы уже видели, как он заявил об этом в письме к Анастасию – это повторяется и во многих других письмах Variae. К счастью, есть множество внешних подтверждений того, что такая презентация себя была делом рук самого Теодориха, а не плодом воображения отчаявшегося Кассиодора, когда Восточная Римская империя затягивала петлю вокруг Равенны. Прежде всего, у нас есть мозаики базилики Сант-Аполлинаре-Нуово в Равенне, на которых изначально изображался Теодорих, сидящий на троне во всем своем величии, в окружении придворных в новом дворце, который он там построил. Напротив него были воспроизведены Христос Вседержитель и великолепие небес. Таким образом, высшая власть (небеса) представлялась как прямая защита меньшей власти (Теодориха). Дворцы короля в Италии (больше всего известен дворец в Равенне, но есть еще два других – в Павии и Вероне), по-видимому, подражали архитектурному образцу находившегося в Константинополе императорского дворца. Теодорих, конечно, хорошо его знал, проведя там в заложниках десять лет, и он не только строил «императорские» дворцы, но и вводил в них имперский культ священного правителя. Крупные общественные события, вроде демонстративного триумфального вступления в Рим в 500 г., полностью повторявшего древнюю императорскую церемонию adventus, должны были по константинопольскому образцу провозглашать святость и божественно наполненный характер его правления[49].

Это был особенно поразительный элемент самопрезентации Теодориха, потому что он не являлся – по крайней мере в глазах большинства его итало-римских подданных – ортодоксальным христианином. То есть он не был приверженцем определения христианской Троицы, утвержденного Никейским собором в 325 г., как полного равенства Отца и Сына. Подобно многим готам, Теодорих придерживался идей арианства – христианской ереси, названной так по имени александрийского пресвитера Ария (256–336). Нам доподлинно неизвестно, что думал Арий, так как до нас дошли лишь фрагменты трудов последнего в виде цитат его победоносных оппонентов, а они были склонны цитировать – обычно вне контекста – только наиболее дискредитирующие, по их мнению, слова. Мы можем сказать, что вера, которой придерживался Теодорих, была полностью римской по происхождению (а не какой-нибудь варварской диковинкой) и не вышла содержательно из учений Ария (каковы бы они ни были). Фактически она представляла собой ветвь традиционной доникейской христианской веры, корнями уходившую в Евангелие (где Иисус молится Отцу «Да будет воля Твоя», например, что не очень-то похоже на равные отношения, когда все сказано и сделано), которое само было ортодоксальным на момент масштабного обращения готов в христианство в 370-х гг. Но в то время как римский мир, поколебавшись на протяжении жизни двух поколений, в 380-х гг. решительно встал на сторону Никеи, большинство готов и других варваров, вступавших в контакт с христианством, сохранило старую веру, предпочтя определять Сына Божия как «подобного» Отцу «не по существу, а по благодати», а не как постановил в Никее I Вселенский (325 г.) собор (оба они «одной и той же сущности»).

Учитывая то, что Теодорих правил Италией – страной с институтом папства, главной защитницей никейской веры, вы можете подумать следующее: утверждения короля о том, что он был назначен Богом, должны были возмутить католическую церковь. Но нет, на протяжении почти всего срока правления Теодориха между ним и институтами церкви сохранялись уважительные отношения. Например, во время своей грандиозной церемонии вступления в Рим в 500 г. Теодорих приветствовал папу, «как будто тот был самим святым Петром». Этот комплимент был должным образом возвращен. Римская церковь обратилась к посредничеству короля, когда она оказалась разделенной пополам спорным наследованием папского престола в результате Лаврентийского раскола, получившего название по имени Лаврентия – одного из его участников (вместе с папой римским Симмахом), который в конце концов стал проигравшей стороной и которому было предназначено стать в истории антипапой. Обычно утверждают, что решение Теодорихом этого спора было глубоко предвзятым (отголоски такой точки зрения все еще живы, как я замечаю, в соответствующей статье Википедии). Однако самое лучшее, недавно проведенное научное исследование этого спора (о нем сохранилось много исчерпывающих документов) привело к другому выводу. Король прилагал все усилия к тому, чтобы действовать беспристрастно, в соответствии с установленным порядком и сделать максимум для принятия быстрого и примирительного решения. Хотя потребовалось восемь лет, чтобы разрешить все разногласия, но сам этот факт свидетельствует об уровне признания де-факто законности власти Теодориха католической церковью.

Подобное признание он получал на официальных церковных ассамблеях. Сохранившиеся протоколы заседания римского синода в марте 499 г. представляют собой фантастическое чтение. При его открытии собравшиеся церковнослужители вскочили на ноги и закричали: «Услышь нас, Иисус. Да здравствует Теодорих!» И они повторили это тридцать раз. Такое шумное приветствие было обычной частью подобных церемоний императора, но служители церкви ни разу не упомянули имени византийского императора Анастасия I. Многие священники также были готовы служить Теодориху и физически, и идеологически. Например, католический дьякон по имени Эннодий вознес публичную хвалу королю в 507 г., в которой объяснялось, как Бог привел Теодориха в Италию, чтобы покорить одержимого демоном Одоакра[50]. Несмотря на собственную веру, Теодорих таким образом заявил права своей власти на божественную поддержку, действовал сообразно этому во всех церковных вопросах, на что не могли не откликнуться ведущие церковнослужители его владений.

Пропаганда и публичные действия его власти также демонстрировали знание других жизненно важных элементов Romanitas. В частности, Теодорих знал об идеологической важности писаного закона и своего образа как правителя, содействующего развитию разумности отдельного человека посредством изучения античности. В панегирике Эннодия отмечалось, что ius и civilitas царят во дворце Теодориха; ius означает основы римского права, а civilitas, как мы уже видели, высшее состояние цивилизации, порожденное законом. Тесно связана с этим была концепция истинной свободы (libertas) индивида, которой может достичь только тот, кто подчиняется этому закону. Во многих посланиях Кассиодора, написанных для Теодориха, требовалось уважение к римскому закону, приводились соответствующие цитаты, содержались размышления об их фундаментальной правильности или ссылки на прочное civilitas, которое поддерживал король[51]. Образование тоже удостоилось должного внимания. В панегирике Эннодия снова была подчеркнута важность классического образования, которое Теодорих получил в Константинополе. В своем письме к Анастасию Теодорих заявил, как мы уже видели, что именно его образование научило его правильно управлять римлянами. В ряде писем Variae подчеркивается то значение, которое ему придавал Теодорих (или, наверное, хотел, чтобы все так думали). Он провозгласил образование ключом к нравственности. Посредством образования индивид учится самообладанию, без которого невозможно подчинение римскому закону. Точно так же человеку, не умеющему себя контролировать, нельзя доверить управлять другими. Для поддержания хорошего общественного порядка (civilitas) образование должно правильно функционировать, и не зря члены семьи Теодориха не скрывают, что они выплачивают жалованье «грамматистам»[52].

Тогда был применен целый арсенал средств, чтобы донести до всех и каждого, что власть Теодориха является «римской» в самом глубоком идеологическом смысле: она соответствовала планам Господа для человечества. Восхваления, официальные письма, чеканка монет (некоторые – времен Теодориха – провозглашали invicta Roma: непобедимый Рим), наглядные изображения и здания – все использовалось для обеспечения этого утверждения и поддерживающих его столпов: уважения к римскому закону и классическому образованию. Наиболее полно и четко это выражено в Variae, но идеи, которые обнаруживаются в этом сборнике, можно найти и в других источниках, а характер режима был установлен еще до того, как Кассиодор вступил на свою должность. Литературный портрет, нарисованный Кассиодором, где тот услужливо наставляет Теодориха во время их совместно проведенных свободных вечеров, также был создан уже после того, как король благополучно умер. Притязания Кассиодора на наставничество безосновательны: нет ни малейшего сомнения в том, что план решительного превращения своей власти в римскую Теодорих сам составил[53]. Почему же военачальник готов из династии Амалов пошел на такие хлопоты, чтобы преподносить себя как совершенного римлянина?

Как важно быть римлянином

Иногда это считалось сентиментальным – глубокое уважение ко всему имевшему отношение к империи. Но это не отдает должного очевидному расчету, с которым Теодорих оформлял публичные заявления своего режима в Италии. И это не соответствует тому военачальнику, с которым мы познакомились на Балканах, – всегда готовому при необходимости противостоять Восточной Римской империи и желание которого установить более тесные взаимоотношения с Константинополем было так глубоко эгоистично. Более долгое размышление по этому поводу приводит к мысли о том, что непоколебимое стремление Теодориха к Romanitas было чрезвычайно умной – и откровенно бесцеремонной – стратегией с весьма практическим приложением.

Присвоение идеологии римской власти наделило захват Теодорихом власти в Италии вербальным и церемониальным языком, который его римские подданные – особенно самые влиятельные из них – могли сразу же понять и поставить новую власть в глазах общества на весьма обнадеживающую основу. Это облегчило им задачу позитивно отреагировать на режим, который Теодорих начал утверждать в Италии с явными выгодами для обеих сторон. Возьмем, например, католических священников. Заявления Теодориха о том, что он был назначен Богом, и его поведение, отсюда вытекающее (например, он демонстрировал почти преувеличенное почтение к епископу Римскому), позволили священникам недвусмысленно принять его притязания в своих коллективных молитвах и вести себя соответствующим образом. Это позволило священникам сохранить все преимущества, которые они накопили за полтора века христианского правления, – это длинный список земель, доходов, прав с логично вытекающим отсюда влиянием – и даже настоятельно требовать новых. Таким образом, Теодорих добился дополнительного признания законности своей власти благодаря одобрению священнослужителей, получив некоторое влияние на этот могущественный институт, хотя в крупных вопросах, вроде избрания папы, властитель старался действовать беспристрастно. Опасности неучастия тогда в такой рутине взаимного ухаживания проиллюстрированы вандалами в африканских странах, правители которых, как и Теодорих, принадлежали к арианству, но где государство и церковь сцепились в поединке рогами. В результате вандалов периодически преследовали. В самые тяжелые времена это ввергало страны в гражданские войны, особенно в 484 г., и становилось причиной существенных потерь построек и доходов, не говоря уже об авторитете и влиянии католической церкви в значительной территории. Этот конфликт не только затруднил для королей вандалов поддержание хороших отношений с католическими священниками, но и отравил отношения с их некоторыми богатыми римскими подданными, которые к этому времени тоже были в основном католиками. Так что тут все проиграли[54].

Самопрезентация Теодориха также была тщательно нацелена на другой главный путь к сердцам церковной и светской римских элит своих новых итальянских владений. Светская элита охватывала сравнительно небольшой по численности ряд семей, которые контролировали источники финансовой власти в королевстве. И они, и различные институты католической церкви получили свое главенствующее положение в первую очередь благодаря землям, которыми они владели. Это давало богатства, позволявшие им на местах управлять политикой и оказывать влияние на администрацию. На самом деле во время существования империи именно их готовность собирать и платить государству налоги, полученные от сельскохозяйственной деятельности в их собственных имениях и от всех своих арендаторов и подчиненных, поддерживала все здание империи. Правитель, обладающий военной силой, всегда может попытаться заставить платить, но налогообложение – политический вопрос, и успешное налогообложение обычно в значительной степени требует согласия. В случае с римлянами государство купило его у элиты землевладельцев отчасти благодаря покровительству, оказанному им в виде предоставления должностей, но главным образом через законодательство. Из-за того, что римская землевладельческая элита была относительно мала, а владела столь многим, она оказалась потенциально чрезвычайно уязвима относительно агрессии со стороны тех многих, но менее удачливых. И когда вся эта чепуха относительно разумного, внушенного Богом общественного порядка отметается в сторону, становится ясно, что римское право лишь определяло и защищало права собственности, так что порожденная и поддерживаемая государством правовая система является главной опорой установившейся власти элиты. Это на самом деле было главной quid pro quo[55], заставлявшей их быть готовыми к тому, чтобы взамен собирать и платить налоги.

Здесь тоже Теодорих был прав относительно денег в том, что ключевой аспект его решительной приверженности римскому образу жизни принял форму ориентации на продолжение действия римского права. По сути, это означало прямую гарантию того, что состояния старых римских элит Италии (не говоря уже о еще более богатых священнослужителях), выраженные в земельных владениях, будут сохранены навсегда. Старая сделка будет уважаться новой властью. Это опять-таки было гораздо больше, чем простая пассивность со стороны Теодориха. Во время борьбы с Одоакром он в какой-то момент пригрозил отменить перешедшие по завещанию полномочия всех римских землевладельцев, не оказавших ему активной поддержки. Эти люди утратили бы право оставлять свою землю наследникам, то есть они бы столкнулись с проблемой лишения собственности. В конечном итоге, Теодорих уступил перед посольством, возглавляемым епископом Епифанием Миланским, и у землевладельцев восстановился нормальный пульс[56]. Я сомневаюсь, что Теодорих намеревался осуществить эту политику, ну, по крайней мере, не в полном объеме, но угроза была благотворным напоминанием о том, что может сделать новый король, оказавшийся перед альтернативой. Угроза, прозвучавшая и взятая назад, ясно дала понять римским землевладельцам Италии, что активное участие в правительственных структурах новой власти – очень хорошая идея.

Она также помогла Теодориху вести переговоры по важной проблеме, которой нельзя было избежать в начале его правления, – отношения с народом. Одно оставалось откровенно неримским у нового правителя Италии – армия, которую он привел с собой с Балкан. Часть ее, в частности бывшие фракийские готы, числилась в платежных ведомостях Римской империи довольно долго, но во время мятежа даже фракийские foederati повели себя не как обычные римские воины, а как имевшие неримское происхождение паннонийские готы, руги и разные другие народы, которые также пришли с Теодорихом. К 493 г. какая-то часть этого войска воевала с ним на протяжении уже двадцати лет. Вместе они прошли тысячи километров, провели много небольших боев и победили в нескольких крупных сражениях как до, так и после переезда в Италию. Все это время Теодорих не просто имел возможность обрести лояльность своих последователей, ему пришлось ее заслужить: бороться за то, чтобы сохранить верность даже некоторых паннонийских готов сразу же после смерти своего отца, и завоевывать верность основной массы фракийских готов в середине 480-х гг. Та же самая проблема возникла и в Италии, где руги легко перебирались из одного лагеря в другой в соответствии с их собственным пониманием того, где лучше. И теперь после всех тяжелейших усилий его армия сорвала куш в виде Италии и всех ее богатств. Однако после такого поразительного успеха вновь возник, хотя и в новой форме, старый вопрос – о лояльности. Дав абсолютную власть в чрезвычайно богатом королевстве в руки человека, отличавшегося ратными подвигами и стойкостью, его сторонники, естественно, ожидали за это должную награду.

Для Теодориха это стало огромной проблемой: на акте вознаграждения он не мог позволить себе сэкономить. Жизнь правителей, не наградивших своих последователей в соответствии с их ожиданиями, в раннем Средневековье была недолгой и далеко не безболезненной. А богатством тогда, как известно, являлись земля и доход, который можно было из нее извлечь. Отсюда и проблема: было еще так много всего, что прекрасно сработало бы, если бы только итало-римскую землевладельческую элиту – светскую и церковную – можно было держать в игре, но его воины требовали компенсацию. Где же Теодорих собирался найти необходимые средства, если не путем изъятия их из земельных владений итальянской элиты?

Предоставленные сами себе, эти вопросы могли массово выйти из-под контроля. Историки настолько привыкли к тому, что процесс вознаграждения в Италии имел другой исход, что не склонны даже признавать возможность беды. А она, безусловно, существовала. «Книга Судного дня» (свод материалов первой в средневековой Европе всеобщей поземельной переписи, проведенной по приказу Вильгельма Завоевателя в Англии в 1085–1086 гг. – Пер.) ярко иллюстрирует, что может случиться, когда землезахватническая деятельность победоносной армии идет бесконтрольно. За двадцать лет после сражения при Гастингсе приезжие норманнские бароны и их ставленники вытеснили англосаксонских землевладельцев почти во всем Английском королевстве. Но армия готов Теодориха была больше, чем армия Вильгельма, кроме того, в местах послеримской Западной Европы другие региональные группы римских землевладельцев к 490-м гг. уже оказались на пути к окончательному исчезновению от рук вооруженных оккупантов (опять-таки больше всего на Британских островах)[57].

Как Теодорих решил эту проблему, в Variae не рассказывается отчасти потому, что к 507 г., когда Кассиодор занял свою первую должность, этот сборник был уже написан и в результате нам известно чрезвычайно мало о том, что происходило. Однако в общих чертах благодаря Кассиодору часть картины все же можно воссоздать. Во-первых, Теодорих назначил римского представителя, чтобы тот помог ему найти решение, – некоего Петра Марцеллина Феликса Либерия, обычно называемого Либерием. Он был из древней римской семьи землевладельцев и сенаторов и почти с такой голубой кровью, какую только можно было иметь. Он начал свою общественную деятельность при Одоакре и набрал себе очки, когда отказался дезертировать с корабля и переходить на сторону Теодориха, пока его бывший работодатель не остался лежать бездыханной грудой (на самом деле двумя отдельными грудами, если верить нашему источнику) на полу небезызвестной пиршественной залы в Равенне. В тот момент Либерий переметнулся в штат Теодориха и за свои труды получил пост преторианского префекта и полную ответственность за расселение армии на территории Италии. Во-вторых, Кассиодор пишет, что принятое решение соответствующим образом обогатило армию готов, в то время как римляне «едва ощутили какие-либо потери». Такая же формулировка снова появляется в письме к самому Либерию, написанному дьяконом Эннодием, который проводил время при дворе Теодориха, ища различных милостей, – значит, это была официальная политика власти[58].

Но подобная политика в тоталитарных режимах – даже в древности – не обязательно имеет отношение к реальности, так что же мы знаем о том, как действовал Либерий? Его задачу в дальнейшем определили и отчасти усложнили стратегические императивы, потому что Теодорих не мог позволить себе рассредоточивать небольшими группками своих вооруженных последователей – основу своей военной мощи по территории Италии. Когда в конце 520-х гг. вооруженные силы Восточной Римской империи вторглись в Италию, они обнаружили скопления готов на северо-востоке и северо-западе страны, вокруг Равенны и в прибрежном регионе к югу от нее, а также по обе стороны от главных дорог через Апеннины из Равенны в Рим. Такое распределение имеет большой смысл, так как охватывает все главные возможные пути наземного нападения Византии с севера, ее морского удара на востоке и ключевую дорогу между двумя главными политическими центрами королевства[59].

С районами за пределами таких поселенческих кластеров было легче всего иметь дело. Одна треть от обычных налоговых поступлений из этих районов (названных с обычной изобретательностью римских бюрократов tertiae) предназначалась для дальнейшего содержания армии и использовалась для обеспечения регулярных поступлений наличности (бенефиций), которые периодически выдавались квалифицированным военным призывного возраста. В дополнение к этому, как утверждают восточноримские источники, земельные наделы были найдены, и это тоже понятно. За последние годы было несколько шумных попыток отрицать, что в 490-х гг. земля переходила из рук в руки, но все они полагаются на аргумент, о котором молчали, – римские землевладельцы не жаловались на то, что их лишают собственности. Но все современные итальянские источники времен правления Теодориха – официальные, где нельзя найти таких жалоб, хотя, как мы уже видели, даже официальная политика, послушно отраженная у Кассиодора и Эннодия, допускала, что для римлян не было убытка просто потому, что он не считался очень большим. Если это так, то нет веской причины не принимать на веру то, о чем сообщают источники, – в середине 490-х гг. документы о передаче правового титула действительно переходили из рук в руки.

Как именно Либерий и его команда нашли необходимые земли в тех местах, где должны были расположиться части армии, зависело от конкретной местности. Во-первых, подразделения различной величины армии Теодориха должны были расположиться в разных районах, и, как мы видели в последней главе, некоторые из этих групп уже имели довольно сложную социальную структуру. Существовали два статуса – воинов и невооруженных рабов. Возможно, каждый класс воинов получал права на различные земельные участки и в юридическом отношении, и в количественном. Кажется маловероятным, чтобы рабы имели подобные права. Однако Либерий знал, сколько земли (в переводе на производимый ею ежегодный доход, а не измеренной в физических величинах) было в каждом районе и в чьей собственности она находилась. В ушедшем в небытие Римском государстве велись подробные учетные книги, содержавшие именно эту информацию для налогообложения, и мы знаем, что эта бюрократическая система сохранялась в годы правления Одоакра. Все необходимые основные данные находились в распоряжении Либерия, и именно тогда проявилось искусство как политика – изобретательность в том, как сбалансировать доходы готов и потери римлян к максимальному удовлетворению обеих сторон.

Подробности его различных микрорешений нельзя восстановить, но можно реконструировать некоторые варианты решений, ему доступных. В ряде местностей эта задача, возможно, не была такой трудной. Одоакр проходил через аналогичную процедуру в начале своего правления в 476 г. По мере того как все больше провинций сходило с орбиты империи, имевшихся налоговых поступлений к тому времени уже не хватало для содержания старой имперской армии Италии на том уровне, к которому она привыкла, – и именно это и стало причиной ее готовности восстать. Часть вооруженных сил Одоакра взял к себе на службу Теодорих, а владения всех оставшихся воинов стали с политической точки зрения бесплатным имущественным фондом. Другой дешевый земельный фонд появился в виде общественной собственности на землю, принадлежавшую городам и общественным корпорациям того или иного рода (бани, гильдии и т. д.). Когда римским официальным лицам (вроде Либерия и его команды) где-нибудь в Северной Африке было нужно найти земли для римских землевладельцев, вытесненных завоевателями-вандалами из центральных провинций страны в 450-х гг., именно к такого рода активам они и обращались. Я также подозреваю, но не могу доказать, что любые землевладельцы, которые теряли часть своих земель, получали компенсацию в форме сокращения налогов с тех долей их владений, которые за ними сохранялись, тем самым минимизировался удар по их реальным годовым доходам. Другими словами, решение основного вопроса было сложным и разнообразным, когда чиновники Либерия – я уверен, он принимал политические решения, не вникая в детали, – приступили к подбору для армейских частей конкретных районов для жительства. Все это, вероятно, отнимало много времени[60].

Но в конечном счете дело завершилось, и, когда в 500 г. Либерий ушел со своей должности префекта (наверное, это ознаменовало конец процесса расселения), удовлетворение его работодателя стало очевидным. Либерий был удостоен исключительно почетного, но редкого и чрезвычайно престижного звания патриция. Насколько мы видим, он честно заслужил его. Римские землевладельцы остались живы и здоровы, а процесс расселения никогда не вызывал критики со стороны власти, даже когда римляне из Восточной империи старались дискредитировать его в 530-х гг. (как мы увидим в следующей главе). По-видимому, армия Теодориха тоже была довольна. Время от времени королю приходилось впоследствии казнить какого-нибудь представителя знати, но ничто не говорит о крупномасштабных бунтах, которые обязательно случились бы, если бы расселение в целом не соответствовало ожиданиям. И в Variae очень мало написано об армии готов – это стало аргументом в пользу того, что сторонники Теодориха, последовавшие за ним с самого начала, были безмерно счастливы оттого, что получили, и первоначальная армия, по сути, растворилась на просторах Италии с конца 490-х гг., довольствуясь изготовлением оливкового масла и давя сок из винограда. Не обязательно верить, что армия Теодориха была в основном готской по своей культуре, чтобы счесть эту картину чрезвычайно неубедительной.

Во-первых, когда вы начнете искать ее, то в отдельных письмах из сборника Кассиодора можете найти краткие зарисовки из армейской жизни, относящиеся к периоду после завершения процесса расселения. Мы видим, как Теодорих и иногда его преемники созывают армейские части из конкретных местностей для вручения им подарков (ясно, что велся реестр лиц, имевших на них право, как и должно было быть, чтобы система работала) и делают специальные распоряжения, чтобы защитить одного из бывших солдат, который по возрасту вышел с действительной службы и для него настали тяжелые времена; и даже утверждают командира, которого одна такая армейская часть избрала приором (буквально «первый человек») готов в их районе[61]. Конечно, изначально таких зарисовок могло быть гораздо больше. Вытаскивать из папок письма, рассказывающие об армии готов, не являлось целью Кассиодора, когда королевство рушилось на его глазах. Как бы то ни было, по счастью, есть более крепкий блок доказательств в пользу сохранившейся значимости армии Теодориха после 490-х гг. Ведь в то время как его самопровозглашенная приверженность римскому образу жизни, безусловно, сыграла роль в иностранных делах, равно как и в том, чтобы заставить римских землевладельцев не обижаться на жизнь, вселенную и все вокруг, армия продолжала играть огромную роль в последующих судьбах режима Теодориха после изначального завоевания Италии. Именно эта деятельность наполнила реальным содержанием самые грандиозные притязания готов.

Двухтысячный год истории готов

Полного рассказа о правлении Теодориха в Италии составить невозможно. Трудно сказать, как много материала было изначально в утраченной истории готов, написанной Кассиодором. Созданная в начале 520-х гг. на закате правления короля, она помещалась в двенадцати книгах и по тону была, безусловно, полна гордости за достижения готов. Но мы не знаем, насколько объемной была каждая книга, и Иордан предпочел не включать многое из того, что эта история могла рассказать о деятельности Теодориха в его зрелые годы. Как мы видели в последней главе, «Гетика» углубляется в некоторые подробности возвращения Теодориха из Константинополя и событий, приведших к наступлению на Фессалонику в 473 г., но последующие 53 года представляет фрагментарно, выставляя напоказ только немногие яркие моменты. За этим следует такое же краткое изложение произошедшего после смерти Теодориха (что не могло быть взято из первоисточника Кассиодора), которое заканчивается капитуляцией Витигиса в 540 г.

Делая запись об этой капитуляции, которая привела Кассиодора в Константинополь и побудила его к работе над Variae, Иордан делает следующее замечание:

«Так, прославленное королевство и самый храбрый народ, который в нем царил, были в конце концов повержены почти на две тысячи тридцатом году их истории»[62].

2030-й год – весьма странное число, которое на самом деле может быть лишь экстраполяцией записи о предполагаемой 2000-й годовщине возникновения королевства готов. Вычтя «почти» тридцать из 540, мы приходим приблизительно к 510 г. и попадаем, безусловно, во временные рамки теперь уже утраченной истории, написанной Кассиодором. Я совершенно уверен, что Иордан нашел эту мнимую годовщину в произведении Кассиодора еще и потому, что последний установил образец в сфере хронологических вычислений к тому времени, когда писал свою историю, перед этим создав дошедшую до 519 г. всемирную летопись. Поэтому не стоит особо напрягаться, чтобы обнаружить его плодовитый ум за измышлением такой грандиозной годовщины для готов. Когда же вы возвращаетесь к тому, какие события того времени могут быть воссозданы, также важно то, что на самом деле существует лишь один возможный кандидат, связанный с этой самой впечатляющей из годовщин. Чтобы понять почему, необходимо снова приподнять двойную завесу создания имиджа, с которой мы встретились в Variae: изначальные притязания Теодориха на Romanitas, усиленные еще больше потребностью Кассиодора прикрыть свой тыл, когда в конце 530-х гг. с повозок готов уже отваливались колеса.

Я не верю в мнимые скандинавские корни готов (эта идея опять-таки обнаруживается в «Гетике» и вполне могла также звучать в «Истории» Кассиодора), но образ внешней политики Теодориха, который возникает из первоначального прочтения Variae, все же делает ее похожей на норвежскую мирную миссию. Как мы уже видели, он одобрял дипломатические брачные союзы: сам женился на сестре Хлодвига и был «вооружен» многими своими родственницами – и не боялся использовать их. Большинство из них в должный момент благополучно выдали замуж за королей или принцев вестготов, бургундов и вандалов. Что могло больше способствовать миру между народами, чем распространение сети брачных уз с отпрысками рода Амалов на пространстве послеримской Европы?

Есть еще его запись о крупном вопросе в сфере международных отношений того времени: не на Среднем Востоке, а в Галлии. Когда в 476 г. низвергли Ромула Августула, Галлия была поделена не на три части, как на тот момент, когда туда пришел Цезарь, а на четыре. Господствующей державой считалось королевство вестготов, охватывавшее все пространство от долины Луары в южном направлении, за исключением верхней и средней Роны, где сформировалось ядро Бургундского королевства, хотя вестготы снова контролировали территорию, где река достигает Средиземного моря, ныне это Французская Ривьера. Северо-восток Галлии находился под властью франков, тогда как вся земля, находившаяся к западу от Суассона, была в руках местных, более или менее римских, вооруженных сил того или иного рода (карта 3, с. 82).

К тому времени, когда два десятилетия спустя Теодорих достиг вершин богатства, расширение власти франков требовало изменить ситуацию. Это уходило корнями, как мы уже видели, в процесс, схожий с тем, который вывел династию Теодориха на передний план. В случае с франками это была команда отца и сына – Хильдерика и Хлодвига; главную роль сыграл сын, который объединил многие, до этого независимые, военные отряды и создал беспрецедентно большой опорный пункт силы, который к первому десятилетию VI в. занимался тем, что перекраивал карту после-римской Западной Европы, особенно Галлии. На тот момент различные группы римлян на северо-западе уже давно были завоеваны, и давление франков в южном направлении – на Вестготское и Бургундское королевства – нарастало. Хлодвиг также поглядывал на алеманнов – соседей бургундов на северо-востоке. Это достигло своего апогея около 505 г., когда Хлодвиг впервые сокрушил независимость алеманнов, а затем начал наступать на вестготов, вынуждая бургундов стать его младшими подельниками в этом преступлении. В 507 г. последовала знаменитая битва при Пуатье, в которой армия вестготов была разгромлена, а их король Аларих II убит. И тогда, согласно французскому национальному мифу, впервые более или менее прорисовались границы современной Франции: разделенная Галлия превратилась в объединенную Франкию[63].

Начиная с года этого сражения в Variae сохранилось несколько писем, которые демонстрируют, что Теодорих – к чести своей исторической репутации – терпит неудачу, пытаясь сохранить мир. Запах конфликта, возможно, носился в воздухе, но представителя династии Амалов он не отпугнул. Своему зятю королю вестготов Алариху II он написал следующее:

«Не позволяй слепому негодованию завладеть тобой. Сдержанность благоразумна и спасительна для племен; гнев же часто ускоряет кризис. И только тогда, когда справедливости уже нет места в отношениях с противником, полезно обратиться к оружию»[64].

Король Бургундии Гундобад получил в письме смесь наставления и призыва:

«Не подобает таким могущественным королям [Хлодвигу и Алариху] искать достойных сожаления ссор друг с другом, в результате которых, к несчастью, причиняется вред и нам. Поэтому пусть твой братский труд с моей помощью восстановит между ними согласие»[65].

А могущественный Хлодвиг?

«Что бы ты сам подумал обо мне, если бы знал, что я не придал значения вашим разногласиям? Пусть не будет войны, в которой один из вас потерпит поражение и хлебнет горя… Я решил отправить… своих посланцев к тебе. Я также отправил письма через них твоему брату и моему сыну Алариху, чтобы никакая чужая злая воля не посеяла ссор между вами. Вам лучше жить в мире и покончить с теми ссорами, какие есть, при посредничестве ваших друзей… Вам следует доверять тому, кто, как вы знаете, радуется вашей выгоде, потому что человек, который направляет другого по опасному пути, не может быть честным советчиком»[66].

Все это могло быть напрасно, но Теодориха из Variae нельзя обвинять в том, что он посылал письма и доверенных лиц, которые курсировали между королевскими дворами на послеримском пространстве Западной Европы, отчаянно пытаясь предотвратить надвигающуюся решающую схватку. Действительно, если взять все это вместе с необычным письмом Анастасию, с которого мы начали повествование, то нарисуется почти неотразимо притягательный портрет. Так Теодорих вошел в историю как бывший заложник римлян, который был настолько впечатлен римскими ценностями за десятилетний срок своего пребывания в Константинополе, что провел остаток своих дней, пытаясь сохранить порядок в стаде неуправляемых варваров, которые захватили остальную часть Западной Римской империи.

Но здесь мы опять-таки имеем дело с тем, что изначально было презентацией политики Теодориха и ее мотивацией. И если современная политическая история не учит нас больше ничему, то она снова и снова подчеркивает, что не следует принимать самопредставление любого политического лидера, не подвергнув его сначала всестороннему анализу. И вот что еще важно: мы имеем дело лишь с небольшой выборкой писем Теодориха – теми, которые, по мнению Кассиодора, выставляют его послужной список при дворе короля и его преемников в наилучшем свете. Так что есть уже две причины быть осторожными. А как мы видели в предыдущей главе, молодого Теодориха всегда больше интересовали римские деньги, нежели ценности. И если рассматривать вопрос всесторонне, можно не удивляться тому, что имеющиеся свидетельства серьезного кризиса в Галлии говорят о том, что внешняя политика Теодориха на тот момент совсем не была такой мирной, какой она представлена в Variae.

Откройте снова письмо Анастасию. Мы уже увидели в нем один уровень «подрывной работы» – идея о том, что власть Теодориха и его приверженность всему римскому идут прямо от Бога, а не благодаря его пребыванию в Константинополе. Это делает его таким же законным «римлянином» в собственном смысле этого слова, что и императора Византии, и стоящим выше любого другого правителя. После изложения этой точки зрения письмо продолжается:

«Поэтому мы сочли целесообразным отправить… послов к Вашей светлости, чтобы мир, который был нарушен по ряду причин, мог быть путем решения всех спорных вопросов прочно восстановлен между нами. Так как мы полагаем, что Вы не позволите каким-нибудь разногласиям оставаться между двумя республиками [Восточной и Западной Римской империями], которые всегда были единым целым под властью своих древних владык, которые должны не просто быть объединены любовью, но и помогать друг другу всеми своими силами. Пусть всегда будет одно желание, одна цель в римском королевстве. Поэтому, приветствуя Вас со всем уважением, мы смиренно просим, чтобы Вы не лишали нас высокой чести быть объектом Вашей снисходительной любви, на которую у нас есть право надеяться, если бы она никогда не была дарована кому-то другому»[67].

Таким образом, вторая половина письма плавно переходит в официальную просьбу. Ввиду того что Теодорих управляет вторым из двух подлинно римских государств, существующих в мире, Константинополь должен состоять с ним в мирном и гармоничном союзе. Romanitas готов превратилась в действенную риторическую дубинку для императора, с помощью которой можно положить конец всем ссорам.

За бархатной перчаткой не так уж хорошо спрятан железный кулак Теодориха, и факты ясно дают понять, что это не отдельный момент, а на самом деле правило в его отношениях с Константинополем. Например, много чернил было потрачено в попытке разработать правильный тип соглашения, по которому в 488–489 гг. Теодорих отправился в Италию. Это отражает основное разногласие в источниках, возникшее, как мы видели, именно там, где его ждали. Восточные источники подчеркивают инициативу императора Зенона и то, что Теодорих должен был править в Италии как абсолютно зависимый подчиненный. Западные источники – а многие из них прямо или косвенно имеют отношение к окружению Теодориха – делают акцент на его инициативе и независимости. Как и многие дипломатические соглашения, предназначенные для решения текущего кризиса, это соглашение было именно таким; вспомните: тысячи вооруженных готов стояли за стенами Константинополя – договоренность нельзя сформулировать точно, потому что ее задачей было подогнать друг под друга на ближайшее будущее разные планы двух главных участников в надежде на то, что в долгосрочной перспективе, пользуясь установившимся миром, ни одна из сторон не захочет вернуться к войне. Но даже если это с самого начала была фальсификация, то, успешно внедрившись во власть в Италии, тем не менее Теодорих решительно приступил к переговорам об условиях данного соглашения.

Нам известно, что первое посольство отправилось к Зенону еще в 491 г., второе последовало к Анастасию после смерти Зенона в 492 г., но окончательно договорились только в 497 или 498 г., когда третье посольство добилось уступок от Константинополя, среди которых была отправка королевских одежд и дворцовых украшений в Равенну.

Однако происходившее в Италии оказалось гораздо масштабнее. В официальных случаях, когда, как мы уже заметили, всегда звучали ритуальные приветственные возгласы, не только имя Теодориха выкрикивалось чаще (или, возможно, прежде) имени императора Восточной Римской империи, но и его статуи ставились на почетные места, а статуи императора – слева от них (хорошо, конечно, что они вообще там стояли, но император полагал, что именно его статуи должны стоять справа). Далее Теодорих добился или просто присвоил себе право раздавать главные почести Римского государства: назначение консулом, присвоение звания патриция и предоставление членства в сенате, кроме того, взял в свои руки всю юридическую власть и над римской знатью, и над сановниками католической церкви[68].

Мы не знаем, под сколькими пунктами соглашения Анастасий подписался в 498 г. и что Теодорих делал просто по собственной инициативе. Но император недвусмысленно согласился на многое, раз уж королевские одежды были посланы, а кандидатов Теодориха на пост консула признали на востоке империи. И мы также можем быть абсолютно уверенными в двух других моментах огромной важности. Во-первых, все это было разрешено не задаром. Теодорих получил это благодаря все той же агрессивной дипломатии, которую мы видим плохо скрытой в письме Анастасию, помещено и в начале сборника Variae. Во-вторых, смесь дипломатических уступок от Константинополя и самоуверенные экспроприации со стороны самого Теодориха привели только к одному: начиная с 498 г. он правил, обладая всеми правами и привилегиями императора Западной Римской империи, облачившись в соответствующие одежды и проживая во дворце, который был не только построен в стиле константинопольского дворца, но и украшен так же. Как Теодорих утверждал в письме Анастасию, он уже научился, как нужно делать это в Константинополе как римлянин, но править в качестве такого же императора, а не подчиненного. А если взглянуть на письмо еще раз, то становится ясно, что вся внешняя политика Теодориха (а не только его отношения с Константинополем) строилась на точно таких же исходных условиях, даже когда он был явно занят своей «челночной дипломатией».

Первым иностранным государством, которое почувствовало силу Теодориха, было королевство вандалов в Африке. Во времена Одоакра они сохраняли частичную власть над Сицилией и получали деньги за то, что не будут в дальнейшем нападать на нее. Еще в 491 г. армии Теодориха разгромили там вандалов, которые попытались воспользоваться тем, что он вел войну с Одоакром. Это привело к тому, что вандалы оставили свои притязания на какие-то деньги от Сицилии, и приблизительно в 500 г. последовал брачный союз между двумя королевствами. Король вандалов Трасамунд получил приличное приданое вместе с невестой – сестрой Теодориха Амалафридой. Но на свадьбу остготская принцесса приехала в сопровождении военного отряда численностью, по имеющимся данным, пять тысяч человек; некоторые из них остались и после свадьбы. Это не была встреча равных. Приблизительно через десять лет Теодорих поймал Трасамунда на том, что тот активно поддерживал одного из его врагов. Очень «разочарованный» король остготов написал своему зятю:

«Мы уверены, что ты не советовался в этом вопросе со своей женой, которой не понравилось бы, если бы ее брат пострадал, как не понравилось бы и то, если добрая слава о ее муже была бы запятнана такими сомнительными интригами. Мы отправляем к тебе… своих послов, которые будут беседовать с тобой на эту тему».

Ответ Трасамунда подтолкнул к написанию второго дошедшего до нас письма:

«Ты показал, самый рассудительный из королей, что мудрые люди умеют исправлять свои ошибки вместо того, чтобы продолжать их делать с упрямством, характерным для зверей. В самой благородной и поистине королевской манере ты смиренно признал свою вину… Мы благодарим и хвалим тебя и всем сердцем принимаем твое очищение от этого проступка. Что касается подарков… мы принимаем их разумом, но не руками. Пусть они возвращаются в твою сокровищницу как свидетельство того, что наше недовольство было продиктовано только любовью к справедливости, а не желанием наживы»[69].

Этот обмен письмами прекрасно иллюстрирует характер отношений между Италией и Северной Африкой на тот момент. Получив приказ «Прыгай!», Трасамунд спросил: «Как высоко?» – и немедленно попытался выкупить себе дорогу назад в объятия Теодориха. Но гот и не собирался их раскрывать. На языке обмена отправка подарка назад, какими бы словами это ни сопровождалось, всегда означала умышленное оскорбление. Теодорих предупредил Трасамунда, что королевство вандалов все еще остается на испытательном сроке.

Следующий экспансионистский ход Теодорих сделал в 504–505 гг., когда расширил границы своего королевства в районе Среднего Дуная. От Одоакра он унаследовал части Далмации и провинцию Савия. Целенаправленная военная кампания против гепидов Трасерика (отец которого был убит при попытке остановить продвижение Теодориха в Италию в конце 488 г.) тогда позволила ему прибавить к этому старую римскую провинцию Паннонию II вместе с ее главным городом – бывшей столицей империи Сирмием. И опять Теодорих не уклонился от конфликта с Константинополем. Анастасий безо всякой радости смотрел на растущую силу остготов и вмешался вместе с армией, состоявшей главным образом из булгарских наемников под командованием имперского полководца. Эту армию Теодорих тоже разгромил[70]. Даже после завоевания Италии Теодорих выступает далеко не миротворцем. Агрессивный по отношению к Константинополю, доминирующий над вандалами, экспансионист на Среднем Дунае – хотя повествовательные источники отрывочны и кратки, их более чем достаточно, чтобы готский леопард не сбросил собственные пятнышки, потому что сместил центр своих действий и начал использовать первоклассных римских пиарщиков. Этот «послужной» список также раскрывает ложность представления о том, что армия Теодориха просто растворилась на просторах Италии. Аналогичным образом, если посмотреть внимательно, пачка писем, относящихся к галльскому кризису 506–507 гг., не наводит на мысль, что Теодорих так уж был зациклен на мире, как часто думают.

Король вестготов Аларих II был, безусловно, главным союзником Теодориха. Вестготское королевство добавило ему военных мускулов в решающий момент войны с Одоакром, и в дошедших до нас документах нет ничего наводящего на мысль о том, что Теодорих в своем отношении к королевству вестготов имел в виду что-то другое, а не его поддержку. Однако при более близком рассмотрении оказывается, что письма и Гундобаду, и Хлодвигу гораздо менее в целом успокаивающие, чем подразумевают отдельные предложения в них. Король бургундов получил предупреждение:

«Если наши родичи проливают на войне кровь, пока мы позволяем им это, в том виноват наш злой умысел. От меня тебе – обещание искренней любви: мы едины; если ты в своих собственных интересах поступаешь нечестно, ты совершаешь большой грех, ввергая меня в печаль».

И действительно, общий тон писем Теодориха к Гундобаду высокомерный и покровительственный. Даже якобы дружеский дар – солнечные и водяные часы – стал поводом для подчеркнутого утверждения превосходства:

«Пусть в твоей родной стране будет то, что ты однажды видел в Риме… Под твоей властью пусть Бургундия научится рассматривать чрезвычайно хитроумные устройства и восхвалять изобретения древних… Пусть она различает части дня и с точностью устанавливает часы. Порядок жизни путается, если такое деление неизвестно. Ведь только животные ощущают часы благодаря голодному брюху, а свойство быть неуверенным в чем-то явно даровано человеку для его целей».

Согласно классическому культурному мировоззрению, как вы помните, именно разумность отличает настоящих людей от людей, все еще живущих в невежестве, как звери. Даже раздавая подарки, Теодорих демонстрировал поставленную им культурную подпорку и подчеркивал, что бургунды все еще живут беспорядочно, как звери. При дворе Гундобада все еще оставались более чем достаточно образованные римляне, например епископ Авит, чтобы понять это намеренное оскорбление в полной мере[71].

Бургундов не просто побуждали стать посредниками для поддержания мира, Теодорих в большей или меньшей степени приказывал им не отклоняться от его курса, вставая на сторону Хлодвига. Что касается последнего, то он был слишком силен, чтобы ему, как Гундобаду, отдавали приказы, но не слишком важен, чтобы его не отчитывали:

«Священные законы королевской власти [брачные узы, которые он имел с правителями и франков, и вестготов] имеют цель укореняться среди монархов по той причине, чтобы их спокойный дух мог принести мир, которого жаждут народы… Принимая все это во внимание, я удивлен, что твой дух был настолько раздражен ничтожными причинами, что ты хочешь вступить в самый страшный конфликт».

За этим последовало предупреждение:

«Твоя смелость не должна стать непредвиденным бедствием для твоей страны, так как зависть к королям по незначительным причинам – большая проблема и тяжкое несчастье для их народов».

Какое бедствие грозило Хлодвигу? На одном уровне – потенциальное поражение от вестготов, так как исход войны часто бывает непростой, а также угроза того, что Теодорих сам вторгнется в его владения. Действительно, королю остготов ничего не стоило велеть Хлодвигу держаться подальше: он уже делал это за год до этого или еще раньше, когда франкский король угрожал, что будет преследовать часть разгромленных алеманнов на итальянской земле:

«Прими совет человека, имеющего большой опыт в таких делах: те из моих войн закончились хорошо, которые велись с умеренностью в конце. Так как тот человек обычно бывает победителем, который умеет сдерживать себя во всем… Спокойно покорись моей руководящей (направляющей) натуре… Так ты будешь удовлетворять мои просьбы и не будешь тревожиться из-за того, что, как ты знаешь, волнует меня»[72].

Это, безусловно, более тактично, чем при обращении к Гундобаду, но основная мысль тем не менее ясна. Для Хлодвига было бы неплохо проявить сдержанность, или это все затронет Теодориха, который, будучи сам человеком, умеющим себя обуздать, еще ни разу не проиграл ни одной войны.

В подтекстах этих писем нет того, за что Теодориха можно признать виновным в раздувании кризиса; все действительно выглядит так, что он искренне пытается предотвратить его. С другой стороны, его авторитарные и покровительственные послания к Хлодвигу и Гундобаду, по своему тону далекие от примирительных, не могли быть хорошо приняты. Если Теодорих и не разжигал войну, то и не пытался отчаянно избежать ее, указывая агрессорам на вероятные последствия, если все-таки он окажется вынужденным в нее вступить.

И как оказалось, главным человеком, получившим выгоду от кризиса, был сам Теодорих. Обычно этого не замечают, потому что династии Хлодвига и франкам вообще было предопределено прославиться в истории, как мы увидим позже в этой книге. Но даже из отрывочных рассказов, имеющихся в нашем распоряжении, размеры выгод короля остготов видны во всей красе. Но не все пошло по плану. В 507 г. морской десант Восточной Римской империи на адриатическое побережье Италии помешал Теодориху прийти на помощь Алариху. Это выявляет в полной мере окончательный смысл того знаменитого письма к Анастасию. Сытые по горло агрессивными переговорами Теодориха по поводу пересмотра их соглашений, власти Константинополя вступили в альянс с Хлодвигом и отвлекали готов, пока их союзник громил вестготов. Но победа Хлодвига над Аларихом, какой бы ошеломляющей она ни была, не стала концом этой истории. В 508 г. войска Теодориха, не стесненные угрозой из Константинополя, хлынули из Италии через Альпы. Армии франков и бургундов (Гундобад не внял пред упреждениям) были отброшены, хотя франки все же завоевали и удержали контроль над большей частью Аквитании. И это оказалось не последнее их завоевание.

Поражение при Пуатье привело королевство вестготов в смятение. Власть перешла в первую очередь к сыну Алариха ас-Салиху, который родился от союза, имевшего место до женитьбы короля на дочери Теодориха. Выдворив оккупантов и обеспечив безопасность границ, король остготов наконец был готов действовать. В 511 г. его военачальники вытеснили ас-Салиха из королевства (именно поддержка беглеца Трасамундом вызвала обмен письмами, который привел того к самоуничижительному «вилянию хвостом», как мы уже видели). Иногда говорят, что Теодорих организовал этот государственный переворот в пользу сына своей дочери от Алариха II, которого звали Амаларих. Однако тому нет ни малейших доказательств. Скорее Теодорих стал править обоими готскими королевствами – своим собственным в Италии и вестготским в Южной Галлии и Испании – как единым государством. Королевскую казну вестготов отправили в Равенну, и Теодорих взял в свои руки реестры, регистрирующие военные кадры (людские ресурсы) вестготов. Относящееся к этому письмо, включенное Кассиодором в его сборник (есть только одно, потому что автор оставил службу именно в 511 г.), тоже показывает, что проблемами управления вестготским королевством занимались централизованно из Равенны[73].

Поэтому почти нет сомнений в том, что 511 г. был annus mirabilis[74] и поэтому выбран Кассиодором как двухтысячная годовщина готского королевства. Благодаря своей военной силе Теодорих теперь стал непосредственным правителем Италии, Средиземноморской Галлии, большей части Испании, побережья Далмации и изрядной части Среднедунайского региона (южнее реки). Он также властвовал (хотя Трасамунд был явно возмущен этим) над королевством вандалов, а возможно, и над бургундами тоже к тому времени, когда закончилась его интервенция. Короче, к концу 511 г. сын предводителя остготов средней руки управлял – так или иначе – делами на территории, по площади составлявшей от одной трети до половины старой Восточной Римской империи, и его власть на этом послеримском пространстве являлась бесспорной. Какой же год мог быть лучше для того, чтобы стать крупной – даже если и совершенно воображаемой – годовщиной рождения власти готов?

Semper Augustus

Несмотря на свой поразительный успех, Теодориху все еще не хватало четверти шага, чтобы недвусмысленно претендовать на титул императора Западной Римской империи, хотя ее карты уже лежали на столе остготского короля. Протяженность его владений, введенный им императорский церемониал, его высокопарные претензии на то, что он источник разумности и классических знаний в Западном Средиземноморье, – все это свидетельствовало о том, что готы видят в нем римского императора. Почему он колебался и не делал эту четверть шага – интересный вопрос, но я подозреваю, что Теодорих демонстрировал свою способность признавать, когда дальновидность (благоразумие, рассудительность, осмотрительность, расчетливость) лучше, чем храбрость. Во-первых, если бы он сделал свои притязания еще более недвусмысленными, то это могло бы только ухудшить отношения с Константинополем. Уже в 507–508 гг. Анастасий показал, что не прочь половить рыбку в мутной воде, если это поможет приструнить Теодориха; и это было до решительных действий в Испании. Начни Теодорих величать себя императором, и эта враждебность только углубилась бы и стала бы представлять угрозу для некоторых дипломатических уступок, ради получения которых он приложил столько усилий, в частности права предлагать своих кандидатов на должность консула (титул, столь любимый среди итальянской элиты), которые были бы признаны в Восточной империи.

Я также сомневаюсь, чтобы он рискнул восстановить против себя своих ставленников-готов из высшего эшелона власти. Приравнивание 511 г. к воображаемой двухтысячной годовщине готского королевства было важным выбором. Согласно всем общепринятым вычислениям, история Рима началась с основания города в 753 г. до н. э. – факт, который был отмечен массовым празднованием его тысячелетнего юбилея императором Филиппом I в 248 г. Простой математический расчет покажет вам, что приравнивание 511 г. к двухтысячной годовщине королевства готов означало утверждение, что оно старше самого Рима. Это наводит на мысль, что Кассиодор – да и Теодорих, – возможно, включили в свои вычисления мнения тех людей из непосредственного окружения Теодориха, которые не видели превосходства всего римского и для которых император Теодорих был бы неприемлем.

Но это хорошо продуманное внимание к некоторым наиболее острым чувствительным местам ключевого электората, с которым ему приходилось действовать, не оставляло никому ни малейшего сомнения в пределах (размерах, границах) реальной власти Теодориха; и делается заявление о ее природе. Разумеется, не католическими священниками. Победа в 508 г. и государственный переворот (неожиданный успех) в 511 г. принесли новые важные территории Южной Галлии под властью Теодориха, включая епархию Арль и ее выдающегося главу епископа Цезария. Вскоре после 511 г. епископ совершил поездку в Италию. Согласно написанной им книге «Жизнь», эта поездка была вынужденной, вызванной подозрениями относительно его лояльности. Я скорее подозреваю, что автор (один из дьяконов Цезария, который написал это вскоре после его смерти) не хотел, чтобы его героя-католика помнили как человека, слишком тесно общавшегося с арийцем-готом. Но даже «Жизнь» не пытается скрыть тот факт, что, как только они встретились, мнимый арийский император и католический епископ мгновенно почувствовали симпатию друг к другу. Теодорих немедленно признал святость Цезария и, нагрузив его подарками, отправил в Рим, чтобы папа дал ему паллиум – простую полоску ткани, которая признавала статус Цезария как папского наместника и старшего прелата Южной Галлии. Этот статус тогда стал для епископа своеобразным трамплином для того, за что тот обретет церковную славу – проведение ряда реформ церкви в 520-х гг., которые легализовали (придали официальный статус) многие установившиеся обычаи раннего средневекового христианства. Еще одним моментом, который нечасто оказывается замеченным, является то, насколько деятельность Цезария соответствовала планам Теодориха. Паллиум давал Цезарию воображаемое пространство (область влияния), которое простиралось за пределы его собственной епархии на всех тех, кто оказывался в границах его юрисдикции, включая многие епархии, входившие в Бургундское королевство. Теодорих также претендовал на гегемонию над бургундами, и это стало дальнейшим утверждением власти готов над Бургундским королевством в начале 520-х гг. (к чему мы еще вернемся), которое позднее приведет к тому, что епископы этих епархий будут присутствовать на заседаниях (собраниях) Цезария[75].

Если римские – и католические – церковнослужители оказывали Теодориху такие знаки почтения, как будто он был императором, то гот не препятствовал им в этом, и все представители светской римской элиты тоже читали эти знаки. Эти намеки на самом деле не могли быть более дерзкими или поистине золотыми. Уникальный предмет времен правления Теодориха, дошедший до нас, – так называемый Сенигальский медальон – солидная золотая монета с изображением короля. Надпись на оборотной стороне гласит, что он «завоеватель народов», так что выпущена она была, вероятно, в ознаменование великих побед, кульминацией которых стал 511 г. Но чеканка золотых монет была прерогативой императора, которая уважалась повсеместно на просторах бывшей Западной Римской империи по крайней мере до конца VI в. Тот факт, что Теодорих проигнорировал эту тонкость протокола, – еще один пример того, что его неимператорская личина слегка соскальзывала, и никого не вводило в заблуждение это притворство. Многими способами, не говоря уже о своей реальной власти, Теодорих умышленно позволял тем, кто хотел этого, видеть в нем первого императора в новом ряду императоров Западной Римской империи, и многие с радостью делали это. Когда один из его подданных – римский сенатор по имени Цецина Маворций Василий Деций – решил в известной надписи приветствовать Теодориха как semper Augustus (навсегда Август) – самым императорским из всех титулов, он просто выразил вслух то, о чем должны были думать все[76].

Однако в успехе 511 г. оставалось два облачка на горизонте этого гота. Во-первых, Восточная Римская империя вряд ли примирилась с новообретенным величием Теодориха. Уже в 508 г. она была враждебна, и не нужно особых усилий, чтобы представить себе, что Анастасий и его советники думали о том, что Теодорих здорово удвоил свою властную базу, добавив к своим владениям Испанию и Южную Галлию, а также людские военные ресурсы вестготского королевства. Другая проблема была внутренняя. К 511 г. Теодориху было уже к шестидесяти, а у него не было сыновей; его брак с сестрой Хлодвига Аудефледой привел к появлению на свет лишь одной известной дочери – Амаласунты. Из-за этого весьма остро встала проблема престолонаследия. И хотя, оглядываясь в прошлое, мы знаем, что Теодорих проживет еще пятнадцать лет, в шестьдесят он был уже стар для властителя того времени. Ни у кого еще не хватало терпения вычислить средний возраст смерти всех средневековых правителей, но мужчины из династии Карла Великого жили в среднем около пятидесяти лет, и это, вероятно, дает нам разумный ориентир. Великий западный соперник нашего гота – Хлодвиг умер в 511 г. (из-за чего наверняка в Италии задумались о проблеме престолонаследия, хотя я уверен, что им этого делать не нужно было), и Теодориху не могло быть сильно за пятьдесят. И хотя в то время наследование по женской линии было возможно, но последствия такого шага могли оказаться весьма тяжелыми. Главная проблема заключалась в том, что предстояло управлять потенциально непокорными вооруженными последователями, которых нелегко было бы примирить из-за того, что правитель – женщина. К 511 г. Теодорих мог, по-видимому, в любой момент неожиданно умереть, а подходящего наследника в поле зрения не было.

Неопределенность с престолонаследием в древнем и средневековом мире к тому же была источником всех внутренних проблем, способных породить мощную внутреннюю борьбу за политическое пространство. Почему это было так – понятно. Начнем с того, что такая неопределенность побуждала каждого, даже весьма приблизительно подходящего, претендента на престол выйти на свет божий – второстепенных родственников мужского пола, влиятельных военачальников, женатых на младших представительницах династии, всякого мало-мальски амбициозного человека с сомнительными правами. Результатом могли быть только разделение и соперничество (раздоры) в руководящей верхушке королевства. Хуже того, различные кандидаты должны были искать расположения сторонников. Одной очевидной группой поддержки явились те, кто не очень преуспел при существующей власти, так как недовольных всегда сравнительно легко сплотить под флагом будущих перемен. Но вербовочная кампания такого рода только нарушала спокойствие (тревожила) тех, кто уже хорошо устроился, так как им нужен был кандидат-преемник, который стал бы гарантом того, что, когда старик наконец откинет копыта, они не потеряют свои нынешние привилегии. И разумеется, это без учета тех, кто на настоящий момент прекрасно жил, но полагал, что могло бы быть и лучше, – такова уж человеческая натура. Неопределенность с престолонаследием, иначе говоря, подобно выборам президента США в конце второго президентского срока или в год, когда в экономике проблемы, попустительствовала возникновению многочисленных, обвиняющих друг друга кандидатов и колоссальному жульничеству (маневрированию) в борьбе за место на троне, которая могла поставить все существующие политические альянсы с ног на голову. Если в конце 511 г. продолжавшаяся враждебность Константинополя оставалась совсем не желательной, то отсутствие у Теодориха наследника было потенциально катастрофическим. Как оказалось, события на востоке предоставили Теодориху возможность решить все вопросы до конца десятилетия.

Самое позднее к 515 г. Теодорих явно оставил надежду заиметь собственного сына, но нашел другой способ передать право на престолонаследие по своей линии. С этой целью он выдал замуж Амаласунту за некоего Евтариха, или Флавия Евтариха Циллига, чтобы передать ему свое имя. Это был и умный, и завораживающий выбор. В генеалогии Амалов, изложенной Иорданом в «Гетике», но берущей начало, разумеется, в истории готов Кассиодора, Евтарих представлен как второстепенный родственник – внук Беремунда и сын Гунимунда, который отказался от борьбы с Валамиром, неумолимо стремившимся к власти, и бежал на запад в королевство вестготов, вероятно, в конце 450-х гг. (схема, с. 25). Этому родству нет независимого подтверждения за пределами «Гетики», но, в то время как совершенно не ясно, был ли сам Беремунд изначально в родстве с Валамиром, как предлагает генеалогия (хотя, как мы видели, усердное (старательное) устранение Хлодвигом второстепенных родственников по мужской линии могло бы составить хорошую аналогию), кажется вполне вероятным, что Евтарих на самом деле был внуком Беремунда. Возможно, это слишком близкое родство, чтобы пытаться лгать о нем в высших политических кругах, где происхождение считалось известной величиной. Таким образом, Теодорих выбрал для своей дочери в супруги и себе в наследники человека, который мог разумно претендовать на некоторую остаточную лояльность со стороны ядра военных сторонников из своего окружения, который вел свое происхождение изначально от паннонийских готов. В то же самое время Евтарих был влиятелен сам по себе как человек благородного происхождения из королевства вестготов, приехавший в Равенну из Испании для женитьбы. По моему мнению, нет ни малейшего сомнения в том, что Теодорих планировал, что счастливая пара унаследует от него его итальянские, испанские и южно-галльские территории; иными словами, что недавно объединенное готское королевство продолжит существовать и после его смерти. Дело здесь, конечно, в том, что у Евтариха имелись крепкие связи с вестготской родовой знатью, и вполне можно было рассчитывать на его помощь в стабилизации ситуации в той части королевства. В одном более или менее современном источнике он также назван «чрезмерно грубым человеком», что было очень кстати, когда в перечень служебных обязанностей входит управление несколькими тысячами готов, представляющих военную элиту, разбросанную от адриатического побережья Италии до Средиземноморского побережья Восточной Испании[77].

Враждебность Константинополя была смягчена более сложным путем. Когда Теодорих пришел к власти, большая часть церкви Восточной Римской империи и особенно Константинопольская патриархия находились с римской точки зрения в расколе. Помимо Аттилы и империи гуннов в середине V в. также существовали трудности и в богословии. Было принято считать, что человек и Бог каким-то образом соединены в личности Иисуса, но как именно – было неясно. Один патриарх Константинопольский Несторий (428–431) считал, что глупо думать, будто частица Всемогущего Бога в Христе могла умереть при распятии, и утверждал поэтому, что это касалось только человеческой составляющей. Однако другой церковнослужитель Восточной Римской империи – патриарх Кирилл Александрийский полагал, что тайна спасения требовала, чтобы Бог умер на кресте. Так что в результате возник резкий спор, который охватил поколения и привел к тому, что император Марциан попытался в 451 г. решить его, созвав Вселенский собор в Халкидоне на другом от Константинополя берегу Босфора. Тогдашний папа Лев I не присутствовал на нем, но послал своих делегатов и внес главное доктринальное утверждение: Tome of Leo. В результате авторитет папы оказался неразрывно связан с идеологическими итогами собора, который услужливо провозгласил Христа одновременно и человеком, и Богом, в котором соединились «две природы».

Только это было бесполезно. Он сделал достаточно для того, чтобы исключить самую экстремальную версию доводов Нестория, но для многих современных сторонников Кирилла предложил определение веры, которое было достаточно туманным, чтобы позволить взять его на вооружение некоторым ловким философам – слишком рьяным приверженцам Нестория. Так что полемика не прекратилась после 451 г., а переориентировалась на спор вокруг самого Халкидона. К 482 г. император Зенон уже устал от дрязг и настоял на том, чтобы тогдашний патриарх Константинопольский Акакий издал компромиссный документ – Генотикон (буквально: акт объединения), – чтобы попытаться прекратить все толки в отношении слова «природа» и поладить с остальным христианским миром. Но это означало в какой-то степени отход от того, что было сказано в Халкидоне, а папский престол не желал этого. Последовал обмен письмами и взаимными обвинениями, в результате чего в 484 г. папа Феликс и Акакий отлучили друг друга от церкви, инициируя так называемый Акакианский раскол (христианским расколам везде дают название по имени того, кто проиграл и на кого сваливают всю вину)[78].

Извилистые пути международной дипломатии таковы, что окончательное разрешение проблемы этого раскола дало Теодориху необходимый механизм для преодоления враждебности Византии. Этот раскол был чрезвычайно неудобен Восточной империи. Никто не мог подвергать сомнению авторитет римского престола, связанный со святыми Петром и Павлом, так что для патриарха Константинопольского, главы Церкви, ярлык раскола по вопросам веры представлял собой существенную проблему. Неудивительно, что была использована любая возможность найти ее решение, к тому же особенно напряженный период последовал за сменой папской власти после смерти папы Симмаха в июле 514 г. Многочисленные посольства и обмен письмами, однако, ни к чему не привели, и именно смена власти в Константинополе в конечном счете предоставила удобный случай. 9 июля 518 г. Анастасий почил в бозе. У него не было сыновей, и он либо не хотел, либо, что более вероятно, был не способен обеспечить достаточную политическую поддержку одному из своих племянников (который вновь появится на страницах этой книги в следующей главе). Право наследования перешло вместо него к довольно пожилому прославленному начальнику дворцовой стражи по имени Юстин.

В двери Теодориха постучался шанс, потому что новая власть решила отмежеваться от старой путем прекращения этого неудобного для церкви раскола. Обычная римская имперская идеология господствовала по-прежнему, так что должным образом Богом избранный император должен был действовать решительно, чтобы добиться единства в вопросах религии. Это также являлось хорошей идеей с точки зрения перспектив для Восточной Римской империи, так как с 514 г. большая часть ее вооруженных сил на Балканах под командованием полководца Виталиана бунтовала, и одной из претензий этого военачальника к Анастасию было именно его неприятие решений Халкидона. Как только Юстин и его советники решили включить Виталиана во властные структуры и положить конец бунту, они также связали себя обязательством полностью восстановить авторитет решений Халкидона.

События развивались быстро. В первый раз Юстин написал папе Ормисдасу 1 августа 518 г. и объявил о своем престолонаследии. Следующее письмо было послано с императорским легатом 7 сентября – Юстин просил папу отправить к нему посланников, готовых вести переговоры о мире; другое письмо было от племянника императора Юстиниана, в котором тот спрашивал, не желает ли папа приехать в Константинополь. Посол добрался до Рима не раньше 20 декабря, но в январе 519 г. папская миссия была уже в пути. В десяти милях от города ее встретила делегация высокопоставленных лиц, включая полководца Виталиана, 25 марта – дата, которая выпала в тот год на понедельник Страстной недели. Всего три дня спустя патриарх Иоанн Константинопольский подписался под письмами из Рима, и бедный старый Акакий был вычеркнут из диптихов – официального перечня правоверных патриархов, за которых и которым регулярно молились на литургиях[79].

Все прекрасно, но какое отношение все это имеет к Теодориху? Вас можно извинить, если вы подумаете, что небольшое, а одна научная школа долгое время считала конец раскола грозным событием, знаменующим поворот в истории королевства Теодориха. Когда он пришел к власти, факт раскола держал римскую католическую церковь и всех добрых католиков Италии – особенно сенаторов-землевладельцев – в изоляции от таких же католиков в Восточной империи. Как только вопрос с расколом был решен, ничто уже не мешало этим людям примкнуть к Константинополю, а мир и гармония отношений Теодориха с ними – а значит, и политические, и административные функции его королевства – должны были пострадать. Звучит теоретически правдоподобно, но не согласуется с тем, как пошли дела. Внимательный читатель заметил бы, что легату Юстина потребовалось довольно много времени, чтобы добраться до Рима. Выехав из Константинополя 7 сентября, он приехал в Рим только 20 декабря. Это произошло потому, что по пути туда он провел много времени при дворе Теодориха в Равенне. Папа тоже осторожно посоветовался с готом, прежде чем отправлять свое собственное посольство, которое встало во главе больших празднеств в Константинополе на Страстной неделе 519 г. Иными словами, Теодорих оказался полностью вовлечен во все это, а его отношения с Римом были настолько хороши и близки, что папа не шевелил и пальцем без его одобрения, повторяя сюжет, уже однажды имевший место: папский ответ на мирные предложения стареющего Анастасия.

Поэтому Теодорих не только не видел никакой угрозы в окончании раскола, но и на деле способствовал этому. Действительно, со своей великолепной способностью приспосабливаться, которую мы уже узнали и полюбили – или, по крайней мере, признали, – он извлек из ситуации максимальное преимущество для себя. Ведь то, что случилось при дворе в Равенне осенью 518 г., было заключением сделки с целью положить конец всем сделкам. В обмен за свои добрые услуги в прекращении раскола Теодорих получил со стороны Восточной Римской империи официальное признание выбора своим наследником мужа Амаласунты Евтариха; этот союз уже благословил сын и будущий наследник на следующее поколение – Аталарих. Признание пришло в двух видах. Во-первых, Евтарих был принят как «сын по оружию» императора Юстина, что по дипломатическому протоколу означало посылку официальных даров в виде оружия – это широко использовалось в империи VI в. как акт признания. Во-вторых, Юстин согласился служить вместе с Евтарихом (и это поразительно) в качестве соконсула в 519 г. Они официально заняли эту должность в день Нового года 519 г., так что переговоры об этом велись, самое позднее, предыдущей осенью.

Для нового императора согласие разделить пост консула с избранным Теодорихом наследником означало приблизительно такое крепкое уверение в дружбе, какое только можно было себе представить.

Кубок Теодориха был переполнен: одновременно исчезли и враждебность Восточной Римской империи, и вопрос с наследованием. На пути к этому имелись несколько зыбкие моменты, но возрожденная Западная империя Теодориха выглядела готовой к процветанию в следующем поколении, основанная теперь не только на грубой силе и самоуверенности, но и на официальном признании Константинополя. 1 января 519 г. стал памятным днем для новой Западной империи, в ознаменование которого Кассиодор положил первую плиту в историю, написав свою (сохранившуюся) «Летопись», в которой мир и история спасения представлены как кульминация пребывания Евтариха в должности консула[80].

Однако к моменту смерти Теодориха 30 августа 526 г. эти радостные и дорогостоящие празднования были уже далекими и горькими воспоминаниями. На тот момент католическая церковь лишилась папы. Иоанн I вернулся в Италию в мае 526 г. после посольства в Константинополь, которое, как написано в официальной биографии папы, имело ошеломляющий успех. Теодорих явно так не думал, так как он немедленно бросил папу в темницу, где тот вскоре и умер. В тюрьме он присоединился – метафорически – к двум ведущим членам римского сената – Симмаху и его гораздо более известному зятю Боэцию, которых обвинили в государственной измене, заключили в тюрьму, а затем казнили в 525 и 524 гг. соответственно. В довершение всего правитель, который имел такие великолепные отношения с католической церковью на протяжении всех лет своего правления, по всеобщему мнению, был на пороге начала массовых преследований (согласно одному источнику), но вмешалась смерть. После более тридцати лет групповых объятий с итальянскими землевладельцами и римской церковью долгожданные отношения рассыпались в прах. Перемена была такой необъяснимой, по мнению безымянного итальянского летописца, записавшего всего через двадцать лет со дня смерти Теодориха, что он мог только заключить, что тот буквально пошел ко всем чертям[81]. Что же, скажите на милость – или черт побери, – пошло не так?

Смерть в Равенне

Молчание источников о последних годах жизни Теодориха, не считая нашего итальянского летописца, просто оглушает, но некоторые специалисты уверены, что знают, что пошло не так. В частности, один из столпов послевоенных классических исследований Арнальдо Момильяно в конце 1950-х гг. представил Британской академии замечательно написанный и весьма влиятельный научный труд. В нем он доказывал, что главной причиной несчастий последних лет жизни Теодориха является тот факт, что, несмотря на видимость обратного, изначальное пропагандистское наступление гота никогда по-настоящему не срабатывало. На его взгляд, можно различить глубокое разделение всей итало-римской землевладельческой элиты на менее крупных (в большей или меньшей степени уровень мелкопоместного дворянства) чиновников-функционеров (вроде нашего старого друга Кассиодора), которые радостно присоединились к новой власти, и настоящих римских сенаторов-аристократов стародавних времен, которых так и не удалось убедить. Люди вроде Симмаха и Боэция всегда предпочитали быть частью Римской империи, и, когда в 520-х гг. их поймали на предательской переписке с Константинополем, это стало последним актом в долго тянувшейся саге о политическом провале.

Это эмоционально удовлетворяющая история, в которой римские вельможи действуют так, как, по вашему мнению, они должны были действовать – отвергать власть варвара, невзирая на то, сколько императорских одежд позаимствовано, и придерживаться римских идеалов. Я также подозреваю, что ближе ко Второй мировой войне история о том, как авторитетные чиновники радостно сотрудничали с завоевателями, вызвала в обществе дополнительный резонанс[82]. Но как бы эмоционально она ни была привлекательна (и прекрасно написана), картина на самом деле не очень хорошо работает, когда ей противостоят все факты.

Одна большая проблема – карьерная линия Боэция. Еще до своего попадания в тюрьму этот ученый и одновременно политик некоторое время весьма успешно служил Теодориху. И его тесть Симмах, и он сам, по-видимому, принимали активное, хоть и второстепенное, участие в прекращении Акакианского раскола, которого, как мы уже видели, так явно желал Теодорих. Таким образом, здесь не было никаких проблем, что касается последнего, и это именно то, на что указывают наши факты. В 522 г. или около того (отсутствие повествовательных источников делает хронологию немного смазанной) Боэций оставил свои исследования и принял одну из самых важных административных должностей всей системы – пост magister officiorum (глава канцелярии). Трудно переоценить важность этой должности, так как человек, ее занимающий, руководил большей частью чиновников и отвечал за множество повседневных функций двора (например, составление расписания судебных слушаний, представление иностранных послов), а также вообще постоянно присутствовал рядом с правителем. Если это не свидетельствует в достаточной мере о благосклонности правителя, то есть такой факт: оба младенца-сына Боэция стали совместно консулами в 522 г. Титул консула был единственной и величайшей наградой за государственную службу, существовавшей в Римском государстве, и до этого ни у кого еще обоих детей не назначали на эту должность одновременно. А так как Теодорих и Константинополь обычно назначали по одному консулу, то это также означает, что император Юстин дал на это свое согласие[83].

Здесь нет деления на аристократию и чиновников и, значит, ни малейшего следа идеологической проблемы. А когда вы начинаете искать ее, наши скудные источники дают гораздо больше информации о послужном списке в плане явного сотрудничества с режимом Теодориха со стороны родовой аристократии, чем предполагает картина Момильяно. Во-первых, он совсем не много пишет о нашем старом друге Либерии, который отвечал за нахождение подходящей финансовой компенсации для вступившей на территорию Италии армии в начале правления Теодориха. Кровь в жилах Либерия была достаточно голубой, чтобы фактически быть пурпурной, но он более чем охотно сотрудничал с новыми правителями Италии. В равной степени важно то, что существовал ряд различных форм участия. Оно вовсе не являлось обязательным или обычным для представителей старых аристократических фамилий Италии для продолжения активной карьеры в правительстве или администрации, даже когда Италия все еще составляла часть Западной Римской империи. Некоторые из них сотрудничали, но на самом деле этот вопрос касался честолюбия конкретного человека. В основном они все были настолько богаты, что проявляли политическую активность только тогда, когда сами этого хотели. Но это не мешало им занимать выдающееся место в общественной жизни в целом. Старая сенаторская идея досуга – otium – означала независимость от занятия должности и ежедневной скучной работы, но не означала, что нужно целый день сидеть дома, отщипывая виноград. Считалось, что сенаторы обязаны быть активными в культурном отношении: готовить к печати старые классические произведения, писать к ним комментарии и обсуждать их, не говоря уже о том, что время от времени они должны добавлять к ним и свои собственные сочинения. Также благодаря своему богатству и связям они пользовались большим спросом как покровители широкого круга общин по всей Италии, были уважаемы в самом сенате. Как группа чрезвычайно богатых людей, она была группой общественной сама по себе, даже если она не имела официальных полномочий некоторых ее аналогов в современных демократиях. Поэтому пребывание на посту сенатора делало вас публичной фигурой и обеспечивало вам прямой контакт с вашим правителем на разных уровнях[84].

Судимые вопреки традиционному определению того, как может выглядеть явное участие, Боэций и его тесть были активными фигурами в королевстве Теодориха задолго до 520-х гг. Многие факты взяты из Variae Кассиодора, так что они ограничены коротким периодом, в течение которого автор занимал свою должность до падения Боэция, то есть в 506/07-511 гг., но это действительно делает их еще более впечатляющими. В течение этих нескольких лет Боэцию ставили в вину, что он в двух случаях нашел дипломатические подарки для иностранных правителей (самого Хлодвига, не меньше, и Гундобада – короля Бургундии: знаменитые часы). И, высказывая вторую из этих просьб, Теодорих проявил исчерпывающее и подробное знание деятельности Боэция как ученого (конечно, король остготов не читал его книг, но он мог поручить одному из своих функционеров провести необходимые изыскания). Симмах был в сенате одним из пяти сенаторов, назначенных консультантами на суде над несколькими своими коллегами, обвиненными в занятиях магией, а сам он рассматривал дело отцеубийцы. Все это заставляло Симмаха часто общаться с Теодорихом, который также возместил ему расходы, затраченные при ведении ремонтных работ Театра Помпея в Риме. Значит, на тот момент Симмах явно был при дворе persona grata. Мы знаем из рукописной аннотации, что он тоже вел некоторые культурные изыскания в Равенне. Примечание не имеет даты и могло быть написано во времена Одоакра, а не Теодориха, но шансы больше в пользу последнего. Здесь, во всяком случае, подчеркивается, что абсолютное разграничение, проведенное Момильяно между аристократами и чиновниками, между Римом и Равенной, оказалось слишком отчетливым[85].

Высокопоставленные чиновники были аристократами по происхождению или стали «новыми аристократами» в силу своего богатства и уважения, полученного благодаря занимаемой должности, а иногда благодаря женитьбе (или замужеству) своих детей – как случалось во все времена и везде – на отпрысках тех семей, которые пользовались более давним уважением и известностью, но имели меньше средств. Аристократы также могли бороться как с другими аристократами, так и с бюрократами, так как их собратья-аристократы являлись их обычными конкурентами на самые высокие властные посты и привилегии. И в этом контексте, безусловно, стоит отметить, что некоторые аристократы (а не только бюрократы-функционеры, как у Момильяно) с радостью и вели суды, на которых были осуждены Боэций и Симмах в 520-х гг., и продолжали сотрудничать с властью готов и после их падения. Этих двоих осудили их же коллеги-сенаторы, и люди вроде Либерия не отказались от своей верности готам из-за их падения.

Одним словом, ни деятельность Боэция и Симмаха, ни наша реконструкция общего контекста не дают реальных оснований для точки зрения Момильяно об итальянской политике. И нет никаких признаков приводимого им решающего дополнительного аргумента. Момильяно предполагал, что Боэций был уличен в предательской переписке с Константинополем, в которой побуждал Восточную Римскую империю к вторжению в Италию для восстановления там прямого императорского правления. На ход его мыслей оказал влияние тот факт, что преемник Юстина Юстиниан начал вторжение в Италию через десять лет после смерти Теодориха. Но, как мы увидим в следующей главе, обстановка в Константинополе в середине 530-х гг. сильно отличалась от ситуации в 520-х гг., и в более ранние сроки военная интервенция была просто невозможна. Еще в 519 г. Юстин зашел настолько далеко, что признал выбранного Теодорихом наследника, и восточно-римская летопись, написанная в начале 520-х гг. чиновником со связями при дворе (можно считать, что он отражает официальное мнение власти), с готовностью осудила нападения Анастасия на Италию в 508 г., назвав их «пиратским налетом на братьев-римлян»[86]. Картинка, в которой постоянно диссидентствующие аристократы пытаются спровоцировать военное вторжение сил Византии, просто не складывается. Падение Боэция выглядит не как последнее действие длинной саги о сопротивлении аристократии, а как внезапная ссора властителя и одного из выдающихся деятелей, крутившихся при дворе во время его правления.

Что вызвало этот катастрофический разрыв отношений? Это не может быть чем-то, что повлияло на всех или многих представителей итало-римской знати, так как большинство обычно подозреваемых лиц продолжали служить Теодориху и после этого. И некоторые даже извлекли из этого для себя выгоду: в частности, Кассиодор, который стал magister officiorum сразу же после того, как Боэций впал в немилость. От самого Боэция у нас остался его знаменитый трактат «Утешение философией», написанный во время его тюремного заключения, но там он пишет только, что обвинения ложные, а на самом деле он попал в тюрьму, потому что честная форма правления, которой его философия вынуждала его придерживаться во время пребывания в должности, сделала его врагом при чрезвычайно коррумпированном дворе. Но он не пишет, каковы были реальные обвинения, и в целом «Утешение» не дает нам ничего, чтобы мы поняли, что привело Теодориха и его недавно лучшего друга – magister officiorum Боэция к ссоре[87].

Если отойти от частностей и фурора, окружавшего Теодориха в последние годы его жизни, то есть только один момент, который мог вызвать такой хаос: вопрос наследования. Теодорих полагал, что решил его, выдав замуж Амаласунту за Евтариха, и особенно когда этот брак быстро дал наследника Аталариха. Но здесь собственное долголетие короля привело к обратному результату, так как в семьдесят лет Теодорих пережил своего избранного наследника. Как и следовало ожидать от повествования – или его отсутствия для королевства Теодориха, – точная дата кончины Евтариха неизвестна, но это произошло где-то в 522–523 гг. Разумеется, тут же исход ситуации стал непредсказуем, и банка со скорпионами-наследниками открылась. Аталарих родился в 516 или 518 г., так что ему было самое большее семь лет, и, очевидно, возникли острые разногласия по вопросу, может ли несовершеннолетний унаследовать мантию короля.

Теодорих в конечном счете решил, что может. Мы не знаем, сколько времени ему понадобилось, чтобы принять это решение, но источники недвусмысленно высказываются, что он сделал это. И именно в этот момент во время пребывания Кассиодора в должности magister officiorum вся чушь, которая нам встретилась в предыдущей главе о том, что в жилах членов клана Амалов течет королевская кровь, начала появляться при каждом удобном случае в письмах, которые ему приходилось составлять для своего господина. Преемственность династии была главным козырем в пользу Аталариха, и Теодорих разыгрывал его при каждой возможности, так как чувствовал, что приближается его конец. Но даже непререкаемого авторитета короля было недостаточно, чтобы гарантировать беспрепятственное вступление в права наследования выбранного им наследника, когда тот просто не имел необходимых средств для выполнения главной своей обязанности – быть эффективным военачальником.

Мы также не знаем, рассматривал ли Теодорих другие варианты, прежде чем встать горой за Аталариха, но другие люди их, безусловно, рассматривали. Наверное, самой очевидной альтернативой считался племянник Теодориха Теодахад. Он был совершеннолетним членом клана Амалов и получил очень большую компенсацию в начале правления Аталариха за «послушание»: Теодахад не выступил в качестве кандидата на престол в момент смерти Теодориха, когда вокруг царило смятение. Кассиодор рассказывает нам, например, что в Лигурии – одном из главных мест массовых поселений готов – случились серьезные беспорядки при вступлении Аталариха в права наследника – это явно были волнения в пользу иного кандидата. Остальные люди смотрели в других направлениях. Видного аристократа по имени Тулуин, уже отличившегося на поле боя за поддержку вступления на престол Аталариха, тоже наградили – он стал первым готом в Италии, получившим титул патриция, который в прошлом носили такие знаменитости, как Аэций, долго и упорно трудившийся, чтобы удержать от распада Западную империю в 430-440-х гг. Тулуин тоже получил письмо, в котором его недвусмысленно сравнивали с великим героем-готом прошлых лет. В нем говорилось, что Генземунд, сын Гунимунда, предпочел поддержать трех братьев Амалов, когда те наращивали свою власть, а не продол жать борьбу; что его брат Торисмунд и племянник Беремунд в силу личных качеств продолжали каждый по-своему оставаться независимыми владыками. Тулуин, очевидно, сделал что-то подобное, то есть он не стал настаивать на своих притязаниях. И опять-таки Variae ясно дает понять, что в какой-то момент рассматривалась кандидатура наследника не из рода Амалов[88].

В Испании тоже начали проявляться последствия смерти Евтариха. Одной из причин для выбора его наследником было то, что, как вестгот благородного происхождения, он мог помочь сохранить огромное единое королевство, которое прибрал к рукам Теодорих, вытеснив Гезалеха. Но у Алариха II был еще один сын Амаларих, который являлся внуком короля остготов от дочери Тиудегото. И настолько второстепенным был этот внук для планов Теодориха относительно своего преемника, что он послал одного из своих приближенных – некоего Теудиса в Испанию, чтобы надежно гарантировать, что никто не использует Амалариха для раздувания беспорядков. Однако после смерти Евтариха Теудис начал по-другому оценивать ситуацию. Он нашел себе в Испании отличную партию – римлянку, наследницу огромного состояния и воспользовался ее деньгами для содержания частной армии из нескольких тысяч бойцов. В обстановке неопределенности, возникшей с уходом Евтариха, Теудис теперь действовал все более независимо, не подчинившись нескольким требованиям явиться в Равенну. Вместо того чтобы держать Амалариха под своей защитой, он начал активно отстаивать свое дело, позиционируя себя в качестве «серого кардинала» позади будущего трона, и в конце концов добился своего. После смерти Теодориха Италия и вестготское королевство подверглись переделу, и Амаларих унаследовал вестготское королевство. Но это произошло уже после кончины Теодориха, и это была не та сделка, которую тот санкционировал. Наш главный восточно-римский источник историк Прокопий пишет, что раскол стал результатом договоренности между Аталарихом и Амаларихом после смерти Теодориха, и это было не то, чего хотел старый король. Со своей стороны Теудис подчинялся приказам не из какой-то там преданности своему юному подопечному, а ради своей выгоды. После смерти Амалариха он сам унаследует трон вестготов и будет удерживать его в течение впечатляющего срока – семнадцати лет[89].

Короче говоря, смерть Евтариха поставила Теодориха в положение, аналогичное положению старого президента, работающего после выборов до тех пор, пока новый не приступит к выполнению своих обязанностей. В возрасте около семидесяти лет в последние дни своего пребывания у власти Теодорих изо всех сил старался заставить себя слушать. Все главные игроки при дворе были заняты расчетами: кто может стать подходящим преемником, пока все те, кто беспокоился о потере своих нынешних доходов, искали, кому бы предложить свою поддержку, кто даст им гарантии; а те, кто не сильно преуспел, охотились за кандидатом, который положит конец их нынешним неудачам. Далеко в Испании Теудис так и не посмел бы захватить власть так явно, если бы при дворе Теодориха не царило такое смятение, а он не был бы единственным аутсайдером, который почувствовал, что у него есть шанс. В 522 г. король Бургундии Сигизмунд казнил своего сына и бывшего наследника престола Сергериха. Он был сыном короля от недавно умершей дочери Теодориха Остроготы – и отчасти вся эта история стала попыткой сбросить руководящую длань Теодориха. Аналогично в 523 г. после смерти короля Трасамунда новый король вандалов Хильдерих перебил военный эскорт готов, который остался в Северной Африке вместе с другой дочерью Теодориха Амалафридой, приказав ее арестовать. В конечном счете она умерла в неволе. В обоих случаях частью сюжета стали своевременные смерти на родине, но такой же была и смерть Евтариха и последовавший паралич при дворе Теодориха. Его сателлитам не могло представиться лучшей возможности сбросить его власть, и они с радостью воспользовались ею.

Один из них добился успеха, другой – нет. По имеющимся данным, летом 526 г. готовился флот для карательной экспедиции в королевство вандалов, но после смерти самого Теодориха она так и не состоялась, так что Хильдериху так и не пришлось держать ответ. Бургундам так не повезло. Власть перешла к брату Сигизмунда Годомару, который сел на трон, когда перед ним встала перспектива интервенции и франков, и готов, но Тулуин прибавил еще блеска своей потенциальной кандидатуре, отняв у Бургундии территорию в Провансе и присоединив ее к владениям Теодориха. Так что старый король по крайней мере был удовлетворен, увидев, что заносчивые бургунды получили в какой-то мере по заслугам[90].

Если всего этого было бы недостаточно, то запах крови старой власти в воде привлек еще одну, более крупную акулу – Константинополь. И бургунды, и вандалы стремились укрепить свои новые притязания на независимость от Равенны, вступая в союзы с Восточной Римской империей, которые с готовностью были заключены. В это же самое время власть Юстина начала преследовать живших в пределах границ империи христиан-неникейцев, которые придерживались тех же убеждений, что и Теодорих со своими готами; к этим общинам власть относилась толерантно более века. Теодорих увидел в этом личное неуважение и пригрозил ответными мерами против итальянских католиков. Это могло показаться чрезмерной реакцией со стороны старого короля, если бы не один момент. Власть Юстина отказалась признать его выбор Аталариха наследником, как сделала это в свое время в отношении его отца. Мы знаем об этом, потому что Кассиодор написал письмо императору от имени своего нового господина вскоре после его вступления на престол, в котором просил, чтобы Аталарих был принят как «сын по оружию», как и его отец. У меня нет сомнений в том, что Теодорих попросил об этом, сделав свой выбор, вероятно, довольно быстро после смерти Евтариха и наверняка за год-два до своей собственной. Это подсказывает вывод о том, что власть Юстина намеренно отказывалась удовлетворить просьбу своего давнего союзника, посредничество которого помогло преодолеть Акакианский раскол. Такая позиция могла означать только то, что Константинополь пытается обострить политическое брожение, парализовавшее двор Теодориха, и поддержать всех тех, кто хотел подорвать его власть. На мой взгляд, эта проблема, вероятно, и привела к тому, что папа Иоанн испустил дух в одной из тюрем Теодориха. Ясно, что его посольству не удалось договориться о чем-то таком, чего хотел Теодорих, несмотря на все чествования и рукоплескания, которыми папа римский, как утверждают источники, был встречен в Константинополе. Самая вероятная уступка, которую Теодорих хотел бы получить на этом этапе, было признание Восточной Римской империей его наследника, но этого не предвиделось[91].

Глядя под таким углом зрения, можно понять раздражение старого гота, когда внезапно начались религиозные преследования. Прибавьте к этому союзы с мятежными вандалами и бургундами и непризнание его наследника – и неизбежно следует вывод, что все дружелюбие Константинополя конца 510-х гг. абсолютно ничего не значило. Как только представилась возможность, лживые восточные римляне стали действовать не как союзники, а начали подрывать власть и авторитет Теодориха всеми возможными способами. Я подозреваю, что их целью была – хотя это нигде и не написано – не подготовка вторжения в Италию. Как мы увидим в следующей главе, много воды утечет под таким же большим количеством мостов в течение следующего десятилетия, прежде чем Константинополь всерьез захочет присоединить Италию к своим владениям. На мой взгляд, восточные римляне скорее стремились посеять разногласия в высших политических кругах королевства, чтобы разрушить готскую сверхдержаву Теодориха и отделить от него королевство вестготов. Это имело смысл. Никакая другая отдельно взятая акция не смогла бы больше ослабить того, кто пришел бы к власти в Равенне после смерти Теодориха, а так как эти два королевства объединились лишь недавно, то это была вполне достижимая цель.

Боюсь, что именно в этой паутине хитросплетений, в конце концов, и запутались Боэций и его тесть. Боэций слишком уклончив в своем «Утешении», и мы не можем быть абсолютно уверены в том, почему он встретил такую ужасную гибель. У него были крепкие связи в Константинополе, так что, наверное, подобно папе римскому Иоанну, он вступил в конфликт с решимостью Юстина значительно усилить разногласия в Итальянском королевстве, отказавшись признать выбор нового наследника. Учитывая эти связи, Теодорих вполне мог ожидать, что его magister officiorum добьется признания, которое помогло бы обеспечить преемственность Аталариха и снова стабилизировать политическую обстановку в Равенне. И когда это признание не пришло – немного похоже на ситуацию с кардиналом Вулси, когда ему не удалось добиться того знаменитого развода, – гнев короля был безжалостен.

Думаю, такая трактовка вполне возможна, но есть и вторая, более определенная альтернатива. Боэций, как вы помните, утверждает, что его падение связано с тем, что режим Теодориха отверг философское учение об искусстве управления. Это мог быть свод законов – такое предположение уже высказывалось. Ведь известно, что из различных потенциальных кандидатов на трон после смерти Евтариха Теодахад питал сильный интерес к неоплатонической философии. Нам также известно, что между ним и Боэцием существовала довольно тесная связь. Поэтому главная альтернатива сценарию кардинала Вулси состоит в том, что Боэций погиб, потому что он поставил не на ту лошадь в напряженной политической игре, которая началась после смерти Евтариха[92]. Так или иначе, Боэций оказался вовлеченным в негативные последствия. Важный, но неразрешенный вопрос последних лет жизни Теодориха – о престолонаследии – именно он унес жизнь Боэция.

Римская империя готов

В течение нескольких месяцев после смерти Теодориха имперская аура быстро и решительно улетучилась из его бывших владений. Распад объединенного королевства, состоявшего из Италии, Галлии и Испании, стал главной тому причиной, подкрепленной тем, что король вандалов Хильдерих успешно отверг власть остготов над собой, и отчасти – успешными действиями заявивших о своих правах бургундов. В лучшую пору своего правления, после 511 г., Теодорих действительно создал приличный образец единственной империи, что, по его утверждению в знаменитом письме к Анастасию, стало его целью. Территориальная протяженность владений, которыми он напрямую правил, была огромна, а его гегемония простиралась не только на Северную Африку и Бургундское королевство в долине Роны, но и на Центральную Европу (но в убывающей степени). Стоит подчеркнуть этот момент, потому что его часто не замечают. То, что франкам, как мы увидим чуть позже, было предназначено надолго оказаться на историческом звездном небосклоне, не умаляет тот факт, что при жизни Теодориха его успех затмил успех Хлодвига, и во втором десятилетии VI в. именно власть короля остготов была поистине императорской по своему характеру. Именно его дружбы, а не дружбы Хлодвига искали и главные галльские церковнослужители, вроде Цезария из Арля, и папский престол. Semper Augustus – это не раболепная гипербола, а соответствующий титул величайшего правителя того времени.

Были выявлены многие причины последующего краха его имперского проекта, среди них – влияние потенциального религиозного разделения между арианцами и католиками, и политическая причина, вызванная тем, что его с прохладцей приняли в Риме римляне с голубой кровью, всегда игравшие важную роль. Религиозное разделение превратилось в проблему лишь тогда, когда режим Юстина и Юстиниана начал преследование давних арианских общин в своих владениях, одновременно отказавшись признать выбор нового наследника после смерти Евтариха. После установления дружеских отношений в 510-х гг. и совместного пребывания в должности консула в 519 г. Теодорих совершенно правильно истолковал новую политику Константинополя в отношении религии как проявление на меренного дипломатического неуважения и обоснованно пригрозил ответными мерами. Однако этот вопрос перестал быть таким острым, когда объединенное готское королевство Теодориха не сумело пережить его кончину, и отношения между католиками и арианцами в Италии и на дипломатическом фронте между Равенной и Константинополем быстро вернулись к доброму сосуществованию былых времен. Например, период величайшего влияния Цезария из Арля наступил после смерти Теодориха, особенно на Оранском синоде в 529 г. – в годы правления Аталариха. Попадание в немилость Боэция, его отца и Симмаха аналогично не дает при ближайшем рассмотрении бесспорных доказательств давнего просчета в фундаменте власти Теодориха. Их смерть стала, без сомнения, частью большого кризиса, но это другая история, а не те небылицы, которые обычно плетут вокруг них: чаще о том, как многолетний фаворит деспотичного правителя выпал из строя бывших сторонников режима, не согласившись с ними по важному вопросу, а не о давнем сопротивлении ненавистному тирану.

Настоящая причина потери императорского статуса была гораздо прозаичней: неспособность избранного Теодорихом преемника держаться за огромную военную мощь, представленную объединенными армиями готов как старого Вестготского, так и нового остготского, построенного Теодорихом, королевств. Однако то, что это объединение не сумело пережить его смерть, на самом деле не так уж и удивительно. Просто в 511 г. он соединил две военные машины, но их не связывали ни долговременные узы и традиции сотрудничества, ни даже совместное ведение войн. Даже если бы Евтарих не умер прежде него, очень сомнительно, чтобы Римская империя готов Теодориха действительно могла бы повторить себя в следующем политическом поколении. И когда готы снова разделились, преемники Теодориха оказались не в состоянии соответствовать его уровню политического превосходства в бывшей Западной Римской империи. Потомки тех бойцов, которых он привел в Италию в 489 г., были все еще гораздо сильнее войск бургундов или вандалов и, вероятно, если судить по событиям первого десятилетия VI в., войска перестроенного вестготского королевства. Но как только его преемники полностью объединили новые завоевания Хлодвига к востоку и западу от Рейна, франки, безусловно, стали по меньшей мере такими же сильными. Разделение военных сил готов Италии и Испании в этом широком стратегическом контексте лишило преемников Теодориха возможности уверенно стоять на ногах на территории старой Западной Римской империи так, как это делал он.

Истоки неудачи Теодориха на имперских подмостках, таким образом, кроются в конечном счете в непрочности его власти над самыми недавними – вестготскими – пополнениями его военной мощи. Но в то же время стоит заострить внимание на уравновешивающей продолжительности центральной части политического проекта, которому была посвящена его жизнь, – на объединенной армии, пришедшей с ним в Италию в 489 г. Этот момент несколько затерялся в недавних акцентах, расставленных на всеобщей подвижности отличительных черт так называемой варварской группы в V и VI вв., так что стоит провести краткий обзор основных положений вопроса. Безусловно, последователями Теодориха был не древний «народ», объединенный древней культурной общностью, и до сих пор я не вижу предмета спора с учетом ревизионистских подходов к этой теме. Остготы Теодориха были совершенно новой формацией, образовавшейся из двух главных составных частей – паннонийских готов и фракийских готов-союзников, которые до своего объединения в 480-х гг. имели свои совершенно отдельные истории на протяжении по крайней мере нескольких поколений (да фактически на протяжении веков, так как их предки в IV в. вполне могли жить в разных королевствах готов, расположенных к северу от Черного моря). Однако это не приближает нас к выявлению происхождения армии. Сами паннонийские готы были созданы в 450-х гг. дядей Теодориха из разрозненных военных отрядов, входивших в империю гуннов Аттилы, в то время как фракийские готы тоже, возможно, представляли собой смесь изначально более малочисленных групп различного происхождения, даже если это выглядит так, будто переселение бывших гуннских подданных в 420-х гг. из Паннонии во Фракию и положило начало всему предприятию. И если две главные составные части вооруженных сил Теодориха имели путаное происхождение, то он также набрал множество других беженцев и бродяг, появившихся в результате крушения империи Аттилы, к моменту своего вступления в Италию. Руги из королевства, уничтоженного Одоакром, образовали самую большую такую группу, но гунны-биттигуры тоже появились в Италии, а помимо них и другие.

Имея такую разношерстную основу, Теодорих сумел объединить ее различные компоненты воедино в чрезвычайно эффективную военную машину. Средства, имевшиеся в его распоряжении, были в основном римскими по происхождению – какие-то позитивные, какие-то нерезультативные. С негативной стороны, двурушническая враждебность Зенона дала всем этим новобранцам одну отличную причину действовать вместе. Если бы они этого не делали, то произошло бы их взаимное уничтожение. Но империя дала и более положительную мотивацию, так как, воюя вместе, они имели гораздо больше шансов извлечь для себя долю налоговых поступлений Зенона в форме ежегодных субсидий. И именно эта позитивная сторона ситуации привела к успеху в Италии, где сила объединенной армии позволила Теодориху получить такой тотальный контроль над территорией, что он смог мобилизовать богатства Италии и в форме безвозмездной передачи земли и продолжающихся налоговых поступлений вознаградить своих верных сторонников. Сила их верности ему и абсолютная власть, которые он накрепко соединил, проявлялись в той степени, в какой эта армия позволяла Теодориху властвовать на Восточном Средиземноморье даже еще до присоединения к его владениям вестготов.

Это стало большим достижением, если учитывать происхождение его армии, и, оперируя категориями раннего Средневековья, отмечу, что групповая идентичность созданной им армии была чрезвычайно прочной. Безусловно, не каждый в одинаковой степени испытывал лояльность к своему лидеру. Руги, как мы уже видели, быстро переходили на другую сторону в начале завоевания, но они на тот момент очень недавно присоединились к готам, лишь в 487–488 гг. Аналогично, когда армии Восточной Римской империи вошли в Италию в 530-х гг. – это было поколение, следующее после смерти короля, – некоторые части вооруженных сил готов сдались немедленно[93]. Но это сделало фактически лишь небольшое меньшинство, а, как мы увидим в главе 4, с огромным большинством потомков тех, кого Теодорих привел в Италию, пришлось сражаться до последнего более двадцати пяти лет, прежде чем идентичность этой группы распалась. Данная идентичность не являлась древней; впервые она была создана при жизни Теодориха и не считалась эфемерной. Опыт совместного ведения военных действий и узы общей борьбы сначала с Зеноном, а затем с Одоакром возымели огромное преобразующее действие. Думаю, что прежде всего во главу угла надо поставить распределение материальных ценностей, последовавшее за завоеванием Италии и давшее первоначальным бойцам армии и их потомкам общий и весьма мощный интерес к защите новых привилегий, выпавших на их долю. Результатом была, безусловно, новая групповая идентичность для большей части армии, которая оказалась настолько прочной, что потребовались двадцать лет вооруженной борьбы, чтобы ее разрушить.

Даже если эта армия была сама по себе недостаточной политической опорой для утверждения империи в после-римском мире, ее сущностный характер объясняет, почему к концу V в. Римская империя в Западной Европе перестала существовать. Когда она впервые появилась, самые крупные политические структуры, с которыми она столкнулась, – в центральной части региона правили германцы, – были временными военными альянсами, состоявшими из большого числа отдельных групп, собранных вместе для немедленных наступательных или оборонительных действий. Самое большее, такие структуры обладали достаточной стойкостью, чтобы завоевать одну большую победу, вроде той, которую одержал Арминий над легионами Вара в Тевтобургском лесу, но это было очень редкое явление, и через несколько лет после такого успеха победоносный союз уже перестал существовать. Теодорих, напротив, сумел создать чрезвычайно большое войско, объединив всего две основные составные части – паннонийских и фракийских готов. Это была более простая политическая структура, включавшая множество менее ключевых лиц, принимавших решения. Прибавьте к этой ситуации общие узы, возникшие как результат серьезных и в конечном счете успешных совместных военных действий, плюс совместную заинтересованность в удержании контроля за наградным комплектом, который Теодорих пробил для них после завоевания Италии, и вы поймете, почему большинство его войска даже во втором и третьем поколении оказалось таким стойким перед лицом вторжения в Италию Восточной Римской империи.

Все воинские части, созданные государствами-преемниками Западной Римской империи, были, подобно готам Теодориха, новыми формированиями, собранными почти на ходу. Но это не сделало их групповую идентичность более эфемерной, чем у итальянских готов. Все эти группы, вроде вестготов, вандалов и, в конечном счете, франков, прошли через схожий опыт и вышли из него во многом так же. Выкованные в горячем огне конкуренции, они оказались на римской земле, сначала чтобы выжить, стоя перед перспективой контрудара римлян, но затем все больше – видя ослабление центральной империи – чтобы получить еще больший кусок старой римской налоговой базы. Уже и так довольно крупные основные подразделения, из которых они вышли, разрослись еще больше и стали еще более крепкими. Контраст с группами германцев в I в. до н. э. не мог быть разительнее. Долгосрочная трансформация создала строительные блоки для поистине больших и устойчивых военных формирований, способных отсекать куски римской территории, когда они были вынуждены вступить в этот жизненно важный окончательный процесс политической консолидации. И как только они начали делать это, римская власть в центре быстро обнаружила, что и налоговая база, и армии, которые она обеспечивала, постепенно исчезают. Даже крупнейший союз германцев времен римской экспансии не смог выдержать мощь римской империи, а тот факт, что в течение V в. несколько групп такого рода свободно находились на римской земле, объясняет, почему центральные власти империи сочли невозможным поддерживать и дальше ее структурную целостность[94].

Но если новый численный состав и долговечность групп германцев, которых можно было собрать воедино на римской земле в V в., объясняют разрушение той военной границы, сделавшей в свое время возможным образование империи, то новые группы тоже оказались достаточно сильны, в основном чтобы отбиваться от внимания одной группы к другой. За исключением неожиданного успеха Теодориха в 511 г., ни одно государство – преемник Западной Римской империи в VI в. не располагало достаточно большой и гибкой военной силой, чтобы построить государство, обладавшее длительной жизнестойкостью, которое было бы поистине имперским по масштабу. Теодорих смог навести страх на королевства бургундов и вандалов на пике своей карьеры и временно расширить свою непосредственную власть, распространив ее на вестготов, когда их королевство было ослаблено после разгрома. Но ни королевство Теодориха, ни его соперников – все они в равной степени были рождены в условиях высокой конкуренции V в. – не имели необходимой военной силы, чтобы окончательно поглотить достаточное количество своих соседей и построить что-то, что действительно выглядело бы как реставрация Рима на долгие времена. Поэтому неудивительно, что вторая серьезная попытка заново установить империю в Западной Европе была предпринята с территорий, находившихся за пределами старой Западной Римской империи. Ее источником являлась Восточная Римская империя, значительно превосходившая по своим ресурсам любое западно-римское государство. Эта мощь там была всегда, но на протяжении двух политических поколений после поражения ее огромной армады в 468 г. – последней серьезной попытки поддержать существование Западной империи – Константинополь ограничил свои вторжения в Западное Средиземноморье тщательно нацеленным дипломатическим вмешательством, вроде того, которое причиняло так много беспокойства Теодориху в последние годы его жизни. Ответ на вопрос, как и почему все изменилось, приводит нас к императору Юстиниану.

Часть вторая. «Завоеватель многих народов»

Глава 3. «Божьей властью»

На расстоянии многих и многих миль от любого места – даже по сербским понятиям – находится узкое плато, обрамленное долинами со ступенчатыми склонами двух небольших рек. Это плато не расположено ни у одной из главных дорог, по которым шло движение через эту часть Балкан с незапамятных времен. Это Моравско-Вардарский коридор и путь из древнего Наисса (современный Ниш) в Скупы (современная столица Македонии Скопье). Это были две дороги, которые паннонийские готы запрудили своими повозками, когда совершали тот судьбоносный переход на юг на территорию Восточной Римской империи. В окрестностях возможно ведение какого-то сельского хозяйства, но климат и почва вокруг плато никогда не могли обеспечить большую плотность населения.

Несмотря на эти недостатки, на вершине плато византийцы построили в середине VI в. новенький и весьма внушительный город, начав строительство через десять лет после смерти Теодориха в Равенне. И по сей день проходят раскопки, которые ведет объединенная сербско-французская группа, но находки уже очень необычные. Северо-западная оконечность плато была занята последним городским укреплением – акрополем, окруженным мощным бастионом, образованным пересеченной местностью, на котором стояли пять огромных башен и всего одни ворота (карта 4, с. 143). Внутри перед мощным епископским комплексом (базилика, баптистерий и зал приемов) на уставленной колоннами площади находилось здание, в котором заседали светские власти. Этот редут окружали и другие стены, отделявшие пять или около того гектаров верхнего города, который удобно расположился за двумя укрепленными воротами. Здесь римляне построили еще больше церквей, улиц со сводчатыми галереями и огромное зернохранилище, а также несколько богатых резиденций и обычные атрибуты системы распределения воды Древнего мира, включая водонапорную башню, без которой было бы вообще невозможно сосредоточить население в этом довольно засушливом уголке света. Снаружи нижний город включал еще три гектара земли, и раскопки выявили еще церкви, огромную цистерну для воды и два больших банных комплекса.

Это мощное проявление гражданского инженерного искусства было порождено не экономической, административной, религиозной или стратегической необходимостью или даже логикой. На самом деле это памятник одному могущественному человеку – императору Юстиниану I, племяннику того Юстина, выдвижение которого решило кризис престолонаследия, последовавшего за смертью Анастасия, и ради которого Теодорих стал посредником в прекращении Акакианского раскола. Наше плато стало местом нахождения города Юстиниана Прима – Царичин града в его современном обозначении, – который был построен не по какой иной причине, кроме как для увековечения неопределенного места рождения (похоже, что где-то поблизости, а не на самом плато) одной из великих персон в истории. Город не только расцвел здесь, взявшись ниоткуда, но и изменил вокруг себя светскую и церковную географию. Закон от 535 г. объявил о намерении императора сделать Юстиниану Приму местом заседания префектуры Иллирика (отвечавшей за управление Западными Балканами и Грецией), переведя ее из древнего города Фессалоники, а новому епископу города было дано право стать старшим прелатом всех Северных Балкан[95].

Остатки Царичин града в целом представляют собой подходящий памятник одной из самых необычных личностей во всей истории Римской империи. Юстиниан довольно хорошо известен широкой публике, но не настолько, как мог бы, если бы жил, скажем, в I в. н. э., и он, безусловно, достоин места рядом с Калигулой, Нероном и Клавдием, которые так захватывают воображение. Он взошел на трон в 527 г. (тело Теодориха едва успело остыть в своей могиле) и стал, как считают историки, одним из самых дальновидных (или заблуждавшихся) римских императоров, которые когда-либо жили на земле. Для многих он был единственным правителем Константинополя после 476 г., который всерьез хотел восстановить мощь Рима, доведя ее до высот его древней славы. Он начал править, как часто утверждают, с горячим желанием заново завоевать утраченные провинции Западной Римской империи, а затем приступил к этому, занимаясь в часы относительного безделья разработкой реформы всего свода законов римского права. Но если в конце его жизни границы империи сильно раздвинулись, а пересмотренный текст римских законов стал тем, что возымело мощное воздействие на Европу в Средние века и в начале Нового времени, то, как это часто бывает у всякого истинного антигероя, наследие Юстиниана для его преемников стало отравленной чашей. На протяжении двух обычных человеческих жизней после его смерти Восточной Римской империи было суждено потерять не только большую часть того, что он завоевал, но и значительную – оставшейся территории. Его страна оказалась ввергнутой в глубочайший политический, экономический и даже идеологический кризис, пытаясь справиться с тяжелейшим поражением.

Не в последнюю очередь причиной всей путаницы вокруг репутации Юстиниана является его удивительно противоречивый портрет, который вырисовывается из произведений величайшего историка того времени – законоведа из города Кесарии (ныне находится в Израиле) по имени Прокопий. Его родиной был процветающий в позднеантичный период город-порт, в котором в настоящее время проводятся крупномасштабные раскопки, особенно в районе гавани, где морские археологи наслаждаются летом плаванием в теплых водах Восточного Средиземноморья. Прокопий не дает нам конкретной информации о своем собственном происхождении, но он явно принадлежал к классу мелкопоместных землевладельцев. Из его трудов видно, что он получил всестороннее образование в области классических греческого языка и литературы, что отличало представителей его социального уровня и вышестоящих классов в позднем периоде существования империи. В своих сочинениях Прокопий выступает как assessor

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Как долго просуществовала Римская империя, зависит, конечно, от того, как считать. Я датирую ее установление с момента ее первых приобретений за пределами Италии – завоевания о. Сицилия. Цит. из: Малх 14, перевод Блокли (1983), 410.

Вернуться

2

Для более полного исследования этих решающих преобразований см.: Хизер (2005), c. 3; c. 2–3 с полным указанием на многочисленные и различные исследования.

Вернуться

3

Это краткое изложение истории, которую я попытался рассказать подробнее в «Падении Рима»: Хизер (2005).

Вернуться

4

На тему так называемой славянизации Европы, которая перекроила карту Центральной и Восточной Европы, см.: Хизер (2009), особенно c. 7–8 со ссылками на литературу.

Вернуться

5

Кассиодор, Variae 1.1, перев. Ходжкин (1886), 141–142. Самое лучшее изложение эллинистических концепций о королевской власти и их (едва) облагороженного христианством продолжения в позднеримском периоде – Дворник (1966); Маккормак (1981) о регулярном разыгрывании имперского церемониала.

Вернуться

6

«Гетика» 52.271.

Вернуться

7

Gens purpura: напр., Variae 4.1:9.1:10.1–4. Поколения перечислены в Variae 9.25. Более полная родословная Амалов изложена в «Гетике» 14.79–81.

Вернуться

8

Иордан рассказывает о своем использовании истории Кассиодора в «Гетике» Pref. 2–3. Момильяно (1955), как известно, доказывал, что Иордан лжет, чтобы скрыть свою близость к Кассиодору. Гоффарт (1988) утверждал обратное. Обе точки зрения имеют и других сторонников. Свое мнение я изложил более подробно в: Хизер (1991), c. 2 (1993). Два письма Кассиодора, которые относятся к этому спору, содержатся в Variae 9.24–25.

Вернуться

9

Фракийские готы сыграли большую роль в последовавших событиях. «Готы под властью гуннов»: Прискус fr. 49. «Крым и Азовское море»: Прокопий. «Войны» 8.4.9 и далее. Прокопий. «О постройках» 3.7.13.

Вернуться

10

«Гетика» 48.246–252 у Хизера (1989).

Вернуться

11

Триста фунтов золотом в год, получаемых Валамиром: Прискус fr. 37. Контраст между видимым богатством черняховской культуры IV в. при главенстве готов и золотом периода гуннов потрясающий. Ср., напр.: Хизер (1996), с. 3 с Бирбрауэр (1980) или Бона (1991). Хизер (2009), с. 5 показал более широкое влияние подъема и падения империи гуннов более подробно и со всеми ссылками на существующие знания.

Вернуться

12

Более подробно о вандалах и вестготах см.: Хизер (2009), с. 4. Хлодвиг: Григорий Турский. «История франков» 2.40–42.

Вернуться

13

То, без чего нельзя обойтись (лат.).

Вернуться

14

О политике создания города см.: Дагрон (1974), Хизер и Монкур (2001) о создании сената и его последующем использовании. У Грига и Келли (2012) есть полезная дополнительная информация.

Вернуться

15

Его тело так и не было найдено, что породило много романтических историй, особенно легенду о мраморном императоре, который, как современный король Артур, проснется, чтобы отнять Константинополь у турок. См.: Николь (1992).

Вернуться

16

Альфёльди (1974); Мокси (1974); Ленгиель и Радан (1980) остаются самыми лучшими источниками, хотя с той поры было получено много новых знаний; см., например: Кристи (1995); Уитби (2000).

Вернуться

17

Кроук (2005) обратил ход моих мыслей к приезду юного Теодориха. Самое лучшее (и удивительно краткое) руководство к археологическому развитию города принадлежит Манго (1985) со всеми ссылками.

Вернуться

18

Марио Пьюзо (1969), 16.

Вернуться

19

Розамунда: Павел Диакон. «История лангобардов» 4.28. См.: «Гетика» 52.271 о разделении мнений по вопросу отправки Теодориха в Константинополь.

Вернуться

20

Браунд (1984), особенно с. 9-31.

Вернуться

21

О Льве, Аспаре и изаурийцах см.: Брукс (1893); Томпсон (1946); Скотт (1976); Стейн (1949), с. 10, (1950), с. 1.

Вернуться

22

«Гетика» 55.282 и далее; ср.: PLRE 1, 905 – ссылки на победу Феодосия над сарматами.

Вернуться

23

«Гетика» 53.276; ср.: Хизер (2009), 246 и далее – более подробный рассказ о негативных последствиях после краха военной машины Аттилы.

Вернуться

24

О плате: Малх из 2; Феофан АМ 5931 предполагает, что по крайней мере какая-то часть фракийских готов обосновалась на территории империи с 420-х гг. С текстом не все ладно, но он стыкуется с рядом других фактов (родственная связь Теодориха Страбона с Аспаром через брак; тот факт, что эти готы составляли гарнизон Константинополя и др.), которые подчеркивают то, насколько глубоко встроены они были в политический истеблишмент Константинополя к 470-м гг.; более подробно см.: Хизер (1991), с. 251–263.

Вернуться

25

Я изложил свои собственные взгляды на спор об идентичности, так как он имеет отношение к так называемым (римлянами) варварам позднеантичного периода, в более полной форме – см.: Хизер (2008) со всеми ссылками. Альтернативные точки зрения можно найти, например, в различных исследованиях – см.: Джиллетт (2002) и Холсэл (2007), с. 2, см. также: Хизер (2009), с. 1 и 11, чтобы найти ключевую интеллектуальную связь, которая действует в этот период между концепциями идентичности и реальностью или нереальностью крупномасштабных миграций. Ключевое доказательство того, что паннонийские готы на самом деле были склонны заниматься сельским хозяйством, предоставляет Малх фр. 18.3, c. 4305 и далее; из 20, c. 438.55 и далее; из 20, c. 446.199 и далее; и обсуждается у Хизера (1991), с. 242 и далее. Все последующие постраничные и построчные ссылки на сохранившиеся фрагменты истории Малха опираются на издание и перевод Блокли (1983).

Вернуться

26

Караван фургонов: Малх из 20, P. 448, 1.245; ср.: Хизер (2009), 28 и далее – все ссылки на переселенческие традиции.

Вернуться

27

«Гетика» 56.283. Сын Видимира Видимир, возможно, получил в Галлии два письма от епископа Руриция из Лиможа: Epp. 2.61 и 63: перевод Матисен (1999).

Вернуться

28

Наступление на Фессалонику: «Гетика» 56.287. Отъезд в Италию: «Гетика» 57.289 и далее.

Вернуться

29

Правило, по которому только одной группе можно было заплатить единовременно, сформулировано у Малха из 15, P. 420, ll. 10 и далее.

Вернуться

30

Эвбея: «Гетика» 56.285–287. Текст договора Страбона со Львом можно найти у Малха из 2, P. 408, ll. 22 и далее. Широкое цитирование истории Мальчуса сохранялось до X в. Византийский император Константин VII Порфирородный: см.: Блокли (1981) с. 4., Брукс (1893) – остаются отличным справочником по придворной политике в Константинополе, если учесть тот факт, что он был склонен видеть во всех изаурийцах естественных союзников, тогда как есть явные свидетельства того, что среди них существовали определенные группировки со своим собственным возможным внутренним соперничеством.

Вернуться

31

Для первого знакомства с развивающейся археологией Из аурии см., напр.: Фосс (1990), Митчелл (1993), Хилл (1996).

Вернуться

32

Более подробный рассказ о возвышении и падении Василиска можно найти, напр.: у Брукс (1893), Хизер (1991), 272–278, Стейн (1950), с. 1.

Вернуться

33

Источники информации об Армате и его падении представлены в PLRE 2, 148; о 13 тысячах воинах Страбона: Малх, из 18.4. Теодорих Амал в какой-то момент предложил императору вести войну там, где тот хочет, с 6 тысячами своих «лучших» бойцов, оставив невоюющую часть готов в городе Диррахиум (Малх, из 20, P. 446.215 и далее), которому требовался гарнизон численностью 2 тысячи человек (Малх, из 20, P. 440.83 и далее). Он ничем не рисковал бы при этом, так что перед нами опять 10 тысяч бойцов. О перебежчиках: Малх, из 18.1.

Вернуться

34

Малх, из 18.2.

Вернуться

35

Малх, из 20, P. 444.175 и далее.

Вернуться

36

Малх, из 18.2, P. 428.30 и далее.

Вернуться

37

Малх 18.3–4, 20. Некоторые данные об этих нападениях готов появились благодаря археологическим исследованиям: Паллас (1977), Вайсман (1984) со ссылками.

Вернуться

38

Малх, из 20, P. 446.212 и далее.

Вернуться

39

Малх, из 20, P. 446.226 и далее.

Вернуться

40

Попытка Марциана совершить государственный переворот в конце 479 г. – последний эпизод, подробно изложенный Малхом. Начиная с 480 г. нашим главным источником вместо него становятся сохранившиеся отрывки, написанные Иоанном Антиохийским, которые можно прочитать в переводе у Гордона (1966). Рассказ о его смерти взят у Иоанна Антиохийского из 211.5; другие источники – PLRE 2.1076.

Вернуться

41

Убийство Рецитахом его дядьев: Иоанн Антиохийский из 211.5. Его собственная смерть: Иоанн Антиохийский из 214.3; ср. Хизер (1991), 301 и далее для более полной картины вероятной смены лояльности в основной массе фракийских готов.

Вернуться

42

См.: Брукс (1893) – яркий, убедительный рассказ.

Вернуться

43

Осень, когда урожай уже собран, а трава еще растет, была отличным временем для такого шага. Главный источник, описывающий его бунт и поход на Константинополь, – Иоанн Антиохийский из 214.4 и далее.

Вернуться

44

Цитата взята у Иоанна Антиохийского из 214a. Хорошие дополнительные очерки о завоевании Италии можно найти у Вольфрама (1988), 278 и далее; Мурхеда (1992), с. 1.

Вернуться

45

Кассиодор. Variae 9.24.

Вернуться

46

Письма отредактированы Момзеном (1894а). Ходжкин (1886) иногда сильно сокращал краткий перевод сборника Variae. Барниш (1992) дает полностью снабженный комментариями современный перевод собрания писем. О Кассиодоре и его карьере см., напр.: О’Доннелл (1979); Барниш (1992); Хизер (1993). Безусловно, Либерий и, вероятно, Симмах и Боэций – ко всем из них мы вернемся чуть позже в этой главе – были более важными для Теодориха римскими советниками в созидательной части его правления, чем Кассиодор.

Вернуться

47

Бьорнли (2009) великолепно рассказывает о контексте создания этого сборника, но, на мой взгляд, он считает, что эти письма были существенно переписаны для бюрократической публики в Константинополе после 540 г. О подражательной программе режима Теодориха, к которой хорошо подходят тон и содержание писем, см.: Хизер (1993). Это не отрицает того факта, что Кассиодор мог проделывать и проделывал разные трюки с отбором и расстановкой избранных им писем, как мы увидим далее в этой главе.

Вернуться

48

Кастер (1988) отлично показывает роль, приписываемую образованию; ср. Сорабджи (1983), особенно с. 13 и 20 – то, как эти идеи пересекались с древними представлениями о Вселенной. Классическое исследование древней политической теории и ограниченное влияние христианства – Дворник (1966), особенно c. 8, 10–12.

Вернуться

49

Мозаичное украшение: Маккормак (1981), 236–239; cр.: о дворцах Теодориха вообще – Джонсон (1988); Уорд-Перкинс, 1984.

Вернуться

50

О неникейском христианстве готов см.: Хизер и Мэтьюз (1991), с. 4-47. Теодорих и папство: Anon. Val. 12.65 – насчет adventus, и Мурхед (1992), с. 4 – о спорном выборе. Синод: Actasynh. habit. Romae, I, P. 405. Эннодий: ed. Hartel, P. 267–268; cf. id., «Жизнь Епифания» 97.35.

Вернуться

51

Civilitas: Барниш (1992), XXIV–XXV; ср. Variae 1.27; 2.24; 6.5; 8.33; 9.18. Повсеместная значимость закона: напр., Variae 2.7; 3.17 (ср. 18); 4.22; 5.40; 10.5. Перекрестные ссылки на Кодекс Феодосия и другие законы империи приведены у Моммзена (1894а), с. 281–283. См. также: Variae 12.5 и 11.13 о libertas.

Вернуться

52

Панегирик: ed. Hartel, P. 264, 13 и далее; ср.: Variae 3.13; 8.15; 8.31; Variae 9.21 – о плате грамматистам.

Вернуться

53

Более полное обсуждение всех этих моментов см.: Хизер (1993), (1994а).

Вернуться

54

О расширении прав церкви и увеличении ее собственности в позднеримский период см.: Джонс (1964), с. 22; Вуд (2006), особенно с. 1. Сравнение с вандалами, напр.: Куртуа (1955), 289–310; Хизер (2007); Мерриллз и Майлз (2010), с. 7.

Вернуться

55

Услуга за услугу (лат.).

Вернуться

56

Об угрозе см.: Эннодий. «Жизнь Епифания», с. 122–135. Об итальянской аристократии см.: Барниш (1988), Шэфер (1991), Викхэм (2005), с. 155–168.

Вернуться

57

О захватах земель норманнами см., напр.: Хук (1998); Уильямс (1991); Бакстер (2007), с. 7. Людские потери Теодориха в борьбе со Страбоном на с. 477.

Вернуться

58

Кассиодор. Variae 2.15–16. Эннодий, Ep. 9.23. PLRE 2, с. 677–681 собирает и обсуждает другие ссылки на него в наших источниках.

Вернуться

59

Бирброер (1975), с. 23–39 на основе информации, которая случайно появляется из повествования Прокопия о завоеваниях Восточной Римской империи.

Вернуться

60

Гоффарт (1980) – это было заново существенно сформулировано в 2006 г., с. 6 – как известно, доказал, что на самом деле никакое недвижимое имущество не меняло своих владельцев, и тем самым завоевал много сторонников. На мой взгляд, ему удалось добавить к общей картине корректировку налогов, и именно Гоффарту мы обязаны убедительной идентификацией итальянских «третей». Но его настоятельное утверждение, что земля не переходила из рук в руки, выводит спор за критические пределы (1993), на что последовала неизбежная реакция; см.: Барниш (1986), Викхэм (1993), Холселл (2007), с. 442–447; и документы, собранные в Ривьере (2012).

Вернуться

61

Амори (1997) утверждал, что армия Теодориха, по существу, растворилась в итальянском ландшафте, и подобно аргументам Гоффарда эта точка зрения тоже имеет своих поклонников. Хизер (1995) собирает и обсуждает сведения из Variae, имеющие отношение к управлению армией готов, которое далеко не иллюзорно, в том числе Variae 5.26–27 (созыв готов из Пиценума и Самния для получения бенефиций); 5.36 (письменная демобилизация); 8.26 (подгруппа готов в Рьете выбирает своего собственного приора).

Вернуться

62

«Гетика» 69: 313.

Вернуться

63

Хорошее изложение можно найти у Джеймса (1988), с. 3; Вуда (1994), с. 4. Главными пунктами разногласий являются подробная хронология и размер экономической единицы, образовавшейся вокруг Суассона.

Вернуться

64

Variae 3.1.2–3.

Вернуться

65

Variae 3.2.3–4.

Вернуться

66

Variae 3.5.2–5.

Вернуться

67

Variae 1.1.

Вернуться

68

Представители старой школы – например, Джонс (1962) – пытались привязать конституционное положение Теодориха к положению правителя Италии, но это в конечном счете безнадежное дело. Простко-Простинский (1994), с. 1 и 131 и далее умело собирает и обсуждает имеющиеся сведения о различных раундах переговоров, и именно его реконструкции я следую в этом повествовании. Единственный момент, в котором я не полностью уверен, – действительно ли Константинополь официально соглашался на все, что на практике делал Теодорих в таких вопросах, как размещение статуй и приветствия. Насколько я могу судить, уверенным тут быть нельзя.

Вернуться

69

Свадьба Амалафриды: Прокопий. «Войны» 3.8.12. Обмен письмами: Кассиодор. Variae 5.43–44.

Вернуться

70

См.: Вольфрам (1988), 320 и далее.

Вернуться

71

Variae 3.2.1 и 1.46.2–3 о часах. Отличный перевод избранных работ Авита у Шанцера и Вуда (2002) сделал важные аспекты культуры и политики Бургундского королевства гораздо более доступными для носителей нероманских языков.

Вернуться

72

Variae 3.4.1. – 2.; 2.41.2.

Вернуться

73

Завоевание Испании и централизация казны: Прокопий. «Войны» 5.12.33 и далее; ср.: Variae 5.35 и 39 – два моментальных снимка совместного управления, включая Испанию, вероятно, с 511 г. перед тем, как Кассиодор ушел с поста квестора.

Вернуться

74

Год, отмеченный важными событиями (лат.).

Вернуться

75

«Житие Цезария» 1. с. 36–43 о встрече, у Клингширна (1994b). Собрания обсуждаются более подробно у Клингширна (1994а), с. 124 и далее.

Вернуться

76

ILS 827.

Вернуться

77

Евтарих появляется в «Гетике» на 33:174–175. О его грубости говорится у Anon Val. 14.80. Часто считают, что Амалариху – внуку Теодориха от его зятя вестготского короля Алариха II – было суждено править Испанией, но см. ниже.

Вернуться

78

Литература, раскрывающая подноготную Акакианского раскола, неисчерпаема, но см. также: Аллен (2000), Грей (2005), Миллар (2006), с. 4.

Вернуться

79

Более подробно с полными ссылками см.: Мурхед (1992), с. 194–200; ср.: Нобл (1993); Сотинель (2005).

Вернуться

80

О «Летописи» Кассиодора см.: О’Доннелл (1979), с. 36–43. Принятие Юстином Евтариха упоминается в Variae 8.1.3; ср.: Клод (1989) о значении этого действия.

Вернуться

81

Anon. Val. 14.83. дает «дьявольское» объяснение обычному перечню давно отмеченных неудач (это также источник комментариев к тому, что Теодорих собирался начать преследование католиков как раз перед своей смертью). См. также: Момильяно (1955), Мурхед (1992), с. 7.

Вернуться

82

Момильяно (1955). С тех времен модель раздела Рим – Равенна остается весьма важной: напр.: Мурхед (1992), с. 5.

Вернуться

83

Variae 6.6 предлагает подходящий список служебных обязанностей для Magister Officiorum. Источники, рассказывающие о карьере Боэция, собраны и проанализированы в PLRE 2, 233–237.

Вернуться

84

Мэтьюз (1975), с. 1–2 предлагает превосходную трактовку otium: этот идеал рациональной культурной занятости представителей элиты тесно связан с греко-римским пониманием культурных характеристик, которые делали их внутренне более совершенным человеческим обществом.

Вернуться

85

О Боэции: Variae 1.10. О Гандобаде: Variae 1. 45. О Хлодвиге: Variae 2.40. О Симмахе и Теодорихе: Variae 1.23, 2.14, 4.6, 4.22, 4.51.

Вернуться

86

Марцеллин Комес ad. a. 508. Кроук (2001) – отличное первое знакомство с летописцем и его связями.

Вернуться

87

«Утешение философией» имеется в переводе Стюарта (1918). С ее уклончивыми формулировками (намеренно уклончивыми, как я подозреваю, так как Боэций все еще, возможно, надеялся на положительный исход, когда писал) боролись многие историки, но в конечном счете это сочинение не рассказывает нам того, что мы хотели бы знать. См.: Чедвик (1981), особенно 56 и далее и с. 5, а также очерки Гибсона (1981).

Вернуться

88

Gens purpura: выше, с. 000. Теодахад: Variae 8.23; ср.: 9.25.9. Волнения в Лигурии: Variae 8.16. Тулуин: Variae 8.9-11; ср.: Variae 8.3 – недвусмысленное признание того, что обдумывался вариант вступления на трон кандидатов не из рода Амалов.

Вернуться

89

Раскол: Прокопий. «Войны» 5.13.4 и далее; ср.: там же 5.12.50 и Иордан «Гетика» 58.302 о наращивании сил и стремлении к независимости Теудиса в Испании.

Вернуться

90

Более подробная реконструкция у Вольфрама (1988), ч. 5, c. 10.

Вернуться

91

Отказ от принятия выбора: Variae 8.1.3; ср.: Мурхед (1992), с. 5 – более подробное рассмотрение проблем, возникших в последние годы правления Теодориха.

Вернуться

92

Барниш (1990) комплексно исследует данные, свидетельствующие об узах между ними двумя.

Вернуться

93

Некий Питцас, например, сдался Велизарию вместе с половиной всех готов, поселившихся в Самнии: Прокопий. «Войны» 5.15.1–2 и Хизер (1995) о более общей цепочке доказательств существования местных независимых властных структур во всей группе. Амори (1997) пытался доказать, что у последователей Теодориха не было прочной групповой идентичности, основанной, по сути, на деле некоего Гундиласа, который явно перебегал с одной стороны на другую во время войны, подчиняясь немедленной выгоде. Но это совершенно не объясняет, почему завоевательная война Византии длилась двадцать лет: Хизер (2003).

Вернуться

94

Долгосрочные изменения германского мира на окраинах империи и их стратегические последствия более подробно рассмотрены у Хизера (2009), особенно с. 2 и 7 со всеми ссылками.

Вернуться

95

Юстиниан Nov.; ср.: Бавант (2007) – последнее краткое изложение находок.

Вернуться