Девиант
Недетское чтиво
Алёша Кулешов

© Алёша Кулешов, 2015

© ForWallpaper.com, иллюстрации, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

Две равно уважаемых семьи.

В Ростове, где встречают нас событья.

Которые не то, чтоб враждовали, а скорее – жили в счастливом неведении о существовании друг друга. Пока полукриминальный отпрыск одной из них не повстречал хиппующую девчулю из другой. Повстречал в универе, где она обреталась красой и гордостью факультета, он же балансировал на грани фола, эксплуатируя единственный талант рвать соперников зубами во всяческих межвузовских спартакиадах.

И всё у них сложилось.

И зажили они хотя и без удобств, зато нескушно, и жили так долго и счастливо – почти год. Пока однажды, в год Дракона – месяц Скорпиона, не родился у них шустрый мальчонка. Тут-то весь пасторальный матримониал и треснул в контроверзах оформить ему погоняло: назовем его в честь Гагарина Алексеем, настаивали Капулетти. Нет, возражали Монтекки, только Станиславом, в честь хрен знает кого. И хотя именно отцовская партия на имени Стас, по логике доступной рифмы, настаивать никак не могла – она же в итоге и победила.

И повелись кровавые бои в двух равно уважаемых семействах.

Годам к шести я уяснил, что всем дурным во мне я обязан генам той из двух породивших меня фамилий, чьи представители отсутствовали рядом в сей момент. Как заявила однажды моя тонкая интеллигентная маман, закурив югославскую сигаретку, которыми в эпоху всеобщего дефицита фарцевал мой же дядя: Что-то у вас, Станислав, еблет сегодня бит сильнее обычного. И я тогда понял, что еблет бит у Станислава, а хороший мальчик Алексей хлебает, взопрев от удовольствия, вкусный мамин супчик с фрикадельками, нахваливая её кулинарный талант похлеще Плиния с его эпичным панегириком Траяну.

И все бы стало просто и понятно, если бы не одно но.

НО!

В семье отца всё было ровно наоборот – Станислав хороший мальчик, а маленький засранец Алексей мало того что нашёл, так еще и здорово подпоил Станислава из бутыли, в которой дедушка настаивал на водке мумиё. А Станислав хороший – любит бабушкину лепнину из теста в ладонь размером и просто обожает слушать её щедро пересыпанные матерком библейские истории, которые она излагала им обоим в той примерно манере, в каковой Шура Каретный пересказывает романы Достоевского. Только Алексей при этом жутко хотел свалить на волю. Омрачая Станиславу всю радость христианского восприятия.

А тогда я понял лишь одно: имея несколько имен ты неуязвим для собственной совести. Тебе никогда не бывает одиноко. И ты всегда можешь поссать в раковину на кухне, когда туалет занят, не разорвав шаблона домочадцам.

А вот чего до сей поры понять не в силах – при чём же здесь Гагарин.

Когда он вообще Юрий.

Итак…

* * *

[последняя запись в блоге под тегом Личное – за 10 месяцев до описываемых событий]

но неспокойно в Элсиноре – и вдруг накатит овердоз – вода на пламень, лёд в стакан – огонь нежданных эпиграмм – сквозь соль речей – под шум дубравный над безымянною рекой – плащи бросают два врага – отметка в тридцать два шага – в гранёный ствол уходят пули – и щёлкнул в первый раз курок.

К числу отметин новогодних празднеств можно причислить полный скрытого драматизма фарс, в финале которого Онегин пристрелил во мне Ленского. Бедолага-романтик был вырван бульдожьей хваткой дарвинизма из плеяды оскверняющих мир рефлексией. Выпилен из мироздания как какой-нибудь прозападный адепт экуменизма, угодивший в объятья Боко харам. Смутно ощущаемый мною конфликт вошёл в терминальную стадию после трёх бутылок восхитительно вишнёвого мерло Rawsons Retreat на шикарной полудикой веранде на улице с сочным названием Живописная, что на северо-западе Первопрестольной – у самого Серебряного Бора, куда и ушли стреляться под бравурные марши Нэнси Синатра. Оба к тому времени перешли на ирландский синглмолт – прямо в горло, что должно было побудить к смирению, но – вопреки традиции – вызвало эффект оборотный: разлом накопившихся противоречий разнёс конфликтующие стороны по полюсам полного неприятия, поглотив без остатка всю демилитаризованную зону [конец записи]

Глава I. Сейчас

А случалось ли вам включиться в реальность в пустом самолете, безмолвно парящем над облаками? Не проснуться, не очнуться, а именно включиться. Когда ничего не болит, все системы работают ровно, а собственные чувства говорят о том, что ты не спал, не пьян и не под кайфом и тем не менее – картина, явленная сознанию, пронзительно свежа и незамыленна. Как будто пред тобою вдруг раздвинулась театральная занавесь, в которую бездумно пялился несколько часов кряду, а за ней – святочный городок во всем своем праздничном убранстве. Если нет, то прошу поверить мне на слово – это производит оглушительный эффект. К которому привыкнуть невозможно.

Но для начала мы расставим на колоннах капители, как часто говаривала моя мама перед порывом вдохновенным в девственный еще лист ватмана, распятый на доске чертёжного пантографа.

Зовут меня именно так, как указано на обложке и я настаиваю на имени Алёша – имя это (с фамилией в тандеме) фонетикой напоминает сброс пара из перегретой системы. Ибо у меня, как начал бы такую книгу Эрленд Лу, есть два товарища – хороший и плохой. Как крайние обкладки в этом фарсе.

Из всех сказок мира, прочитанных мной в детстве, багажом во взрослый мир я ухватил единственно золушкин принцип: все, что ты не потратишь в урагане страстей сегодня, не конвертируешь в ощущения, которые у тебя никто не отнимет – завтра неизбежно превратится в прах. Остается, правда, опасность однажды назавтра превратиться в прах самому, но здесь уж, как не устает повторять Марк, каждый топчет сам тропинку между ожидаемой выгодой и неизбежным ущербом. И жизнь моя – сплошная импровизация. Не то, чтобы всякое планирование было противно моему разуму, скорее наоборот – разуму как раз сподручно возведение сногсшибательных конструкций, уходящих гордым шпилем в перистые облака. Выдавая этикетку за химический анализ, а красочный эскиз за инженерные расчеты. Практика же неизменно вносила свои коррективы и мне приходилось изыскивать решение в постоянно изменяющихся обстоятельствах. В конечном счете, я перестал отвлекаться на начертание столь зыбких схем и полностью доверился интуиции. Жизнь совсем соскочила с катушек, превратившись в чистейшую авантюру, но вместе с тем приобрела необычайную легкость и заиграла красками. С той поры и порхаю крыловской стрекозой, бросаясь в крайности всей страстью истинного аддикта.

Но вся моя экспрессия, по меткому выражению Пенелопы, утекает паром в свисток – чем иначе объяснить тот факт, что за все прожитые годы я не пересек Атлантику под парусом, не вынул на ура угля за смену и не завершил на глазах миллионов решающим исход матча голом сногсшибательного дриблинга. Скорее всего, я не сделал ничего такого, что послужило бы весомым основанием пилить деревья на тираж моей истории. Если не считать таковым фееричное восхождение на Эльбрус, исполненное однажды в моей неповторимой манере – неделю пёр на западную его голову вместо драгоценных калорий бутылку Макаллана хересной выдержки и два армейских фальшфейера. Зачем – не ясно. Соблазн всё выпить, пожечь и разойтись по домам возник уже в Верхнем Баксане, где я остановился с явным намерением наловить в местной речке сардин на обед. Пришли аборигены, долго смотрели, потом сказали, что сардин в этой речке нет. А есть ли, спрашиваю, лосось. Нет, отвечают, лосося. Давно ль, интересуюсь, нет лосося. Они обратились к самому старому. Тот ответил, что дед его деда ничего не говорил ни о каком лососе, а значит лосося нет давно. Сильно ускакав вперёд, могу сказать, что на Эльбрус я всё-же взгромоздился, вискарь допёр и до усрачки напугал своим фальшфейером каких-то немцев. Австрийцев, уточнилось потом. Я это ярко помню. Во всех красках.

Что сути не меняет.

А суть вся в том, что в памяти моей изрядные лакуны. И в этой новелле из антологии моей жизни, как целый мир в одной песчинке, нашла отражение вся её неодолимая внезапность.

Кинематографичность вся.

Будто бы некий Режиссер, оберегая от рутины бытия, предъявляет мне к осознанному проживанию лишь деликатесы, превращая тем самым мою жизнь в какой-то фестивальный артхаус, сверстанный буквально на коленке. Как говорится, пусть мы бедны, но спим на чистом и просыпаться почитаем вместе с солнцем. Невкусные же моменты, где я, словно оставленный хозяином аркадный бот, продолжаю жить какой-то жизнью: ем, пью, хандрю, общаюсь с людьми (рассказывают – произвожу благоприятное впечатление), занимаюсь сексом (опять же – с чужих слов) и много еще такого, из чего день за днем ткется нехитрая рогожка повседневности – изъятые недрогнувшей рукою летят в корзину.

Которая уж, если судить по метражу, достигла размеров тихоокеанского разлома.

Но время наводить мосты. Собрать обрезки под монтажным пультом.

Судя по обоям – меня, словно библейского Иону, сожрал А-320 или, например, 737-ой Боинг – я накатал на них немало миль в былые времена. Вся разница меж ними лишь в деталях, которые тогда не взволновали. Чего не скажешь обо мне теперешнем: на три-четыре ряда сквозь проход – насколько хватает перспективы – все чистенькое, свеженькое, нетронутое. Девственное все. Где не то, что конь – муха не валялась; такими они, наверное, и рождаются на свет – аэробусы – проткнув, когда подходит срок, веретеном фюзеляжа утробную плаценту верфи в вольном Гамбурге, чтобы потом опутать глобус инверсионной паутиной, покинув берега родной скворешни. Обычный в этих случаях вопрос внёс ясности в теперешний мой статус не особо: последнее, что помню – как я нарядный, с нелепыми герберами в руках шагаю на линейку в первый класс ростовской школы номер пять. Ну, боле-мене связно то есть помню. Кто-то на Высших режиссерских курсах учился на двойки, ибо за такие стыки выперли бы даже из саратовского ТЮЗа, но.

НО!

Каков эффект. Я явно голосую За двумя руками, чему свидетель уровень аминов. Как зритель кассой.

И представилось мне тотчас, как выну я усильем воли задницу из своего гостеприимного кресла и пойду по плюшевым коврам просторного салона аки посуху, простерев длани над изголовьями, сквозь двадцать рядов для простых да пять для нарядных; и войду, никем не встреченный, в залитую солнцем кабину пилотов, где под сочный шорох атмосферного электричества переливают свои жидкие кристаллы дисплеи навигашек и прочих бортовых систем, а в центре всей композиции – словно две стоящие на хвостах кобры – в гипнотическом танце синхронно покачиваются осиротевшие штурвалы. Которых – я знаю – в лайнерах этого поколения нет, все управляется трекболами, но много ли с трекбола драмы. И написалась мне картина эта ну до того, сука, живо, что желание вынимать из кресла задницу убилось на корню, а всего порыва хватило лишь на то, чтоб приподнявшись осторожно, как из засады партизан, взглянуть за бруствер: а глубока ли пропасть моего одиночества.

Увы!

Она оказалась совсем неглубока: впереди кто-то копошился – немного стало даже грустно от такой тривиальной развязки. Бот, по обыкновению, взял место в самом хвосте, где, я слышал, шансы выжить при крушении на полпроцента выше. Да и не чувствуешь себя бычком в консервной банке. Зажатым средь не ведающих про полпроцента собратьев.

И сейчас же все вокруг пришло в движение: из-за шторки за моим плечом выехала тележка, пахнущая курицей и рыбой одновременно, кто-то где-то покашлял, заныл ребенок, какой-то длинный человек полез проведать в антресоли свой багаж и даже мои окрест безжизненные кресла вдруг зашевелились сочащимися сквозь правый борт игривыми лучами солнца, которые меня и проявили.

И коль уж так благополучно разрешилось с самолетом, самое время произвести ревизию имеющихся у меня предметов – багажа у меня, конечно, нет; хотя бы потому, что никогда и не было – богатые и ебанутые путешествуют налегке. Обнаружив в нагрудном клапане своего шевиньона загранпаспорт – я взволновался даже больше, чем когда думал, что в самолете один; долго с неподдельным интересом пересчитывал веером раскрытые, словно клинки Росомахи, перья державного орла на его малиновой обложке. Странно умиротворившись тем аргументом, что их по двенадцать с каждой стороны. Коронованный орел этот, со скипетром и державой, произвел на меня такое глубокое впечатление, что обнаруженная следом в пистоне джинсов пустая конвалютка от каких-то крохотных колес под именем «…odan» числом в 2 штуки, новых красок ему не добавила.

Талона на посадку при мне не оказалось.

Куда же, все-таки, лечу я? С загранпаспортом и конвертом денег, который обнаружился в другом кармане куртки. Можно, конечно, переадресовать свой вопрос стюардессе или включить локацию в смартфоне, но. В первом случае есть риск оказаться по прилету в ласковых руках наземных служб, а во втором – исчезнет вся интрига. Да и просто стыдно, право слово, востребовать подсказки в первом акте, когда вдруг выпадает такой ребус. А как показывает опыт – он именно таков: вспомнить невозможно, но остается вероятность размотать причинно-следственную нить до самых абрикосов, призвав под свои знамена дедукцию. Мотивы, устремления, увлечения, случайные связи, в конце-то концов, непосредственно предшествующие событию. Поймать за хвост проникшего в сознание червя, вычленить идею, что легла в идеологический фундамент моего путешествия. Да так, сука, красиво легла, что я, презрев естественную лень и смяв препоны, ломанулся в небо. В чём был. И что, в конце концов, за элизеум узрел на том конце. В каком хрустальном камне Саурона.

Дел, в общем, дохрена – начну с простого; тем более, что стюардессе маякнул еще тогда, когда хотел узнать, что означает самолет вокруг меня и где я буду, скажем, через час. И вот она стоит уж – бьет копытом.

– Шелковый шарфик, а шелковый шарфик, повернись ко мне задом, – увещеваю ее как Иванушка-дурачок, нагнав в русские сказки эротического флера, – а к буфету передом, да принеси-ка мне стаканчик чего-нибудь крепкого.

И что-то, видимо, прочлось ей в моих глазах такое, что принесла она без возражений полстакана, надоив за кулисой из маленьких – для гномиков – бутылочек. А я, в ожидании неизбежного прояснения, устроился смотреть в прохладное окно когда же, наконец, всосет турбиной пеликана, влекомого рукою злого рока в обход обычных пеликаньих троп.

Глава II. Вчера

Всё возвращается в свою колею. Хотя, в моем случае, говорит Марк, запуская мне по вене изотонический раствор Рингера-Локка с какими-то присадками – это уже не дежавю, а опостылевший перфоманс кукольного театра: эта капающая в мерник голубоватая жидкость из пластикового пакета, болтающегося на роге деревянной вешалки из прихожей, катетер для отвода токсичной мочи в моей огнем горящей уретре, он сам в облезлом кресле напротив с веселыми прибаутками в мой адрес. Я в который раз вопрошаю, не сдохну ли прямо сейчас, он отвечает, что на сей счёт я могу не тревожиться, весь его опыт указывает на неизбежность этого события – все мы возляжем на хароновом пароме, зажав монету языком, все до последнего вегана, говорит он мне. Что, впрочем, будет не сегодня – он по-хорошему ко мне привязан и сделает все, что в его силах, чтоб удержать меня в плену материальных воплощений. На этой волнительной ноте мысль теряется и разговор возвращается к началу, как бывало уже не раз и с каждым разом всё страшнее. Словно творение доктора Франкенштейна, собранное не вполне, а скорее – основательно порушенное, я задаюсь вопросом всех времен: как жить мне в человечьем теле. И только я ощущаю, что в следующую секунду узрю Петра Ионыча с удилищем перед вратами, сыворотка в крови пробивает меня живительной испариной, тело расслабляется, отказываясь инстинктивно искать эмбриональное положение, а мысль ложится в дрейф в свободном поиске смыслов моего теперешнего состояния. Сквозь накатившую дрёму я слышу гипнотичный голос Марка, он мне озвучивает новости, идущие немой картинкой за моей спиной: для снегоуборщика, сбившего самолет главы Тоталь, добились электрического стула, зажопили Мистрали галлы, к Обаме перелезли через забор непрошенные гости, которых попросили пройти внутрь с пакетами на голове, в Либерии кончились больницы для заболевших эболой, в Германии же наводнение, но стоящий по пояс в воде спасатель сказал, что это нормально и волноваться не надо. А в остальном всё хорошо, говорит Марк, поэтому можно поспать, ибо полная отрешенность от всех внешних впечатлений – необходимое условие для восстановления организма. Который мне, вопреки моим опасениям, еще послужит и не нужно его отвлекать по пустякам. Меня качает на волнах теплого и безопасного как материнская утроба океана, ласковые руки вынимают мои многострадальные органы и промывают их в парном молоке, и я все глубже уплываю в страну, где жил еще ребенком с нежной розовой печенью и чистым взором на мир, в свой маленький уютный дворик с большой верандой, где так приятно просыпаться летом с первыми лучами солнца, наслаждаясь чувством сакральной связи с окружающим миром, в котором всякий лист и всякая букашка были друзьями, а смутное желание потрогать соседскую Машу за попу ещё не оформилось в томительную потребность.

[блог:Про детство]

всё началось в тот, примерно, момент моей жизни, когда кто-то из предшествующих колен моей семьи решил, что у меня припухли щёки и меня перевели со вкусной по утрам овсянки на безглютеновый рис. Странные люди, решил я тогда, в домашнем вине при этом мне не отказывают. Я затаил на них недоброе и обдирая крыжовник с кустов у забора, дико мечтал подрасти, чтобы сполна насладиться теми благами, которые доступны лишь взрослым. Предполагая, очевидно, что мне удастся протащить сквозь фильтры и кордоны, выстроенные на этом пути, мой чистый взгляд на мир – то волшебство восприятия, которое начал творить вместе с первым шлепком по заднице в родильном отделении районной больницы, выписанным мне дежурной акушеркой фигуральной путевкой в жизнь.

Когда мне исполнилось три года от роду – возраст более-менее устойчивых воспоминаний, – меня, воспитываемого до сей поры кем попало, отдали в детский сад, где я в первый же день отловил и перекусал всех детей. На допросе я не смог внятно донести простую мысль, что поступил так от избытка впечатлений, не умея иначе выразить переполнявшую меня радость бытия, и был немедля выставлен наружу с запиской в кулаке направить дурную энергию в иное русло, а мой первый опыт социальной адаптации закончился, не успев толком начаться.

Русло таковое не заставило себя ожидать. Отец, сам в прошлом спортсмен, одержимый желанием выковать из меня чемпиона, затаскал меня по знакомым тренерам, коих у него, на мою погибель, оказалось не просто дохрена, а даже несколько больше, чем требовалось, чтобы сделать жизнь малявки невыносимой. И началась сплошным пунктиром череда спортивных травм: я тонул в бассейнах, падал с батутов, лишался сознания в бесконтактных – на сторонний взгляд – единоборствах, отбивал промежность гимнастическим козлом и все это не пойми зачем: вконец озверевший, я живо представлял себе, как еще до срока предстану пред апостолом Петром у врат небесных и на его вопрос, мол, чего ж ты, сынок, сделал хорошего в жизни, гордо отвечу: Я прыгал в длину!

– Он идиот, Слава, – говорил очередной тренер за водкой-тюлькой моему отцу, когда я, глотая сопли, сидел под дверью их каптерки, зализывая свежие увечья. – Руки есть, ноги есть, ходит тоже вроде ровно, а все вместе – как говно в проруби. Забирай-ка ты его из спорта нахер, не его это.

Этого доброго человека, ухватившего влёт мою сущность, я готов был расцеловать, простив ему все аллегории.

Разочарованный же отец изменил свое ко мне отношение на сдержанно-презрительное, а совершенная в своей ёмкости формула «Не мое» удачно вписалась в мою дальнейшую жизнь неким всеобъясняющим клеймом.

Но папа не сдался. Сейчас я понимаю, что потрать он вполовину той энергии на карьеру собственную – сидел бы в президиуме, а тогда, на все мои робкие попытки дезертировать с этого затянувшегося спортивного фестиваля, симулируя легкое помешательство, неизменно отвечал, что, мол, было бы нас у него десяток, то уж, хрен с ним, одним можно бы и пожертвовать. Стоит ли говорить, как истово молился я каждую ночь всем святым, которых только мог вообразить, чтобы они смастерили неубиваемого парнишку моих сразу лет, дабы взвалил он на себя бремя отцовской любви, сняв с моих плеч эту непосильную ношу.

Школу я поначалу тоже воспринял как неиссякаемый источник веселья, простодушно полагая его неизменным атрибутом счастливого детства. Что мир безумен стало ясно много позже. Но к тому времени я уж наломал вязанки дров. Отовсюду изгоняемый, я постигал азы смирения, натирая до блеска паркет в коридорах. Пока однажды не был замечен за этим полезным занятием неким болтом из РОНО, инспектирующим школу. Вопрос встал ребром – учителя наотрез отказывались иметь со мной дело, инкриминируя мне дефицит внимания и гиперактивность, которые они, ухватив суть проблемы, свели воедино псевдонаучным термином «в жопе шило».

Среди всех мнений о причинах подобного поведения самым здравым мне всегда казалось озвученное моей тетей, заявившей школьному педсовету (куда её отправили пожечь сердца глаголом) что виной всему Сатурн. Который вошёл в момент моего рождения в седьмой Дом, прервав гармонию небесных сфер и наделив меня волшебной силой. Холерик – Скорпион – Огненный Дракон – вот уникальная телеметрия мятежного характера, сказала им она. Чем напугала даже тех, кто мне симпатизировал.

Как со мной быть было не ясно: спорт меня не берет, а детская каторга, как ни крути, запрещена даже у нас. Рецептов на чудо-колёса типа риталина для особо выёбистой мелюзги у нас тогда не давали, а единственным средством профилактики всех детских недугов разом была отцовская пиздюлина, выдаваемая и вовсе безо всякого рецепта.

Столь наглядная диалектика побудила меня скрыть оскал духовного поиска под шкурой смирения, которая плющила меня как железная дева Набиса, и все чаще искать упокоения в мире, где никуда бежать не надо, а двигались лишь мои фантазии [конец записи]

Очнулся я, когда за окном догорала вечерняя заря. Окрашенные закатом едва колышутся занавески, шум улиц здесь почти не слышен – всё тихо, спокойно и торжественно. Я вновь по капле наполняюсь жизнью, обретая чувство устойчивого равновесия с окружающим миром.

А на столике у кресла меня ожидала книжка карманного формата, упакованная в простую коричневую бумагу. Джонатан Фоер, «Полная иллюминация». С коротким текстом на форзаце:

Алёша,

Фоер классный, как и ты.

Пиши больше. И никогда не взрослей.

С днём рожденья! Мила.

Превозмогая острое желание все сжечь, я сгреб в охапку белье и потащился в ванную комнату, где загрузив в машину, долго сидел на крышке унитаза с книгой в руках в восхитительном состоянии внутренней пустоты, уперев бессмысленный взор в гипнотически вращающийся барабан.

Глава III. Позавчера

А знакомо ли тебе, Чеширский Кот, роскошное ощущение сонливости, сопутствующее пробуждению в летнее утро, когда воздух наполнен пением птиц, живительный ветерок веет в раскрытое окно, а ты, лежа с полуприкрытыми глазами, видишь, словно все еще во сне, лениво покачивающиеся зеленые веточки, поверхность воды, покрытую золотой рябью? Ах, поверь мне, Котик, это блаженство, граничащее с глубокой тоской, блаженство, наполняющее глаза слезами, словно прекрасная картина или стихотворение¹…

– знакомый до боли голос в уютном обрамлении шороха виниловой пластинки подцепил сознание и аккуратно потянул на поверхность. Но где-то недотянул, обронив в пучину сна. Подцепил снова, нашептывая мне в самое ухо про какое-то блаженство, наполняющее глаза слезами, я же ощущал лишь нечто, граничащее с глубокой тоской, не находя в себе ни сил прервать эти чтения, ни возможности вернуться в сладкий сон. Который мне сейчас так нужен. И только я – с проклятьем на устах – решил сломать нечеловеческим усильем этот шабаш, как все затихло. И разлился покой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Анджей Сапковский, «Золотой полдень»

Вернуться