Стивен Эриксон
Малазанская книга павших. Книга 2: Врата Мертвого дома

Steven Erikson

DEADHOUSE GATES

Copyright © Steven Erikson, 2000

First published as Deadhouse Gates in 2000 by Bantam Press, an imprint of Transworld Publishers. Transworld Publishers is part of the Penguin Random House group of companies. All rights reserved

Карты выполнены Юлией Каташинской

© Е. В. Лихтенштейн, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Один из лучших фантастических романов года.

SF Site

Я стою с отвисшей челюстью в благоговейном страхе перед «Малазанской книгой павших». Этот шедевр писательского воображения – возможно, высшая точка эпической фэнтези.

Этот марафон авторских амбиций обладает глубиной, всесторонним охватом и ощущением враждебной бесконечности времени: и все это не похоже ни на что, сделанное в литературе сегодня. «Черный отряд», «Эмбер» Желязны, «Умирающая Земля» Вэнса и другая мощная барабанная дробь – всего лишь предзнаменования сокровищ этого скрывающегося в тени дракона.

Глен Кук

Эриксон – выдающийся писатель. Советую всем, кто может меня услышать, побалуйте себя «Садами Луны». И мой совершенно эгоистичный совет Стивену Эриксону: поскорее пишите дальше.

Стивен Дональдсон

* * *

Этот роман посвящается Дэвиду Томасу-младшему, который принимал меня в Англии и познакомил с замечательным литературным агентом, а также Патрику Уолшу, этому самому литературному агенту. Спасибо за то, что на протяжении долгих лет сотрудничества вы оба всегда неизменно верили в меня

Благодарности

Я хотел бы выразить глубочайшую благодарность за поддержку: персоналу «Café Rouge» в Доркинге («И еще кофе, пожалуйста…»); ребятам из компании «Psion», разработавшим портативный компьютер «Psion Series 5», в котором хранился первый черновик этого романа; Дэрил и остальным из «Café Hosete» и, конечно же, своему редактору Саймону Тейлору и всем сотрудникам издательства «Transworld Publishers».

Я очень признателен своей семье и друзьям: спасибо вам за веру и поддержку, без которых все мои достижения ровным счетом ничего бы не значили.

Кроме того, благодарю за добрые слова Стивена и Росса Дональдсонов, а также Джеймса Баркли, Шона Рассела и Ариэль.

И наконец, огромное спасибо всем читателям, оставившим комментарии на различных веб-сайтах: ремесло писателя требует уединения, но вы помогли мне почувствовать себя менее одиноким.

Действующие лица

На тропе ладоней

Икарий – странствующий яггут-полукровка

Маппо – его спутник, трелль

Искарал Прыщ – верховный жрец Тени

Рилландарас – Белый Шакал, д’иверс

Мессремб – одиночник

Гриллен – д’иверс

Могора – д’иверс

Малазанцы

Фелисин – младшая дочь из дома Паранов

Геборик Легкая Рука – ссыльный историк и бывший жрец Фэнера

Бодэн – спутник Фелисин и Геборика

Скрипач – Девятый взвод, сжигатели мостов, сапер

Крокус – молодой парень, бывший вор из Даруджистана

Апсалар – Девятый взвод, сжигатели мостов, новобранка

Калам – Девятый взвод, сжигатели мостов, капрал

Дукер – имперский историк

Кальп – Седьмая армия, кадровый маг

Маллик Рэл – главный советник первого кулака Семиградья

Саварк – начальник охраны на отатараловых рудниках в Черепке

Пелла – солдат, расквартированный в Черепке

Пормкваль – первый кулак Семиградья, ставка которого находится в Арэне

Блистиг – командир Арэнского городского гарнизона

Шик – глава когтей

Сон – капитан сиалкских военных моряков

Ченнед – Седьмая армия, капитан

Сульмар – Седьмая армия, капитан

Лист – Седьмая армия, капрал

Глазок – сапер

Спрут – сапер

Геслер – капрал береговой охраны

Ураган – солдат береговой охраны

Истин – солдат береговой охраны, новобранец

Прищур – лучник

Жемчуг – коготь

Капитан Кенеб – беженец

Сэльва – жена Кенеба

Минала – сестра Сэльвы

Кесен – старший сын Кенеба и Сэльвы

Ванеб – младший сын Кенеба и Сэльвы

Капитан торгового судна «Затычка»

Виканцы

Колтейн – кулак, командующий Седьмой армией

Темул – молодой копейщик

Сормо И’нат – колдун

Нихил – колдун

Бездна – колдунья, его сестра

Бальт – опытный полководец и по совместительству родной дядя Колтейна

«Красные клинки»

Барья Сэтрал (Досин-Пали)

Мескер Сэтрал, его брат (Досин-Пали)

Тин Баральта (Эрлитан)

Аральт Арпат (Эрлитан)

Лостара Йил (Эрлитан)

Аристократы в «Собачьей цепи» (малазанцы)

Нэттпара

Ленестро

Пуллик Алар

Тамлит

Последователи Апокалипсиса

Ша’ик – предводительница восстания

Леоман – командир армии Апокалипсиса в Рараку

Тоблакай – телохранитель Ша’ик и воин Апокалипсиса в Рараку

Корболо Дом – кулак-предатель, полководец армии мятежников

Камист Релой – высший маг в армии мятежников

Фебрил – маг и первый советник Ша’ик

Л’орик – маг Апокалипсиса в Рараку

Бидитал – маг Апокалипсиса в Рараку

Мебра – шпион в Эрлитане

Прочие

Салк Элан – загадочный путешественник

Хентос Ильм – заклинательница костей у т’лан имассов

Легана Брид – т’лан имасс

Олар Этил – заклинательница костей у т’лан имассов

Кимлок – таннойский духовидец

Бенет – главарь каторжников в Черепке

Ирп – маленький прислужник

Радд – еще один маленький прислужник

Апт – демоница-аптори

Панек – ребенок, которого усыновила Апт

Карполан Демесанд – торговец

Була – хозяйка таверны

Паннионский Провидец – таинственный пророк и тиран, правитель земель к югу от Даруджистана

Котильон – бог, Покровитель Убийц

Престол Тени – владыка Высокого Дома Тени

Реллок – слуга Искарала Прыща

Моби – крылатая обезьянка, фамильяр

Псы Тени (Гончие Тени):

Барен

Бельмо

Зубец

Крест

Шан

Пролог

Что видишь ты

На потемневшем горизонте,

Но все ж не в силах

Заслонить рукой?

Ток-младший. Сжигатели мостов

1163-й год Сна Огни Девятый год правления императрицы Ласин Год Великой чистки

С трудом волоча ноги, он вошел с аллеи Душ в Круг Правосудия – будто уродливое облако из мух. Сонмы жужжащих насекомых с бессмысленной настойчивостью ползали по его телу; иногда они отваливались черными блестящими комьями и разбивались о булыжники мостовой, разлетались в стороны обезумевшими роями.

Час Жажды близился к концу, и жрец шел, пошатываясь, – слепой, глухой и безмолвный. В этот день служитель Худа, Владыки Смерти, почтил своего бога и присоединился к другим собратьям, которые раздевали казненных убийц и смазывали себя кровью мертвецов – той самой кровью, что хранилась в громадных амфорах, стоявших вдоль стен в нефе храма. Затем торжественная процессия жрецов двинулась по улицам Унты, чтобы поприветствовать посланников своего бога и присоединиться к пляске смерти, которой был отмечен последний день Поры Гниения.

Стражники, расставленные по периметру площади, посторонились, давая жрецу пройти, а потом еще сильнее расступились, пропуская жужжащее живое облако, что следовало за ним. Небо над Унтой по-прежнему казалось скорее серым, чем голубым, потому что мухи, влетевшие на рассвете в столицу Малазанской империи, поднялись в воздух и медленно двинулись над заливом в сторону соленых болот и подтопленных островков за рифом. Мор пришел вместе с Порой Гниения, которая теперь являлась неслыханно часто – вот уже в третий раз за последние десять лет.

Воздух в Круге Правосудия все еще гудел и переливался, словно в нем висела взвесь из крупного песка. Где-то на соседней улице отчаянно скулила издыхающая собака, а рядом с центральным фонтаном на площади лежал полумертвый мул и слабо сучил ногами. Мухи пробрались внутрь через все отверстия, и теперь несчастное животное раздуло от газов. Мул, упрямый, как и все его сородичи, отчаянно сопротивлялся, и агония длилась вот уже около часа. Когда старик слепо прошаркал мимо, насекомые взлетели с мула и влились в жужжащее облако, окутывающее человека.

Фелисин было совершенно ясно, что жрец Худа ковыляет прямо к ней. Он смотрел на мир тысячью крошечных мушиных глаз, и бедняжке казалось, будто все они в упор устремлены на нее. Но даже нараставший в душе ужас не мог сорвать покров оцепенения, которым было окутано сознание девушки; это чувство, что поднималось внутри, скорее являлось воспоминанием о пережитых страхах.

Эта была уже третья Пора Гниения в жизни Фелисин. И если самую первую она почти позабыла, то вторую помнила во всех деталях, ибо с тех пор прошло всего три года. Фелисин провела тот день в безопасности, под защитой семейной усадьбы, за крепкими стенами дома, где все окна были закрыты ставнями, щели заткнуты тканью, а во дворе и на высоких стенах стояли жаровни, от которых исходил густой дым тлеющих листьев истаарла. Последний день Поры Гниения и Час Жажды были для нее мгновениями неприятными, даже отвратительными, но не более того. Тогда она и не думала о бесчисленных городских нищих, об одичавших животных, которым негде было спрятаться, и даже о просто небогатых горожанах, которых потом насильно заставляли убирать улицы столицы.

А теперь все изменилось: тот же самый город, но совершенно другой мир.

Девушка гадала, пропустят ли стражники жреца, подходившего все ближе и ближе к жертвам Великой чистки, которую затеяла императрица Ласин. Поскольку этот служитель культа ничего не видел и не слышал из-за окружавшего его облака мух, то он вроде как двигался наобум, однако Фелисин нутром чуяла: ох, неспроста этот человек направляется именно сюда. Интересно, сдвинутся ли с места солдаты в высоких шлемах? Попробуют ли они провести жреца через Круг Правосудия подальше от арестованных?

– Сомневаюсь, – сказал Фелисин ее товарищ по несчастью, сидевший на корточках справа от девушки. И пояснил: – Нет, я не умею читать мысли, просто вижу, как ты судорожно переводишь взгляд с охранников на жреца и обратно. – В его глубоко запавших глазах сверкнуло что-то похожее на веселье.

Высокий молчаливый мужчина слева от нее медленно поднялся на ноги, натянув цепь. Фелисин поморщилась, когда кандалы дернулись и врезались в кожу, а сосед скрестил руки на покрытой шрамами груди. Он посмотрел на приближавшегося жреца, но промолчал.

– Что нужно от меня служителю Худа? – прошептала Фелисин. – Чем я заслужила его внимание?

Мужчина справа перенес вес тела на пятки и подставил лицо лучам послеполуденного солнца.

– Ох, Королева Грез, никак с этих пухлых нежных губ слетают слова самолюбивой юности? Или же это просто дает знать о себе благородная кровь: ведь аристократы привыкли считать, будто весь мир вертится вокруг них.

Фелисин нахмурилась:

– Ну вот, начинается. Как было хорошо, пока ты молчал. Я уж подумала, что ты спишь или умер.

– Мертвецы, да будет тебе известно, девочка, на корточках не сидят, они лежат пластом. А жрец Худа идет вовсе не к тебе, а ко мне.

Фелисин обернулась, и цепь между ними звякнула. Ее сосед справа больше напоминал жабу с запавшими глазами, чем человека. Лысый череп и лицо его покрывали тонкие черные линии татуировки, в затейливом узоре скрывались мелкие квадратные символы, которых насчитывалось столько, что кожа казалась сморщившимся пергаментным свитком. На старике не было ничего, кроме изодранной набедренной повязки – когда-то красной, но теперь сильно выцветшей. По всему его телу ползали мухи; насекомые не спешили улетать и танцевали по коже – но, вдруг поняла Фелисин, делали они это вовсе не беспорядочно! Неожиданно причудливая татуировка превратилась в четкую картинку: на лицо старика накладывалась морда вепря, замысловатый лабиринт курчавого меха струился вниз, на руки, охватывал бедра и голени, а ступни украшало тщательно прорисованное изображение копыт. До сих пор Фелисин была слишком потрясена случившимся и поглощена собственными переживаниями, чтобы обратить внимание на соседей по шеренге, скованных цепью узников, а теперь сообразила: этот человек был жрецом Фэнера, Вепря Лета, и мухи, казалось, это знали, понимали настолько, что даже изменили свой безумный маршрут. У старика не было кистей обеих рук, и сейчас девушка с болезненным восхищением смотрела, как насекомые собирались на его культях, не коснувшись по пути к ним ни единой черточки татуировки. Мухи вились в безумном танце, всячески стараясь избежать знаков бога, но тем не менее плясали алчно и рьяно.

Жрец Фэнера был прикован в шеренге самым последним. Кандалы охватывали его лодыжки, хотя остальным железные полосы сковывали запястья. Ступни старика были покрыты кровью, и мухи вились над ними, но не садились. Фелисин заметила, что сосед резко распахнул глаза, когда его внезапно накрыла чья-то тень.

Это был жрец Худа. Цепь загремела, когда все узники слева от Фелисин попытались отодвинуться как можно дальше. Стена за спиной оказалась горячей, а плитка – украшенная сценами, которые изображали пышные имперские церемонии, – впилась в тело сквозь тонкую тунику. Фелисин не могла отвести глаз от окутанной облаком мух фигуры, которая безмолвно возвышалась над сидевшим жрецом Фэнера. Девушка не видела даже клочка кожи, вообще ничего от самого человека: мухи покрывали его полностью, под ними он жил во тьме, где даже жар солнца не смог бы его коснуться. Облако с жужжанием растеклось в стороны, и Фелисин отшатнулась, когда холодные лапки насекомых коснулись ее ног, быстро двинулись вверх по бедрам; бедняжка испуганно прижала подол туники и плотно сдвинула ноги.

Жрец Фэнера заговорил, его широкое лицо словно бы треснуло в мрачной ухмылке:

– Час Жажды миновал, аколит. Возвращайся в свой храм.

Служитель Худа ничего ему не ответил, но Фелисин показалось, что жужжание начало звучать в иной тональности: оно делалось все ниже и ниже, пока не стало отдаваться у нее в костях.

Жрец сощурился, и голос его зазвучал по-другому:

– Ну же, довольно. Я и вправду был когда-то слугой Фэнера, но это в прошлом – годы утекли, а касание Фэнера не сходит с моей кожи. Однако похоже, что, хотя Вепрь Лета и не слишком-то меня жалует, тебя он не любит еще больше.

Фелисин показалось, будто что-то у нее в душе дрогнуло, когда жужжание вновь начало меняться, складываясь в понятные слова:

– Секрет… покажу… сейчас…

– Так давай! – прорычал бывший служитель Фэнера. – Показывай!

Кажется, именно тогда и вмешался сам Фэнер: то ли бог пришел в ярость, то ли бессмертные просто решили подшутить над людьми, ибо то, что произошло дальше, оказалось недоступно пониманию девушки. Так или иначе, Фелисин навсегда запомнила этот миг и впоследствии часто о нем думала: волна ужаса прорвала дамбу бесчувственного оцепенения, когда покров из мух вдруг взорвался, разлетелся во все стороны, а внутри его… никого не оказалось.

Бывший жрец Фэнера дернулся, как от удара, и пораженно распахнул глаза. На другой стороне площади полдюжины стражников беззвучно открывали рты, не в силах вымолвить ни звука. Цепь лязгнула, когда остальные узники рванулись прочь, будто собирались сбежать. Железные кольца в стене, через которые была пропущена цепь, заскрежетали, но выдержали. Охранники бросились вперед, и шеренга арестованных снова замерла.

– А вот этого, – потрясенно пробормотал покрытый татуировками старик, – я ничем не заслужил.

Прошел час, и за это время потрясение и ужас от появления загадочного жреца Худа улеглись в сознании Фелисин, став новым слоем – самым свежим, но далеко не последним – бесконечного кошмара. Аколит бога Смерти… которого на самом деле не было. Жужжание мух, которое складывалось в слова.

«Может, это был сам Худ? Неужели он вновь ходит среди смертных? Но зачем же он тогда остановился перед бывшим жрецом Фэнера – в чем смысл этого откровения?»

Но вопросы постепенно поблекли, сознание снова сковала бесчувственность, а в душу вернулось холодное отчаяние. Императрица провела среди знати Великую чистку, конфисковала богатства дворян, а после стандартных обвинений в измене и предательстве многие представители аристократических фамилий оказались закованными в цепи. Вот только непонятно, как попали сюда бывший жрец Фэнера и другой сосед Фелисин – огромный чумазый громила, с виду типичный разбойник-головорез: ни тот ни другой явно не мог похвастаться благородным происхождением.

Фелисин тихонько рассмеялась, и оба мужчины вздрогнули.

– Неужто, девочка, тебе открылось, в чем смысл секрета, который сообщил нам Худ? – спросил бывший жрец.

– Нет.

– Так что же тогда тебя развеселило?

Она неопределенно покачала головой.

«А я-то рассчитывала оказаться в приличном обществе – ага, как бы не так! Тут поневоле продемонстрируешь то самое высокомерие, в котором императрица Ласин вечно упрекает знать…»

– Дитя мое!

Голос принадлежал пожилой женщине; он звучал по-прежнему надменно, но с нотками томительного отчаяния. Фелисин на миг зажмурилась, а затем выпрямилась и отыскала глазами в шеренге за громилой тощую старуху. Та была одета в ночную рубашку, изорванную и запачканную.

«Ничем иным, как благородной кровью».

– Госпожа Гейсен?

Старуха вытянула вперед дрожащую руку:

– Да! Это я, госпожа Гейсен! Вдова господина Гилрака… – Слова прозвучали неуверенно, словно бы женщина и сама сомневалась в том, что сказала. Старуха нахмурилась, так что толстый слой пудры, скрывавший морщины, пошел трещинами, и ее покрасневшие глаза впились в девушку. – А я ведь тебя знаю, – прошипела она. – Ты Фелисин, младшая дочь дома Паранов!

Фелисин похолодела. Она отвернулась и посмотрела на стражников, которые, опираясь на пики, стояли в тени: передавали друг другу фляжку с элем и отгоняли последних мух. За мулом приехала телега, из нее выпрыгнули четверо измазанных пеплом мужчин с веревками и баграми. За стенами, окружавшими площадь, вздымались раскрашенные башни и купола с детства знакомых зданий Унты. Девушка тосковала по затененным улочкам столицы, скучала по беззаботной жизни, которой наслаждалась еще неделю тому назад. Фелисин вспомнила, как Себри, обучавший ее ездить на лошади, недовольно ворчал, что она не смотрит, куда направляет свою любимую кобылу. И как она поднимала глаза и видела зеленую изгородь из кустов, отделявшую площадку для верховой езды от семейных виноградников.

Громила рядом хмыкнул:

– Худовы пятки, а у этой сучки есть чувство юмора.

«О чем он говорит?» – с досадой подумала Фелисин. Девушка была недовольна тем, что ее отвлекли от приятных воспоминаний, однако смогла сохранить отрешенное выражение лица.

Бывший жрец слегка оживился:

– Сестры вечно ссорятся, такое случается сплошь и рядом. – Он помолчал, а затем сухо добавил: – Но это уже явный перебор.

Головорез снова хмыкнул и наклонился вперед так, что его тень упала на Фелисин:

– А ты у нас, выходит, жрец-расстрига? Что, поперла тебя императрица из храма?

– Ласин тут ни при чем. Я давно уже распрощался с благочестием. Уверен, что императрице больше понравилось бы, если бы я остался в монастыре.

– Да ей ровным счетом наплевать, – презрительно заявил громила и принял прежнюю позу.

– Ты должна поговорить с сестрой, Фелисин! – проскрежетала госпожа Гейсен. – Пусть Тавора попросит за нас! У меня есть богатые друзья…

Услышав это заявление, верзила расхохотался:

– Ты глянь в начало шеренги, старая карга, там и найдешь своих богатеньких друзей!

Фелисин только головой покачала.

«Поговорить с сестрой, как же! Прошли уже месяцы с того дня, как мы в последний раз беседовали. И с тех пор – ни слова. Даже когда отец умер».

Воцарилась тишина, почти такая же глубокая и нерушимая, как и до этого. А затем бывший жрец откашлялся, сплюнул и пробормотал:

– Не стоит искать спасения у женщины, которая просто исполняет чужие приказы, и не важно, что она сестра этой девочки…

Фелисин поморщилась и гневно посмотрела на старика:

– Ты что, воображаешь, будто…

– Да ничего он не воображает, – проворчал разбойник. – Просто забудь о голосе крови, обо всем, что это там, по-твоему, должно значить. Конечно, учитывая, кто ты такая, тебе, наверное, больше по нраву считать это личной местью…

– Учитывая, кто я такая? – Фелисин хрипло расхохоталась. – А вот кто такой ты сам? Какой из домов считает тебя родичем?

Громила ухмыльнулся.

– Дом Позора. Слыхала про такой? А что, ничуть не хуже ваших задрипанных благородных семейств!

– Я так и думала, – заявила Фелисин, с трудом делая вид, что ее ничуть не задело последнее замечание. Она покосилась на стражников. – Да что происходит? Почему мы до сих пор торчим здесь?

Бывший жрец снова сплюнул:

– Час Жажды миновал. Толпу снаружи следует определенным образом подготовить. – Он исподлобья посмотрел на Фелисин. – Простолюдинов надо раззадорить. Мы – самые первые, девочка, и должны стать примером на будущее. То, что творится здесь, в Унте, должно потрясти всю знать Малазанской империи.

– Чушь! – возмутилась госпожа Гейсен. – С нами будут обращаться достойно. Императрица просто обязана обращаться с нами достойно…

Громила хмыкнул в третий раз (это он так смеется, поняла Фелисин) и сказал:

– Если бы глупость считалась преступлением, госпожа Гейсен, вас бы арестовали еще много лет тому назад. Старый хряк прав. Немногие из нас доберутся до кораблей. Это шествие по Колонному проспекту превратится в кровавую баню. Но учтите, – добавил он, поглядывая на стражников, – Бодэн не допустит, чтобы его разорвала в клочья толпа простолюдинов.

Фелисин почувствовала, что в животе у нее шевельнулся настоящий ужас.

– Не возражаешь, если я буду держаться поближе к тебе, Бодэн?

Громила посмотрел на нее сверху вниз:

– Слишком ты пухленькая, как на мой вкус. – Он отвернулся, а затем проговорил: – Но делай что пожелаешь, я не против.

Бывший жрец наклонился поближе:

– Уж не знаю, девочка, что вы там не поделили, но вряд ли все так серьезно. Скорее всего, твоя сестра просто хочет убедиться, что ты…

– Тавора мне больше не сестра. Она теперь – адъюнктесса императрицы, – отрезала Фелисин. – Тавора отреклась от своего дома по приказу Ласин.

– Пусть так, но сдается мне, дело тут все-таки в сведении личных счетов.

Фелисин нахмурилась:

– Тебе-то откуда знать?

Старик отвесил насмешливый полупоклон:

– О, у меня богатый жизненный опыт. Был некогда вором, затем – жрецом, теперь стал историком. Мне хорошо известно, в каком тяжелом положении оказались благородные семейства.

Фелисин от удивления широко раскрыла глаза и тотчас выругала себя за глупость. Даже Бодэн, который, разумеется, все услышал, наклонился поближе и внимательно на них посмотрел.

– Да ведь это же Геборик, – заявил он. – Геборик Легкая Рука.

Старик вскинул изувеченные руки и иронически хмыкнул:

– Да уж, легче некуда.

– Так это ты переписал историю, – проговорила Фелисин. – Совершил подлог, подтасовал факты…

Жесткие брови Геборика поднялись в притворном ужасе.

– Боги упасите! Какой там подлог! Философское расхождение во взглядах, ничего больше! Так, кстати, и сам Дукер сказал на суде: он ведь в мою защиту выступил, благослови его Фэнер.

– Да вот только Ласин к нему не прислушалась, – ухмыльнулся Бодэн. – Ты ведь сперва обозвал ее убийцей, а потом еще набрался наглости заявить, что она плохо управляет Малазанской империей!

– А ты, парень, как я посмотрю, запрещенные книги читаешь, да?

Бодэн растерянно заморгал.

– Так или иначе, – продолжил Геборик, обращаясь к Фелисин, – я бы предположил, что твоя сестра, адъюнктесса Тавора, побеспокоится о том, чтобы ты добралась до корабля живой. Когда твой брат бесследно пропал в Генабакисе, ваш отец не пережил этого и умер… Так говорят, – добавил он с ухмылкой. – Но именно слухи об измене капитана Парана по-настоящему пришпорили твою сестру, верно? Она решила, что нужно очистить родовое имя и тому подобное…

– Тебе не откажешь в логике, Геборик, – с горечью ответила Фелисин. – Да, все так и было. Мы с Таворой разошлись во мнениях, и вот – взгляни на результат.

– Во мнениях о чем именно?

Девушка промолчала.

Вдруг шеренга пришла в движение. Стражники вытянулись во фрунт и обернулись к Западным воротам. Фелисин побледнела, когда увидела свою сестру – адъюнктессу Тавору, сменившую на этом посту Лорн, которая погибла в Даруджистане. Тавора ехала на собственном жеребце, самом лучшем, что нашелся в конюшнях дома Паранов. Ее, как обычно, сопровождала Ян’тарь, красивая молодая женщина с гривой длинных волос рыжеватого цвета, которые вполне оправдывали такое имя. Никто не знал, откуда Ян’тарь родом, но теперь она стала личной помощницей Таворы. Вслед за ними на плац въехали несколько офицеров и рота тяжелой кавалерии. Солдаты выглядели необычно, словно иноземцы.

– Какая ирония! – пробормотал Геборик, разглядывая всадников. – Знаете, кто это?

Бодэн склонил голову и сплюнул:

– «Красные клинки», задохлики ублюдочные.

Историк удивленно покосился на него:

– А тебя, видать, поносило по белу свету, а, Бодэн? Может, ты и Арэнскую гавань видел?

Громила недовольно поежился, а затем пожал плечами:

– Угадал, хряк. Довелось пару раз постоять на корабельной палубе. Да к тому же, – добавил он, – в городе об этих «красных клинках» судачат уже больше недели.

Отряд солдат выстроился, и Фелисин увидела, как латные рукавицы сжимаются на рукоятях мечей, а остроконечные шлемы поворачиваются – все как один – к адъюнктессе.

«Сестрица Тавора, неужели исчезновение нашего брата так глубоко тебя ранило? Сколь же ужасным преступлением кажется тебе его измена, если ты решила заплатить за нее такую цену… А потом, чтобы показать свою абсолютную преданность Ласин, ты надумала пожертвовать родными: выбирала между мною и матерью. Неужто, стоя на перепутье, ты не понимала, что любая дорога все равно оканчивается у врат Худа? Ну что же, мама, по крайней мере, теперь воссоединилась со своим возлюбленным супругом…»

Фелисин смотрела, как Тавора быстро проинспектировала свою охрану, а затем что-то сказала спутнице, после чего Ян’тарь повернула лошадь к Восточным воротам.

Бодэн снова хмыкнул:

– Не зевайте! Сейчас пойдет потеха!

Одно дело – обвинить императрицу в убийстве, и совсем другое – предсказать ее следующий шаг.

«Если бы только они вовремя прислушались к моим словам».

Геборик поморщился, шаркая по мостовой: кандалы больно врезались в лодыжки.

Люди образованные и утонченные во всей красе проявили свою мягкотелость: изнеженность и чувствительность стали отличительными признаками благородного происхождения. Да, аристократам жилось легко и безопасно, но в этом-то и было все дело: они стали живым символом непоказного изобилия, которое жгло нутро бедным ничуть не меньше, чем явная демонстрация богатства.

Геборик это прямо сказал в своем трактате и теперь не мог подавить горькое восхищение перед императрицей и адъюнктессой Таворой, которую Ласин назначила инструментом возмездия. Показная жестокость полуночных арестов – двери особняков выламывали, аристократов прямо в нижнем белье вытаскивали из постелей под вой перепуганных слуг – стала для знати первым и самым сильным потрясением. Осоловевших от недосыпа благородных господ скрутили, заковали в кандалы и привели на суд пьяного магистрата и присяжных – нищих, которых притащили с соседней улицы. Это была настоящая пародия на правосудие, которая убила последнюю надежду на достойное обращение – разом сорвала весь налет цивилизации, оставив только хаос и дикость.

«Тавора хорошо знала себе подобных, знала их слабости – и безжалостно это использовала, целясь прямо в беззащитное мягкое брюшко: одно потрясение накладывалось на другое. Но что же заставляет новую адъюнктессу действовать настолько жестоко?» – вновь и вновь недоумевал Геборик.

Услышав новости о Великой чистке, бедняки наводнили улицы; они кричали от восторга, громко восхищаясь своей императрицей. Затем начались тщательно подготовленные беспорядки: волна грабежей и убийств прокатилась по аристократическому кварталу столицы. Аресты знати не были поголовными: Ласин дала черни ровно столько жертв, чтобы утолить жажду крови, выместить ярость и ненависть к аристократам. А затем порядок в Унте был восстановлен: не хватало еще, чтобы город сожгли.

Императрица очень редко совершала ошибки. Она воспользовалась ситуацией, дабы избавиться от независимых ученых и инакомыслящих, а заодно сжать столицу в железном кулаке армии, провозглашая необходимость увеличить численность войск, набрать новых рекрутов, усилить защиту от предателей-аристократов, которые плели заговоры. Отошедшие короне богатства позволили финансировать разросшуюся армию. Этот не слишком оригинальный, но весьма действенный прием, подкрепленный силой специально изданного Эдикта о Великой чистке, был использован во всех провинциях, и теперь в каждом городе Малазанской империи набухал жестокий гнев толпы.

Наблюдая за действиями Ласин, историк вновь и вновь испытывал горькое восхищение. Геборику вдруг захотелось плюнуть прямо на мостовую, а ведь он не делал этого со дней своей юности, когда был еще только простым карманником в Мышином квартале города Малаза. Он видел потрясение, написанное на большинстве лиц тех, кто шагал в шеренге узников. Ну до чего же жалко выглядели эти люди в ночных рубашках, грязных и мокрых от пребывания в темнице, – их лишили даже нормальной одежды. Растрепанные волосы, потухшие глаза, сгорбившиеся спины – все, что только мечтала увидеть толпа простолюдинов, которая стремилась растоптать аристократов…

«Добро пожаловать на улицы столицы!» – подумал Геборик, когда стражники заставили шеренгу двинуться.

За ними пристально наблюдала адъюнктесса, которая восседала в седле: прямая как палка, с лицом таким напряженным, что от него остались одни лишь черточки – прорезь глаз, складки по бокам тонкогубого рта.

«Проклятье, да ей ведь красоты при рождении явно не отсыпали. В отличие от младшей сестры, той самой девчонки, которая теперь ковыляет на шаг впереди меня».

Внимательные глаза Геборика впились в адъюнктессу с любопытством – может быть, даже с проблеском зловещего удовольствия, – и вот ее ледяной взор, пробегая по шеренге, на кратчайший миг задержался на Фелисин. Но только на одно мгновение, знак узнавания – ничего больше. А затем взгляд Таворы двинулся дальше.

Стражники распахнули Восточные ворота в двух сотнях шагов от первых узников. Под сводами древней арки прокатился рев; волна звука, врезавшись в стражников и заключенных, отразилась от стен и взлетела к небесам вместе со стайкой перепуганных голубей. Хлопанье птичьих крыльев опустилось вниз, словно вежливые аплодисменты, хотя Геборику показалось, что никто, кроме него, не заметил этой иронии богов. Он не сдержался и отвесил легкий поклон.

«Пусть Худ подавится своими проклятыми секретами. Ох, Фэнер, старый ты хряк, никуда от тебя не денешься. Так смотри же, что будет сейчас с твоим беспутным сыном».

Что-то в душе Фелисин еще сопротивлялось безумию, отчаянно боролось с неодолимой круговертью хаоса. Солдаты стояли вдоль всего Колонного проспекта в три ряда, но толпа снова и снова находила слабые места в ощетинившейся копьями стене. Фелисин словно бы со стороны видела тянущиеся в ее сторону руки, занесенные и опускающиеся на нее кулаки, размытые лица, выныривающие из водоворота, чтобы плюнуть в нее. И так же как в душе девушки отчаянно держался последний бастион сознания, тело ее обороняли крепкие руки – руки без кистей, испещренные гноящимися шрамами культи, которые обхватили Фелисин и подталкивали вперед, только вперед. Никто не тронул жреца. Попросту не осмелился. А впереди шагал Бодэн – и вид у него был страшнее самой разъяренной толпы.

Он убивал легко. Презрительно отбрасывал в сторону тела, ревел, жестами подзывал желающих бросить ему вызов, подначивал зевак. Даже солдаты в граненых шлемах не мешали этому странному узнику, а лишь вновь и вновь изумленно смотрели на него, вздрагивая от оскорблений, и покрепче сжимали руки на пиках или рукоятях мечей.

Хохочущий Бодэн, нос которому разбил метко брошенный кем-то кирпич; Бодэн, от которого отскакивали камни; Бодэн в изорванной тунике, мокрой от крови и слюны. Любого, кто попадался ему на пути, громила хватал и скручивал, гнул и ломал. Он задерживался, только если впереди что-то случалось: когда солдаты расступались, не в силах сдержать оцепление, или когда запнулась и упала госпожа Гейсен. Тогда он подхватил женщину под руки и бесцеремонно швырнул вперед, не переставая сквернословить.

Волна страха катилась перед ним, и толпа заметно присмирела. Теперь нападать стали реже, и большинство кирпичей летело мимо цели.

Марш через город продолжался. В ушах у Фелисин стоял болезненный звон. Девушка слышала все сквозь этот глухой звук, но глаза видели по-прежнему ясно, искали и находили – слишком часто – образы и картины, которых она никогда не забудет.

Узники уже видели впереди городские ворота, когда случилось самое страшное: толпа все-таки прорвала ограждение. Солдаты тут же благоразумно испарились, и волна дикой жестокости выплеснулась на улицу, накрыв заключенных.

Фелисин услышала, как за спиной у нее Геборик сдавленно пробормотал:

– Ну вот, так я и знал.

Бодэн страшно заревел. Кольцо вокруг сомкнулось: пальцы яростно рвут на куски одежду, ногти впиваются в плоть. С Фелисин сдернули последние обрывки туники. Чья-то рука ухватила ее за волосы и дернула, пытаясь сломать шею. Девушка услышала отчаянный крик и вдруг поняла, что он вырвался из ее собственного горла. Звериный рык послышался сзади, она почувствовала, как неведомая рука судорожно сжалась, а затем исчезла. В уши хлынули новые крики.

Их подхватила волна, повела или потащила – Фелисин и сама не знала, – и тут в поле зрения девушки попало лицо Геборика: старик сплюнул на землю обрывок окровавленной кожи. Внезапно вокруг Бодэна образовалось пустое пространство. Громила пригнулся, поток отборных ругательств срывался с его разбитых губ. Правое ухо ему оторвали – вместе с волосами, кожей и плотью. Обнажившаяся височная кость влажно поблескивала. Повсюду лежали искореженные тела, лишь немногие несчастные подавали признаки жизни. У ног разбойника застыла госпожа Гейсен. Бодэн схватил ее за волосы и поднял так, чтобы всем было видно лицо пожилой дамы. Фелисин показалось, что время замерло и весь мир сжался до этого крошечного пятачка, на котором разворачивалось страшное представление.

Бодэн оскалил зубы и рассмеялся.

– Я вам не какой-нибудь сопливый дворянчик! – прорычал он в толпу. – Чего вы хотите? Крови знати?

Зеваки дружно завыли, вперед потянулись жадные руки. Бодэн снова захохотал:

– Мы все равно пройдем на причал, слышите? – Он выпрямился, поднимая госпожу Гейсен за волосы.

Фелисин не могла понять, в сознании старуха или нет. Глаза ее были закрыты, на лице – под слоем грязи и разводами синяков – застыло умиротворенное выражение, она даже словно бы помолодела. Наверное, уже умерла. Фелисин молила богов, чтобы так и было.

Девушка поняла: сейчас случится что-то воистину страшное, нечто такое, что станет кульминацией всего этого кошмара. Казалось, даже сам воздух звенел от напряжения.

– Она ваша! – заорал Бодэн.

Другой рукой он ухватил госпожу Гейсен за подбородок и одним движением повернул ее голову назад. Шея хрустнула, а тело обвисло, подергиваясь. Бодэн накинул на шею старухе цепь. Натянул потуже и начал пилить. Показалась кровь, и цепь стала похожа на разодранный шарф.

Словно бы зачарованная, Фелисин не могла отвести глаз от ужасного зрелища.

– Смилуйся, Фэнер, – прошептал Геборик.

Толпа пораженно замолкла, даже жажда крови покинула ее, люди отступили. Появился солдат, без шлема; не сводя глаз с Бодэна, он сделал шаг, другой и остановился. За ним над толпой показались островерхие шлемы и широкие мечи «красных клинков», которые медленно прокладывали себе дорогу.

Все замерло, двигалась одна только цепь. Никто не дышал, лишь Бодэн всхрапывал от натуги. Если беспорядки и бушевали где-то, то наверняка за тысячу лиг отсюда.

Фелисин смотрела, как голова женщины дергается вперед и назад, словно бы в некоем подобии жизни. Она вспомнила госпожу Гейсен: надменную, властную, утратившую былую красоту и пытавшуюся заменить ее чувством собственного достоинства. А могло ли все быть иначе? Ах, какое это сейчас имеет значение? Даже окажись она мягкосердечной, доброй бабушкой, это все равно никак не повлияло бы на жестокость расправы.

С чавкающим звуком голова отвалилась. Бодэн посмотрел на зевак, и его зубы блеснули.

– Мы договаривались, – прохрипел он. – Вот вам то, чего вы хотели, – запомните этот день! – Он швырнул в толпу голову госпожи Гейсен, этакий ком спутанных волос и потеков крови. Громкие вопли ознаменовали ее невидимое приземление.

Появились солдаты – за ними возвышались конные «красные клинки» – и медленно двинулись вперед, отталкивая онемевших горожан. Порядок восстанавливали по всей длине шеренги, жестоко и беспощадно. Когда под ударами мечей упали первые горожане, остальные мигом разбежались.

Изначально заключенных было около трех сотен. Теперь, посмотрев на шеренгу, Фелисин заметила, как мало их осталось. Кое-где кандалы были пусты, в других местах цепи продолжали держать только оторванные запястья. Меньше сотни узников еще стояло на ногах. Многие корчились на мостовой, кричали от боли; остальные вовсе не шевелились.

Бодэн покосился на ближайшую группу солдат:

– Вовремя вы подоспели, жестяные головы.

Геборик тяжело сплюнул. Его лицо подергивалось, когда он уставился на громилу:

– Ты вообразил, что откупишься, Бодэн? Дашь зевакам то, что они хотят? Да только все зря. Солдаты уже шли сюда. А старуха могла бы остаться в живых…

Бодэн медленно обернулся, его лицо покрывала кровавая корка.

– Ради чего, жрец?

– Значит, так ты рассуждаешь? Мол, она бы все равно умерла в трюме, да?

Бодэн оскалился и медленно проговорил:

– Ох, до чего же я ненавижу заключать сделки с ублюдками.

Фелисин посмотрела на три фута цепи, отделявшие ее от разбойника. Было о чем подумать: и о прошлом, и о том, что произошло сегодня. Но она лишь тряхнула головой и вдруг сказала:

– А ты больше ни с кем не заключай сделок, Бодэн.

Он прищурился, глядя на девушку. Эти ее слова и сам тон каким-то образом задели громилу.

Геборик выпрямился и смерил Фелисин взглядом. Она отвернулась: отчасти – чтобы досадить историку, а отчасти – от стыда.

В следующий миг солдаты, которые уже убрали из цепей мертвецов, погнали живых узников вперед, через ворота, на Восточную дорогу, ведущую к портовому городку под названием Неудачник. Там их ждали адъюнктесса Тавора и корабли работорговцев из Арэна.

Крестьяне столпились у дороги, но не выказывали и тени той ярости, которая кипела в сердцах горожан. На их лицах Фелисин увидела совершенно иное выражение – глухую скорбь. Девушка не могла понять, откуда взялась эта скорбь, но чувствовала, что жизнь преподнесет ей еще много уроков, которые придется выучить. Так что синяки и царапины, беспомощность и нагота – это лишь начало.

Книга первая. Рараку

У ног моих он плыл,
Могучими руками загребая
Песок текучий.
И спросил я: «По какому
Плывешь ты морю?»
На что ответил он:
«Ракушки видел я, и панцири, и кости
В пустыне на песке,
Поэтому плыву по памяти земли,
Так чту ее я прошлое». —
«Далеко ль держишь путь?» – я вопросил.
Ответил он: «Не знаю сам.
Ведь утону задолго до того,
Как доберусь до цели».

Тэни Бьюл. Речи шута

Глава первая

И все пришли, чтобы оставить

Свой след на том пути,

Вдохнуть ветра сухие

И заявить права

На Восхождение.

Мессремб. Тропа Ладоней

1164-й год Сна Огни Десятый год правления императрицы Ласин Шестой из Семи годов Дриджны (Апокалипсиса)

Исполинский плюмаж из пыли пронесся по долине и направился дальше, в непроходимые пустоши Пан’потсун-одана. Хотя до этой движущейся воронки было не больше пары сотен шагов, казалось, что она появилась из ниоткуда.

Маппо Рант, стоявший на самой вершине плоского холма, проводил ее взглядом своих удивительных, песочного цвета глаз, глубоко сидевших на костистом бледном лице. В руке, покрытой с наружной стороны щетиной, он сжимал кусочек кактуса-эмрага, не обращая ни малейшего внимания на впившиеся в кожу ядовитые шипы. Потеки сока окрасили его подбородок в голубой цвет. Маппо жевал кактус медленно и задумчиво.

Рядом с ним Икарий швырнул с края гряды камешек. Тот прогрохотал вниз, вплоть до усыпанного валунами подножия. Под изорванным балахоном духовидца (когда-то оранжевым, а теперь выцветшим под немеркнущим солнцем до цвета ржавчины) серая кожа потемнела и стала оливковой, как будто древняя кровь отца Икария откликнулась на зов этой пустыни. Пот стекал по длинным, заплетенным в косицы черным волосам и падал крупными каплями на белесые камни.

Маппо вытащил застрявший между передними зубами шип.

– У тебя краска потекла. – Он поглядел на кактус и откусил еще кусок.

Икарий пожал плечами:

– Теперь уже не важно. Здесь это не имеет значения.

– Даже моя слепая бабушка не поверила бы в твой маскарад. На нас косо смотрели в Эрлитане. Я днем и ночью чувствовал спиной настороженные взгляды. Таннойцы все-таки по большей части низенькие и кривоногие. – Маппо оторвал взгляд от пыльного облака и критически оглядел друга. – В следующий раз попытайся выбрать племя, где все ростом в семь футов, – проворчал он.

Иссеченное морщинами лицо Икария на миг сложилось в улыбке, вернее, в намеке на улыбку, а затем снова приобрело обычное бесстрастное выражение.

– Те, кто могут опознать нас в Семиградье, уже сделали это, а все прочие пусть гадают, коли на большее неспособны. – Прищурившись против солнца, он кивнул в сторону песчаного вихря. – Что ты видишь, Маппо?

– Плоская голова, длинная шея, черный, весь порос шерстью. Кабы только это, был бы похож на одного из моих дядюшек.

– Но это ведь еще не все.

– Одна нога спереди, две – сзади.

Икарий задумчиво постучал пальцем по горбинке носа:

– Значит, это не один из твоих дядюшек. Может, апторианский демон?

Маппо медленно кивнул:

– До схождения всего несколько месяцев. Думаю, Престол Тени почуял что-то и выслал разведчиков.

– Ну и что скажешь про этого аптори?

Маппо ухмыльнулся так, что показались мощные клыки:

– Далековато демон забрался. Теперь служит Ша’ик.

Он доел кактус, вытер широченные ладони и поднялся. Потянулся, выгнул спину и поморщился. Прошлой ночью под его спальным мешком обнаружилось бессчетное множество скрытых в песке корней, и теперь мышцы по обе стороны хребта в точности повторяли узор этих костяных пальцев несуществующих деревьев. Маппо потер глаза. Глянул на себя и обнаружил изорванную, покрытую коркой грязи одежду. Он вздохнул:

– Говорят, где-то здесь должен быть колодец…

– Возле которого разбила лагерь армия Ша’ик.

Трелль недовольно хмыкнул.

Икарий тоже выпрямился и в который уже раз отметил огромные габариты своего спутника – большого даже по меркам треллей, – широкие, поросшие черным волосом плечи, мускулистые длинные руки. А уж какой он был древний: тысячелетия проносились перед глазами Маппо с резвостью лани.

– Можешь его выследить?

– Если захочешь, смогу.

Икарий скривился:

– Сколько времени мы знакомы, друг мой?

Маппо ответил настороженным взглядом, затем пожал плечами:

– Давно. А что?

– Я умею распознать нежелание в голосе. Тебя тревожит то, что может случиться?

– Любая возможная стычка с демонами меня тревожит, Икарий. Ты же знаешь: этот трелль Маппо труслив как заяц.

– Но я сам не свой от любопытства.

– Понимаю.

Странная парочка вернулась к крошечному лагерю, который разбила между двумя высокими, обтесанными ветром скалами. Друзья не спешили. Икарий присел на плоский камень и продолжил натирать маслом свой длинный лук, чтобы древесина не ссохлась. Покончив с этим, он взялся за палаш: вытащил старинное оружие из украшенных бронзовыми пластинами ножен и стал прохаживаться точилом по иззубренному лезвию.

Маппо толчком опрокинул палатку из шкур, небрежно свернул ее и засунул в свой большой кожаный мешок. За палаткой последовали спальные мешки и нехитрая посуда. Трелль затянул тесемки, повесил мешок на плечо и взглянул на Икария, который уже завернул лук в ткань, забросил его за спину и теперь дожидался друга.

Икарий кивнул, и оба – яггут-полукровка и чистокровный трелль – зашагали по тропинке, ведущей в долину.

На небе ярко светили звезды, их сияния хватало, чтобы покрыть растрескавшуюся поверхность долины налетом серебра. Вместе с дневной жарой пропали и кровные слепни, уступив власть над ночью немногочисленным роям накидочников и похожим на летучих мышей ящерицам-ризанам, которые ими питались.

Икарий и Маппо устроили привал на широком дворе посреди каких-то развалин. Стены из глинобитного кирпича почти рассыпались, остались лишь не доходившие до колена гребни, выложенные геометрически правильными узорами вокруг высохшего колодца. Плиты двора покрывал мелкий, принесенный ветром песок, который, как показалось Маппо, тускло мерцал. Жухлый кустарник цеплялся за трещины перекрученными корнями.

В Пан’потсун-одане и священной пустыне Рараку, которая примыкала к нему с запада, было немало таких памятников давно исчезнувшим цивилизациям. По пути Икарий и Маппо натыкались на высокие телли (холмы с плоскими вершинами, образовавшиеся из многих слоев древних городов), расположенные лигах в пятидесяти друг от друга между холмами и пустыней: явное свидетельство того, что когда-то богатый и процветающий народ жил на земле, которая стала теперь сухой, иссеченной ветрами пустошью. Из священной пустыни пришла и легенда о Дриджне – Апокалипсисе. Маппо поневоле призадумался, насколько бедствие, постигшее жителей этих городов, повлияло на миф о суровой поре разрушений и смерти. За исключением немногих покинутых усадеб вроде той, где путники сейчас расположились на отдых, развалины эти свидетельствовали о войне, грабежах и пожарах.

Маппо поморщился – его мысли двинулись по накатанной колее.

«Прошлое продолжает упорно хранить свои тайны, и сейчас мы ничуть не ближе к их разгадке, чем раньше. Поэтому у меня нет причин не доверять собственным словам».

И, как не раз случалось и прежде, трелль привычно отмахнулся от этих мыслей.

Неподалеку от центра двора возвышалась одинокая колонна из розового мрамора, вся покрытая выбоинами и подточенная с одной стороны ветрами, что неустанно налетали из Рараку на холмы Пан’потсуна. На противоположной стороне ее еще сохранились спиральные ложбинки, вырезанные давно умершим каменщиком.

Как только путники вошли во двор, Икарий тотчас направился к этой шестифутовой колонне и стал придирчиво рассматривать ее. Он хмыкнул, и Маппо понял, что его друг нашел то, что искал.

– И что интересного ты заметил? – спросил трелль, сбрасывая с плеч кожаный мешок.

Икарий вернулся, отряхивая с рук песок:

– У самого основания – россыпь отпечатков, крошечные когтистые ладошки. Искатели вышли на Тропу.

– Крысы? Неужели целый выводок?

– Д’иверс, – пояснил Икарий.

– И кто же это, хотел бы я знать?

– Вероятно, Гриллен.

– Хм, неприятно.

Икарий окинул взором плоскую равнину на западе:

– Придут и другие. Одиночники и д’иверсы. Те, кто уже близок к Восхождению, и те, кто от него далеки, но все равно ищут Тропу.

Маппо вздохнул, глядя на своего старого друга. Призрачный ужас шевельнулся в его душе.

«Д’иверсы и одиночники, два проклятия оборотничества, неизлечимая хворь. Собираются… здесь. Идут сюда».

–Мудро ли это, Икарий? – мягко спросил трелль. – В поисках твоей вечной цели мы сейчас направляемся в самый центр весьма неприятного общества. Если врата откроются, дорогу нам преградит армия кровожадных созданий, объединенных верой в то, что врата ведут к Восхождению.

– Если такой проход существует, – проговорил Икарий, не сводя глаз с горизонта, – возможно, я найду за ним ответы на свои вопросы.

«Эти ответы не принесут тебе облегчения, дружище. Поверь мне. Пожалуйста», – подумал трелль. Но вслух сказал:

–Ты мне так и не объяснил, что собираешься делать, когда их получишь.

Икарий обернулся к другу и едва заметно улыбнулся:

– Мое проклятие, Маппо, заключается в том, что я прожил сотни лет, но мало что знаю о своем прошлом. Где мои воспоминания? Как я могу судить о собственной жизни, не обладая этим знанием?

– Многие сочли бы подобное проклятие великим даром, – возразил Маппо, и по лицу его пробежала тень печали.

– Но только не я. Это схождение для меня – шанс получить ответы. Надеюсь, что меня не вынудят обнажать оружие, но я возьмусь за него, если придется.

Трелль снова вздохнул – и поднялся.

– Боюсь, дружище, что до этого дойдет в самом скором времени. – Он взглянул на юго-запад. – По нашему следу идут шесть пустынных волков.

Икарий развернул свой лук и одним плавным движением натянул тетиву.

– Пустынные волки не нападают на людей.

– Это верно, – согласился Маппо. До восхода луны оставался еще целый час. Он увидел, как Икарий выложил перед собой шесть длинных стрел с каменными наконечниками, а затем прищурился, глядя во тьму. Холодный страх пополз вверх по шее. Волков еще не было видно, однако трелль их чувствовал. – Их шесть, но он один. Д’иверс.

«Лучше бы это оказался одиночник. Превращаться в одного зверя – само по себе неприятно, а уж в нескольких сразу…»

Икарий нахмурился:

– И весьма могущественный, коли сумел принять облик шести волков. Не знаешь, кто бы это мог быть?

– Есть подозрение, – тихо проговорил Маппо.

Оба замолчали и стали ждать.

Полдюжины покрытых рыжеватой шерстью зверей появились из неестественного сумрака в тридцати шагах от них. На расстоянии двадцати шагов волки рассыпались полукругом, не спуская глаз с Икария и Маппо. Пряный запах д’иверса заполнил ночной воздух. Один из поджарых хищников шагнул было вперед, но остановился, когда Икарий поднял лук.

– Не шесть, – пробормотал Икарий, – но один.

– Я его знаю, – заявил Маппо. – Жаль только, что сам он того же сказать о нас не может. Он не уверен, но на всякий случай принял звериный облик. Сегодня ночью кровь в пустыне проливает Рилландарас. Интересно, он охотится за нами или за кем-то другим?

Икарий пожал плечами:

– Кто будет говорить первым, Маппо?

– Я, – ответил трелль и шагнул вперед.

«Тут потребуются хитрость и коварство. Ошибка может стоить жизни».

Он произнес низким и хриплым голосом:

– Как я погляжу, далеконько ты от дому убежал, а? Твой брат Трич думал, что убил тебя. Где там находилась эта пропасть? В Дал-Хоне? Или в Ли-Хене? Ты тогда был д’иверсом шакалов, помнится.

Рилландарас заговорил в сознании каждого из них голосом срывающимся и нетвердым, поскольку он очень давно им не пользовался: «Меня мучает искушение посостязаться в остроумии, прежде чем убить тебя, трелль».

– Не стоит, – легко откликнулся Маппо. – Я странствую в такой компании, что, как и ты, давно не упражнялся в этом, Рилландарас.

Ярко-голубые глаза вожака метнулись к Икарию.

– Я не силен в острословии, – мягко пояснил яггут-полукровка едва слышным голосом, – но я теряю терпение.

«Глупо. Только обаяние может спасти тебя. Скажи мне, лучник, неужто ты вверяешь жизнь хитроумной лжи своего спутника?»

Икарий покачал головой:

– Разумеется, нет. Я разделяю его мнение о себе.

Рилландарас был сбит с толку: «Значит, вы странствуете вместе только ради выгоды. Стали спутниками без взаимного доверия, без уверенности друг в друге. Что же, ставки, должно быть, очень высоки».

– Мне становится скучно, Маппо, – заметил Икарий.

Шесть волков вдруг оцепенели, как один.

«Маппо Рант и Икарий? Ага, теперь мы понимаем, в чем дело. Знайте же, что мы не питаем к вам вражды».

– Благоразумие одержало верх, – заявил Маппо, и его ухмылка на миг стала шире, а затем вовсе исчезла. – Ищи добычу в другом месте, Рилландарас, иначе Икарий может оказать Тричу непрошеную услугу. Ты меня понимаешь? – А про себя добавил: «Иначе он обрушит на мир все то, что я поклялся предотвратить».

«Наши дороги… сходятся там, – сказал в ответ д’иверс, – где пролег след демона Тени…»

– Вовсе даже не Тени, – возразил Маппо. – Этот демон служит Ша’ик. Священная пустыня пробудилась.

«Похоже на то. Вы запрещаете нам охотиться на него?»

Маппо взглянул на Икария, который опустил лук и пожал плечами.

– Если хочешь скрестить клыки с апторианским демоном, это твое дело. Наш интерес он привлек лишь случайно.

«Значит, наши клыки вопьются в горло демону».

– Хочешь сделать Ша’ик своим врагом? – спросил Маппо.

Вожак стаи склонил голову набок: «Это имя мне ничего не говорит».

Оба путника смотрели, как волки отошли восвояси и вновь исчезли в магическом сумраке. Маппо осклабился, затем вздохнул, а Икарий кивнул и произнес вслух то, о чем оба они подумали:

– Ничего, скоро скажет, причем очень многое.

Виканские кавалеристы верещали и дико кричали от восторга, когда сводили своих крепких коней по трапу с имперского грузового корабля. В гавани Хиссара воцарился хаос: всюду толпились буйные кочевники обоих полов, тут и там над заплетенными в косицы черными волосами и остроконечными шлемами поблескивали железные наконечники копий. Расположившись на наблюдательном пункте у парапета припортовой башни, Дукер смотрел на эту жутковатую иноземную армию с большой долей скепсиса и растущей тревогой.

Рядом с имперским историком, сложив на пузе толстые изнеженные руки и распространяя вокруг сильный запах арэнских духов, стоял представитель первого кулака, Маллик Рэл. Он был совершенно не похож на главного советника командира всех малазанских войск в Семиградье. Официально джистальский жрец древнего бога морей, Маэля, должен был поприветствовать от имени первого кулака нового командующего Седьмой армией, однако в действительности это было завуалированным – и хорошо рассчитанным – оскорблением. Впрочем, спохватился Дукер, подобные догадки лучше держать при себе. Маллик Рэл сделал головокружительную карьеру, очень быстро став одним из главных имперских игроков в Семиградье. Чего только не болтали солдаты об этом гладеньком невозмутимом жреце, который приобрел небывалую власть над первым кулаком Пормквалем, но все это говорилось исключительно шепотом, поскольку путь Маллика наверх сопровождался таинственными несчастьями, самым необъяснимым образом постигавшими всякого человека, который мешал ему, и приводившими, как правило, к его гибели.

Политическая трясина, где увязли малазанцы, оккупировавшие Семиградье, была непроглядной и смертельно опасной. Как Дукер подозревал, новый командующий мало что поймет в принятых здесь завуалированных знаках презрения, поскольку недостаточно разбирается в нюансах местного этикета. Этот человек вообще не был по натуре приспособленцем, а потому неизбежно возникал вопрос: как долго Колтейн из клана Ворона продержится на новом посту?

Маллик Рэл сложил пухлые губы и медленно вздохнул.

– Историк, – тихо проговорил он со своим пришепетывающим гедорско-фаларским акцентом. – Я рад твоему присутствию здесь. Равно как и заинтригован. Далеко же от Арэна ты забрался… – Жрец улыбнулся, но не показал своих выкрашенных зеленой краской зубов. – Полагаю, так проявляется осторожность, порожденная отзвуками Великой чистки, что развернулась ныне в столице.

«Слова катятся, будто волны, коварные в своем обманчивом спокойствии. Ну просто истинный жрец морского бога Маэля. Сегодня я уже в четвертый раз общаюсь с Рэлом. Ох, до чего же я не люблю этого типа!»

Дукер откашлялся.

– Императрица уделяет мне мало внимания, джистал…

Тихий смех Маллика прошелестел, словно погремушка на хвосте змеи.

– Ласин уделяет мало внимания историку или истории? Ты обиделся из-за того, что твой совет отвергли или, того хуже, вообще не выслушали? В любом случае беспокоиться не о чем. Отсюда до башен Унты очень далеко.

– Рад это слышать, – пробормотал Дукер, гадая, откуда ушлый жрец все знает. – Я остался в Хиссаре с исследовательской целью, – объяснил он через некоторое время. – Практика ссылки узников на отатараловые рудники на острове не нова, она уходит корнями во времена императора, хотя он обычно приберегал эту судьбу для магов.

– Для магов? Любопытно.

Дукер кивнул:

– Наказание весьма действенное, однако последствия его непредсказуемы. Как известно, отатаралавая руда способна подавлять магию, однако свойства ее еще до конца не изучены. Большинство сосланных сюда чародеев лишились рассудка, но до сих пор неведомо, что стало тому причиной: отатараловая пыль или же невозможность коснуться своего Пути.

– А среди следующей партии узников есть маги?

– Да, есть несколько.

– Тогда ты вскоре получишь ответ на свой вопрос.

– Возможно, – согласился Дукер.

Т-образную пристань захлестнула волна воинственных виканцев, перепуганных портовых рабочих и недовольно храпящих боевых коней. В самом начале пристани, возле полукруглой мощеной площади, словно пробка в горлышке огромной бутылки, застыл кордон хиссарской стражи. Стражники – все родом из Семиградья, – подняв круглые щиты и обнажив тальвары[1], грозили широкими изогнутыми клинками виканцам, которые нисколько их не боялись, а, напротив, лишь всячески подначивали.

К парапету подошли двое. Дукер кивнул в знак приветствия. Маллик Рэл не удосужился заметить ни бывалого вояку-капитана, ни последнего выжившего кадрового мага Седьмой армии. Оба явно были слишком мелкими сошками, чтобы представлять интерес для бывшего жреца.

– Знаете, Кальп, – сказал Дукер приземистому седовласому чародею, – а вы, похоже, очень вовремя.

Узкое, обожженное солнцем лицо Кальпа скривилось в невеселой ухмылке.

– Я сюда сбежал, чтобы мясо на костях удержать, Дукер. Не желаю становиться мягким ковриком, с которого Колтейн шагнет прямо на свой пост. Это ведь все его люди, в конце концов. А он палец о палец не ударил, чтобы предотвратить грядущую драку. Это не делает ему чести.

Капитан согласно заворчал.

– Этот Колтейн – ну прямо кость в горле! – буркнул он. – Да, между прочим, половина местных офицеров впервые пролила кровь, сражаясь с этим ублюдком, а теперь он, видите ли, явился, чтобы принять командование. Худовы костяшки! – Капитан сплюнул. – Никто и слезинки не уронит, если хиссарская стража прирежет Колтейна и всех его виканских дикарей прямо на причале. Седьмой армии они не нужны.

– Угроза восстания вполне реальна, – полуприкрыв глаза, сказал Маллик Рэл. Обращался бывший жрец исключительно к Дукеру. Семиградье – настоящее гадючье гнездо. И Колтейн – довольно странный выбор…

– Ну, не такой уж и странный, – заметил историк, пожимая плечами.

Он снова сосредоточил внимание на том, что происходило внизу. Виканцы на причале принялись расхаживать туда-сюда перед закованным в броню семиградским кордоном. До начала полномасштабной битвы оставались считаные секунды: сейчас «бутылочное горлышко» станет полем смерти. Историк почувствовал холодок в животе, когда увидел, что многие виканцы уже натягивают тетиву на роговые луки. По улице, справа от главной колоннады, подошла еще одна рота стражников с пиками.

– Можете объяснить, что вы имели в виду? – попросил Кальп.

Дукер обернулся и с удивлением обнаружил, что все трое внимательно смотрят на него. Историк припомнил свое последнее замечание и снова пожал плечами:

– Колтейн в свое время объединил виканские племена для восстания против Малазанской империи. Покойному Келланведу нелегко было совладать с ними – это некоторые из вас знают по личному опыту. Но старый император остался верен своим привычкам и сумел, как всегда, превратить врага в союзника…

– Но как ему это удавалось? – заинтересовался Кальп.

– Никто не знает. – Дукер улыбнулся. – Келланвед редко объяснял причины своих успехов. Как бы там ни было, поскольку императрица Ласин не слишком-то жаловала любимых полководцев своего предшественника, Колтейн до сих пор гнил где-то в глухомани в Квон-Тали. Теперь положение изменилось. Адъюнктесса Лорн убита в Даруджистане, верховный кулак Дуджек Однорукий и его армия подняли мятеж и фактически провалили всю кампанию на Генабакисе, а здесь, в Семиградье, приближается год Дриджны, когда, согласно пророчествам, восстание неминуемо. Ласин нужны умелые военачальники, пока ситуация не вышла из-под контроля. Новая адъюнктесса – Тавора – еще не прошла проверку. Поэтому…

– …Императрица вспомнила про Колтейна. – Капитан кивнул и нахмурился пуще прежнего. – И отправила его сюда командовать Седьмой армией, чтобы задушить восстание…

– В конце концов, – сухо заметил Дукер, – кто лучше сумеет подавить мятеж, чем полководец, который прежде и сам был мятежником?

– Коль вспыхнет бунт, шансы его невелики, – проговорил Маллик Рэл, не сводя глаз с происходящего на причале.

Дукер увидел, как блеснули тальвары, заметил, что виканцы отступили и обнажили свои длинные ножи. Кажется, дикари нашли себе предводителя – высокого грозного воина с фетишами, вплетенными в длинные косы: он теперь ревел, подбадривая других и потрясая оружием над головой.

– Худова плешь! – выругался историк. – Ну и где же этот проклятый Колтейн?

Капитан хохотнул:

– Да вон тот, высокий, который размахивает длинным ножом.

Глаза Дукера округлились.

«Этот сумасшедший – Колтейн? Новый кулак Седьмой армии?»

– Ни капельки не изменился, как я погляжу, – продолжил капитан. – Если хочешь сохранить голову на плечах среди всех этих виканских кланов, нужно быть более злобным, чем все остальные, вместе взятые. За что, думаете, старый император так любил его?

– Храни нас Беру! – с ужасом прошептал Дукер.

Вздох спустя пронзительный вопль Колтейна заставил всех виканцев замолчать. Клинки скользнули обратно в ножны, луки опустились, а стрелы вернулись в колчаны. Даже норовистые, злобные кони замерли, подняв головы и навострив уши. Вокруг Колтейна, который повернулся спиной к стражникам, образовалось пустое пространство. Высокий воин взмахнул рукой, и четверо на башне увидели, как в полной тишине всех лошадей аккуратно оседлали. Меньше чем через минуту виканцы уже были верхом и выстроили коней в плотный строй, который мог бы соперничать с парадным каре элитной малазанской кавалерии.

– Вот это, – сказал Дукер, – было проделано великолепно.

Маллик Рэл тихонько вздохнул:

– Дикарское поведение, звериное чутье, высокомерное презрение к опасности. Похоже, послание сие было адресовано не только стражникам, но и всем нам тоже.

– Если хотите знать мое мнение, то Колтейн – хитрый змей, – заметил капитан. – И коли верховное командование в Арэне считает, что его легко будет обвести вокруг пальца, их ждет неприятный сюрприз.

– Благодарю великодушно за предупреждение, – хмыкнул Рэл.

Капитан испуганно скривился. Ну надо же было такое ляпнуть! Он явно упустил из виду, что бывший жрец имеет самое непосредственное отношение к верховному командованию.

Кальп откашлялся:

– Колтейн выстроил виканцев для марша. Думаю, дорога до казарм окажется, как это ни странно, вполне мирной.

– Признаюсь, – с сухой иронией заметил Дукер, – я с нетерпением жду встречи с новым кулаком Седьмой армии.

Не сводя с пирса глаз под тяжелыми веками, Рэл кивнул:

– И я тоже.

Оставив позади острова Скара, рыбацкий баркас двинулся на юг и вышел в море Кансу. Его треугольный парус надулся и поскрипывал. Если ветер продержится, можно будет добраться до эрлитанского побережья часа за четыре. Скрипач нахмурился сильнее.

«Эрлитанское побережье, Семиградье. Терпеть не могу этот треклятый континент. И в первый-то раз я его возненавидел, а теперь уж и подавно».

Он перегнулся через планширь и сплюнул в теплые зеленые волны.

– Ну что, полегчало тебе? – спросил с носа Крокус, и на его юном загорелом лице отразилась искренняя забота.

Ох, до чего же старому саперу захотелось съездить прямо по этой роже! Однако он лишь невнятно заворчал и снова привалился к борту.

От руля донесся громкий смех Калама:

– Скрипач у нас с морем не в ладах, парень. Только глянь на него: зеленее, чем твоя летучая мартышка!

Кто-то сочувственно засопел рядом со щекой Скрипача. Он приоткрыл покрасневший глаз и увидел маленькое сморщенное личико.

– Проваливай, Моби, – прохрипел сжигатель мостов.

Фамильяр, который прежде служил дяде Крокуса, покойному историку Маммоту, теперь, кажется, прибился к саперу, как это частенько делали бездомные собаки и кошки. Калам, правда, утверждал, что его друг и сам прикипел душой к осиротевшему животному.

– Ох уж этот Калам! – прошептал Скрипач. – Все бы ему врать… А ведь это по его милости они целую неделю проторчали в Руту-Джелбе, в надежде, что в гавань зайдет какой-нибудь торговец из Скрея.

«„Поплывем с удобствами, а, Скрипач?“ – так говорил Калам. Ха, как будто бы это важно, они ведь вполне могли и без всяких удобств пересечь растреклятый океан. Подумать только, целую неделю провели в Руту-Джелбе, этой выгребной яме, где, куда ни глянь, одни ящерицы ползают вдоль кирпичных стен. Ну и чем в результате дело закончилось? Пришлось заплатить восемь джакат за этот пополам распиленный пивной бочонок, где дырка пробкой заткнута».

Равномерное покачивание на волнах на несколько часов усыпило Скрипача. А теперь его память вновь обратилась к невыносимо длинному путешествию, которое привело их сюда, и к невыносимо долгому странствию, что ждало их впереди.

«Никогда мы не ищем легких путей, верно? – Сапер не возражал бы, если бы вообще все моря высохли. – Недаром человеку ноги даны, а не плавники. Поскорее бы уж оказаться на суше. Хотя даже там нас не ждет ничего хорошего: нужно ведь еще пройти через полную мух пустошь, где люди улыбаются, только чтобы объявить, что сейчас тебя прирежут».

А день тянулся дальше, и все вокруг покачивалось в зеленоватом мареве.

Скрипач подумал о товарищах, которые остались в Генабакисе, и пожалел, что не смог отправиться вместе с ними на войну с Паннионским Провидцем.

«Вообще-то, они сражаются с религиозным фанатиком, – напомнил он себе. – А такие войны – штука скверная. Фанатики никогда не руководствуются здравым смыслом».

И все равно сжигатель мостов чувствовал себя обездоленным, расставшись со своим взводом, ведь долгие годы он не знал иной жизни.

«Один Калам остался из старой компании, но он уроженец Семиградья. И кстати, тоже улыбается перед тем, как убить. А ведь Калам до сих пор так толком и не объяснил мне, что именно они с Быстрым Беном задумали».

Тут чья-то мягкая рука коснулась его плеча, и Скрипач по голосу понял, что это Апсалар.

– Смотрите, опять летучие рыбы! – воскликнула девушка. – Сотни рыб!

– Видать, кто-то гонит их из самых глубин, – проговорил Калам.

Скрипач со стоном оттолкнулся от борта и сел прямо. Моби тут же, воспользовавшись моментом, свернулся у него на коленях и закрыл свои желтые глаза. Сапер ухватился за планширь и вместе с тремя спутниками уставился на косяк летучих рыб, который показался в сотне ярдов по правому борту. Молочно-белые рыбины длиной в руку взлетали в воздух, опускались обратно на волны, футов тридцать плыли вдоль поверхности, а затем снова уходили на глубину. В море Кансу летучие рыбы были хищниками вроде акул: один их косяк за считаные минуты мог разорвать в клочья кита. Благодаря способности летать они падали на спину киту, когда тот поднимался на поверхность, чтобы глотнуть воздуха.

– Да кто же, во имя Маэля, охотится на них самих?

Калам нахмурился:

– Да никто тут, в Кансу, на них не охотится. В Ловцовой бездне водятся, конечно, дхэнраби…

– Дхэнраби! Ох, вот это ты меня утешил, Калам! Просто слов нет!

– Это какой-то морской змей? – спросил Крокус.

– Представь себе многоножку длиной в восемьдесят шагов, – ответил Скрипач, – которая запросто обхватывает китов и корабли, крепко их сжимает и идет ко дну, словно камень, – вместе с добычей.

– Дхэнраби очень мало, – сказал Калам, – и никогда прежде они не были замечены на мелководье.

– До сегодняшнего дня, – возразил Крокус; в голосе его звенела тревога.

И тут, бешено мотая головой и выхватывая добычу широкой, острой как бритва пастью, среди летучих рыб и впрямь вынырнул дхэнраби. Голова его была огромной – не меньше десяти саженей в ширину, а темно-зеленую чешую чудовища покрывал слой ракушек. Удивительное создание на самом деле напоминало гигантскую многоножку.

– Говоришь, восемьдесят шагов в длину? – прошипел Скрипач. – Только если его пополам распилить!

Калам поднялся у руля:

– Берись за парус, Крокус. Сейчас будем удирать. На запад.

Скрипач спихнул взвизгнувшего Моби с коленей, раскрыл заплечный мешок и стал торопливо распаковывать арбалет.

– Если этот монстр решит, что мы вкусные, Калам…

– Знаю, – прорычал убийца.

Быстро собирая крупные железные части своего оружия, Скрипач поднял глаза и встретил перепуганный взгляд Апсалар. Ее лицо побелело от испуга. Сапер подмигнул ей:

– Есть у меня один сюрприз, если этот монстр захочет нами пообедать.

Девушка кивнула:

– Я помню…

И тут дхэнраби их увидел. Отвернувшись от косяка летучих рыб, он, извиваясь, заскользил по волнам к баркасу.

– А ведь это не обычная тварь, – пробормотал Калам. – Чуешь то же, что и я, Скрипач?

«Пряный, горьковатый запах».

–Худов дух! Да это же одиночник!

– Кто? – переспросил Крокус. – Какой еще одиночник?

– Оборотень, – пояснил Калам.

В голове Скрипача вдруг зазвучал скрежещущий голос – и по выражениям лиц своих спутников сапер понял, что они тоже его услышали: «Смертные, не повезло вам увидеть меня в пути. – Скрипач фыркнул. Судя по голосу, никакого сожаления чудовище не испытывало. А мерзкая тварь продолжала: – Поэтому вам придется умереть, хотя я и не стану осквернять вашу плоть и пожирать ее».

– Очень мило с твоей стороны, – пробормотал сжигатель мостов, укладывая толстую стрелу на ложе арбалета. Железный наконечник на ней заменял глиняный шар размером с грейпфрут.

«Еще одна рыбацкая лодка таинственным образом пропала без следа, – иронично проговорил дхэнраби. – Увы и ах».

Скрипач подобрался к корме и присел рядом с Каламом. Убийца выпрямился и обратился к дхэнраби, одной рукой удерживая руль:

– Одиночник! Плыви своей дорогой – нам нет дела до твоего странствия!

«Я убью вас без излишней жестокости».

Огромная тварь рванулась к корме баркаса, рассекая воду, как корабль с острым килем. Пасть его широко распахнулась.

– Ну смотри, тебя предупреждали, – буркнул Скрипач, поднял арбалет, прицелился и выстрелил.

Стрела влетела в раскрытую пасть чудовища. Дхэнраби молниеносно сомкнул челюсти, его тонкие зазубренные клыки легко разрезали древко и разбили глиняный шар, так что в воздух посыпался скрытый в нем порошок. Последовал громогласный взрыв, который разнес голову монстра на куски.

В воду со всех сторон полетели обломки черепа и куски серой плоти. Зажигательная смесь и дальше жгла все, к чему прикасалась, так что вверх с шипением устремились облака пара. Безголовое тело продолжало по инерции двигаться вперед; оно оказалось в четырех саженях от баркаса и лишь потом, погрузившись в воду, исчезло из виду – а последнее эхо взрыва по-прежнему звучало над волнами. Над морем поднимались небольшие клубы дыма.

– Не тех рыбаков ты выбрал, приятель, – хмыкнул Скрипач, опуская оружие.

Калам снова сел у руля и повел баркас на юг. В воздухе повисла странная тишина. Сапер разобрал арбалет и заново упаковал его в промасленную ткань. Как только Скрипач уселся обратно на свое место, Моби снова забрался к нему на колени. Вздохнув, он почесал обезьянку за ухом.

– Ну что скажешь, Калам? И как это понимать?

– Сам не знаю, – признался убийца. – Что привело одиночника в море Кансу? Почему он хотел, чтобы его передвижение осталось в тайне?

– Если бы тут был Быстрый Бен…

– Да вот только его здесь нет, Скрипач. Придется нам записать это происшествие в загадки и надеяться, что с другими оборотнями мы не столкнемся.

– Думаешь, это связано с?..

Калам скривился:

– Нет, вряд ли.

– С чем связано? – не выдержал Крокус. – О чем вы оба говорите?

– Так, просто гадаем, – ответил Скрипач. – Одиночник плыл на юг. Как и мы.

– И?

Скрипач пожал плечами:

– И… все. Больше ничего. – Он снова сплюнул за борт и опустился на палубу. – Я с перепугу даже про морскую болезнь позабыл. А теперь вот опять вспомнил, будь она неладна.

Все замолчали, но угрюмое выражение лица Крокуса подсказывало саперу, что юноша очень скоро примется допрашивать их снова.

Продолжал дуть сильный, ровный ветер, который быстро гнал баркас на юг. Не прошло и трех часов, как Апсалар крикнула, что видит впереди землю, а еще через сорок минут Калам повернул судно и повел его вдоль побережья Эрлитана, в полулиге от кромки прибоя. Они плыли на запад, вдоль поросшей кедрами гряды, а день медленно клонился к вечеру.

– Кажется, я вижу всадников, – объявила Апсалар.

Скрипач поднял голову и вместе с остальными посмотрел на вереницу всадников, которые скакали вдоль берега по гряде.

– Я насчитал шестерых, – сказал Калам. – И у второго конника…

– …Имперская хоругвь, – закончил Скрипач и поморщился от неприятного привкуса во рту. – Курьер и эскорт уланов…

– Скачут в Эрлитан, – добавил Калам.

Скрипач обернулся и посмотрел в глаза капралу: «У нас, похоже, неприятности?»

«Вполне возможно».

Ни один из них не произнес вслух ни слова, но они прекрасно поняли друг друга – слишком много лет сражались бок о бок.

– Что-то не так? – насторожился Крокус.

«А мальчишка-то соображает».

– Сложно сказать, – пробормотал Скрипач. – Да, они нас заметили, но что́ они видели? Четверых рыбаков на баркасе: семья из Скрея направляется в порт, чтобы погулять по большому городу.

– На юге есть деревенька, сразу за рощей, – сказал Калам. – Не пропусти устье речушки, Крокус, и пляж без плавника: дома там с подветренной стороны гряды. Хорошая у меня память, а, Скрипач?

– Неплохая, но поскольку ты местный, то удивляться не приходится. И сколько оттуда до города?

– Десять часов пешком.

– Так близко?

– Ага.

Скрипач замолчал. Имперский курьер и его охрана спустились с гряды и, повернув на юг, к Эрлитану, скрылись из виду. Согласно плану, путешественники должны были приплыть прямо в древнюю людную гавань священного города так, чтобы никто не обратил на них внимания. Скорее всего, курьер вез послание, которое вовсе их не касалось, – они ничем не выдали себя с тех пор, как добрались до имперского порта Каракаранг из Генабакиса. Они приплыли туда на торговом судне синих морантов, а в качестве оплаты за проезд работали на корабле наравне с матросами. Дорога по суше из Каракаранга в Руту-Джелбу шла через Талгайские горы: это был излюбленный маршрут таннойских паломников, так что затеряться среди множества народа труда не составило. Да и затем, всю неделю в Руту-Джелбе, они вели себя тише воды ниже травы. Только Калам выходил каждую ночь на прогулку в портовый квартал, чтобы найти корабль, который перевезет их через Отатараловое море на материк.

В самом худшем случае кто-нибудь из чиновников получил донесение о том, что два вероятных дезертира в компании генабакийца и какой-то девчонки прибыли на земли империи, – вряд ли такая весть способна всколыхнуть малазанское осиное гнездо аж до самого Эрлитана. Так что Калам, скорее всего, просто проявляет свою обычную подозрительность.

– Вижу устье речки, – объявил Крокус, указывая на берег.

Скрипач покосился на Калама, и между ними вновь произошел безмолвный разговор: «Враждебные земли. Ну что, дружище, придется нам затаиться?»

«Будем скакать тихо, словно кузнечики, Скрипач».

«Ох, Худов дух!»

Сапер снова посмотрел на берег, побледнел и прошептал:

– Ненавижу Семиградье. – У него на коленях заворочался и зевнул Моби, распахнув пасть, полную тонких и острых как иглы зубов. – Ты спи сколько хочешь, малыш, – сказал Скрипач и поежился.

Калам повернул руль. Крокус занялся парусом: за два месяца пути через Ловцову бездну юноша набрался опыта, так что баркас легко шел по ветру, а истрепанный парус едва приподнимал переднюю шкаторину[2]. Апсалар поерзала на скамье, потянулась и одарила Скрипача улыбкой. Сапер нахмурился и отвел глаза.

«Тряхани меня Огнь, надо следить за собой: нечего рот разевать всякий раз, как девчонка мне улыбается. Апсалар ведь когда-то была совсем другой. Безжалостной убийцей, клинком бога. Такое вытворяла, что и вспомнить страшно… К тому же она ведь сейчас вместе с Крокусом, так? Вот мальчишке счастье привалило, а на мою долю остались лишь траченные оспой каракарангские шлюхи… – Сапер встряхнулся и заключил: – Эх, Скрипач, слишком долго ты пробыл в море, это явно не пошло тебе на пользу!»

– Никаких лодок я не вижу, – заметил Крокус.

– Они в верховье реки, – промямлил сжигатель мостов и поскреб в бороде ногтями, пытаясь выгнать оттуда вошь. Вскоре он поймал ее, раздавил и бросил за борт.

«Десять часов пешком, а потом – Эрлитан, и баня, и бритье, и молодая кансуанка с гребнем, да еще целая ночь в придачу».

Крокус толкнул его в бок:

– Что, Скрипач, воспоминания оживают?

– И представить себе не можешь, сколько тут всего случилось.

– Ты же был здесь во время завоевания, да? Когда Калам еще сражался в другом лагере – за святых фалах’дов Семиградья, – но на стороне императора выступили т’лан имассы и…

– Хватит! – Скрипач отмахнулся. – Мне это напоминать не надо, и Каламу тоже. Все войны – дерьмо, но эта оказалась похуже прочих.

– А правда, что ты был в отряде, который гнался за Быстрым Беном по священной пустыне Рараку, а Калам служил вам проводником, только они с Беном задумали вас предать, но Скворец это уже понял и…

Скрипач гневно воззрился на Калама:

– Одна ночь в Руту-Джелбе за кувшином фаларского рома – и этот малец знает больше, чем любой имперский историк! – Сапер снова обернулся к Крокусу. – Слушай, сынок, лучше тебе побыстрее забыть все, что этот пьяница наговорил тебе той ночью. Прошлое и так уже сидит у нас на хвосте – не надо ему помогать.

Крокус провел рукой по своим длинным черным волосам.

– Ладно, – тихо сказал он, – но если в Семиградье так опасно, то почему мы не отправились прямо в Квон-Тали, где прежде жила Апсалар, чтобы найти ее отца? Зачем мы так старательно прячемся, да еще и на другом континенте?

– Все не так просто, – проворчал Калам.

– Да в чем дело-то, можете объяснить? Я думал, что мы отправились в путь ради Апсалар. – Крокус взял руку девушки и нежно сжал ее в ладонях, наградив при этом Калама и Скрипача суровым взглядом. – Вы оба сказали, что считаете своим долгом ей помочь. Дескать, то, что произошло с нею, было несправедливо, и вы хотите все исправить. Но теперь я начинаю думать, что это только одна из причин. На самом деле вы двое что-то задумали. Решили сопровождать Апсалар домой? Ха, да это только повод, чтобы вернуться в эту свою Малазанскую империю, хоть вас там официально объявили вне закона. И что бы такое ни было у вас на уме, вам обязательно нужно было попасть сюда, в Семиградье. И в результате нам сейчас приходится прятаться, всего пугаться, шарахаться от каждой тени, будто за нами гонится вся малазанская рать. – Он замолчал, глубоко вздохнул и продолжил: – Вот что, мы с Апсалар имеем право знать правду, потому что вы подвергаете нас обоих опасности, а мы даже не в курсе, какой именно и зачем, да и вообще ничего не понимаем. Так что начинайте рассказывать. Сейчас же.

Скрипач откинулся на планширь. Взглянул на Калама и вопросительно приподнял брови:

– Ну что, капрал? Ты не против просветить парнишку?

– Озвучивай список по пунктам, Скрипач, – приказал Калам.

Тот кивнул:

– Значит, так. Императрица хочет заполучить Даруджистан. – Сапер посмотрел в глаза Крокусу. – С этим, надеюсь, ты спорить не будешь? Это ясно?

Парнишка заколебался, затем кивнул. Сжигатель мостов продолжил:

– Ну а если Ласин чего-то хочет, то она обычно это получает – рано или поздно. Тому, как известно, есть прецеденты. И она уже один раз попыталась захватить твой родной город, верно, Крокус? При этом потеряла адъюнктессу Лорн, двух имперских демонов и верность верховного кулака Дуджека Однорукого, не говоря уже о сжигателях мостов. Этого любому хватит, чтобы хорошенько призадуматься.

– Ну да. Но какое это имеет отношение к…

– Не перебивай. Капрал приказал озвучить список по пунктам, что я и делаю. Ты пока ничего не упустил? Хорошо. На этот раз Даруджистан ускользнул от Ласин, но впредь она станет действовать наверняка. Если, конечно, вообще будет следующий раз.

– Ну-у, – мрачно протянул Крокус, – а почему бы ему и не быть? Ты же сам сказал: императрица всегда получает то, чего хочет.

– А ты ведь любишь свой город, Крокус?

– Конечно люблю!

– Значит, ты сделаешь все, чтобы не позволить малазанцам его покорить?

– Ну да, но…

– Капрал. – Скрипач обернулся к Каламу. – Говори дальше ты.

Крепкий чернокожий солдат посмотрел на волны, вздохнул, а затем кивнул и обернулся к Крокусу:

– В общем, так, парень. Время пришло. Я иду за ней.

Даруджиец, кажется, ничего не понял, но Скрипач увидел, как глаза Апсалар расширились, а кровь отлила от лица. Вдруг девушка криво ухмыльнулась – и Скрипач похолодел, увидев это знакомое по прежним временам пугающее выражение ее лица.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал Крокус. – За кем ты идешь? За императрицей? В каком смысле?

– Он имеет в виду, – объяснила Апсалар, с той, прежней улыбкой, которая принадлежала ей давно, когда девушка была…другим существом, –что собирается найти Ласин и убить ее.

– Что?! – Крокус подскочил и чуть не вывалился за борт. – Ты? Ты и измученный морской болезнью сапер с поломанной скрипкой за спиной решили убрать императрицу? И ты думаешь, что мы поможем тебе в этом безумном, самоубийственном…

– Я вспомнила, – вдруг проговорила Апсалар и прищурилась, глядя на Калама.

Крокус обернулся к ней:

– Что ты вспомнила?

– Насчет Калама. Он был клинком одного из фалах’дов, а когти поручили ему командовать пятерней. Калам – профессиональный убийца, Крокус. А Быстрый Бен…

– В трех тысячах лиг отсюда! – закричал Крокус. – Он же взводный маг, Худовы пятки! Всего-навсего убогий, жалкий взводный чародей!

– Не совсем так, – заметил Скрипач. – И то, что он сейчас далеко, ничего не значит, сынок. Быстрый Бен – наша карта в рукаве.

– Чего-чего? – изумился Крокус.

– У хорошего игрока всегда найдется в запасе подходящая карта, если ты понимаешь, о чем я. А что до «рукава», так это магический Путь Быстрого Бена, по которому он может явиться к Каламу за пару ударов сердца, где бы тот ни находился. Вот так-то, приятель: Калам хочет попытаться расправиться с императрицей, но тут потребуется толковый план, тщательная подготовка. И начинается все здесь, в Семиградье. Хочешь, чтобы Даруджистан навеки остался свободным? Тогда Ласин должна умереть.

Крокус медленно сел.

– Но разве императрица сейчас не в Квон-Тали? Почему вы выбрали Семиградье?

– Да потому, парень, – пояснил Калам, направляя баркас в устье речушки, – что в Семиградье вскоре станет жарко.

– В каком смысле?

Убийца осклабился:

– Здесь вот-вот вспыхнет мятеж.

Скрипач обернулся и оглядел зловонные заросли по берегам речки. «И вот эта часть плана, – сказал он себе, чувствуя холод в животе, – нравится мне меньше всего. Мало радости гоняться за очередной безумной идеей Быстрого Бена по земле, которая буквально пылает у тебя под ногами».

Через минуту баркас прошел поворот, и показалась деревушка – несколько мазанок стояли полукругом у песчаной отмели, на которой виднелись рыбацкие ялики. Калам приналег на руль, и нос баркаса повернулся к берегу. Когда киль коснулся дна, Скрипач перевалился через планширь и ступил на твердую землю, а проснувшийся Моби всеми четырьмя лапками вцепился в его тунику на груди. Не обращая внимания на повизгивавшую обезьянку, Скрипач медленно распрямился.

– Ну вот, – вздохнул он, когда первая из деревенских дворняжек подняла лай, сообщая всем об их прибытии, – началось.

Глава вторая

До сих пор многие почему-то с легкостью упускают из вида то важнейшее обстоятельство, что верховное командование в Арэне было поражено предательством, раздорами, соперничеством и интригами… Предполагать, что оно (верховное командование) пребывало в неведении относительно того, какие настроения царят на окраинах, в лучшем случае наивно, а в худшем – цинично…

Кулларан. Восстание Ша’ик

Дождь размывал охряно-красный отпечаток ладони на стене, и багровые ручейки стекали между обожженными кирпичами вниз. Сгорбившись под не по сезону обильным ливнем, Дукер смотрел, как отпечаток медленно исчезает, и жалел, что погода нынче не выдалась сухой и что он не нашел этого знака, прежде чем дождь уничтожил его: ведь тогда, возможно, историк сумел бы что-нибудь узнать о ладони, которая оставила метку здесь, на внешней стене старого дворца фалах’да в самом сердце Хиссара.

В многочисленных культурах Семиградья хватало символов: то был тайный пиктографический язык невразумительных знаков, которые имели огромное значение для местных. Благодаря этим символам происходил сложный диалог, не понятный ни одному из малазанцев. Далеко не сразу, лишь спустя долгие месяцы жизни здесь, Дукер начал осознавать опасность такого невежества. С приближением года Дриджны подобные символы стали встречаться повсюду в изобилии, буквально все стены в городах вдруг стали свитками, исписанными тайным кодом. Ветер, солнце и дождь надежно очищали свитки, чтобы освободить место для следующих посланий.

«А семиградцам, похоже, сейчас надо многое сказать друг другу».

Дукер встряхнулся, пытаясь расслабить напряженные плечи и шею. Любые предупреждения, которые он посылал верховному командованию, судя по всему, оставались неуслышанными. В этих символах была определенная система, но Дукер, видимо, оказался единственным малазанцем, который желал расшифровать этот код или, по меньшей мере, осознавал опасность невежества в подобных вопросах.

Историк поглубже надвинул капюшон, пытаясь прикрыть лицо от дождя, и почувствовал, как струйки воды потекли по предплечьям, когда широкие рукава балахона-телабы на миг открылись под ливнем. Отпечаток ладони уже смыло начисто. Дукер зашагал дальше.

Потоки воды лились с вымощенных булыжниками террас под стенами дворца и устремлялись в канавы, пересекавшие каждую улицу и каждый переулок. Напротив мощной дворцовой стены навесы над крошечными лавочками опасно накренились. Из холодных теней в щелях, что именовались здесь прилавками и витринами, Дукера провожали взглядами мрачные торговцы.

Если не считать жалких осликов и редких вьючных лошадей, улицы были практически пусты. Несмотря на прохладные ветра, которые изредка дули с Сахульского моря, Хиссар был городом, рожденным засушливым жаром пустыни. Хотя Малазанская империя, завоевав эти территории, и сделала его главным портом Семиградья, город и его обитатели жили словно бы повернувшись к морю спиной.

Дукер оставил позади узкие улочки и старые дома, приютившиеся под стенами дворца, и вышел к Колоннаде Дриджны – улице, которая копьем пронзала сердце Хиссара. Ветви гульдиндх, обрамлявших проезжую часть, безостановочно дрожали оттого, что дождь поглаживал их охряную листву. По обеим сторонам тянулись приусадебные сады – в большинстве своем не огороженные, открытые для глаз прохожих. Ливень сбил цветы с кустов и карликовых деревьев, заполнив тротуары белыми, алыми и розовыми лепестками.

Историк пригнулся под очередным порывом ветра, почувствовав на губах привкус соли – напоминание о том, что в тысяче шагов справа бушует море. Там, где улица, названная в честь Дриджны, резко сужалась, проезжая часть превратилась в месиво из расколотой брусчатки и глиняных черепков, а гордый орешник уступил место чахлому пустынному кустарнику. Эта перемена застала Дукера врасплох, и он оказался по щиколотку в грязной воде, прежде чем понял, что вышел на окраину города. Щурясь от потоков дождя, историк огляделся.

Слева, едва заметная за струями воды, тянулась стена Имперского гарнизона. Из-за ее высокого гребня к небу пробивался дым. Справа, намного ближе, располагалось хаотическое скопление кожаных шатров, коней, верблюдов и повозок – лагерь торговцев, которые недавно прибыли из Сиалк-одана.

Поплотнее запахнув полы телабы, Дукер повернул направо. Ливень был достаточно сильным, чтобы скрыть звук его шагов от собак, когда он вошел в узкий грязный проход между шатрами. На перепутье историк задержался. Напротив стоял большой, поблескивавший янтарным цветом шатер, стенки которого украшала россыпь нарисованных краской символов. Из-под полога струйкой сочился дым. Дукер двинулся через перекресток и задержался лишь на миг, прежде чем откинуть полог и войти.

Рев голосов, пронизывающий волны горячего, влажного от пара воздуха, обрушился на Дукера, когда он остановился, чтобы стряхнуть с балахона воду. Со всех сторон кричали, ругались, смеялись; запахи дурханга, благовоний, жареного мяса, кислого вина и сладкого эля окутали историка, пока тот оглядывался по сторонам. Слева весело звенели, падая в горшок между несколькими игроками, монетки; прямо перед ним через толпу ловко пробирался тапу, сжимая в каждой руке по вертелу с жареным мясом и фруктами. Дукер вскинул руку, чтобы привлечь внимание разносчика.

– Самая лучшая козлятина, клянусь! – подходя поближе, воскликнул тапу на дебральском диалекте, распространенном среди жителей побережья. – Козлятина, а не какая-нибудь там собачатина, досий! Понюхай сам, какой аромат! И всего-то прошу «обрезник» за такую вкуснятину! Разве столько с тебя возьмут в Досин-Пали?

Дукер родился на равнинах Дал-Хона, и его темная кожа была того же оттенка, что и у местных дебральцев; он носил морскую телабу торговца из островного города Досин-Пали и говорил на тамошнем наречии без малейшего акцента. Поэтому не было ничего удивительного в том, что его постоянно принимали за досия.

Услышав, как тапу расхваливает свой товар, Дукер ухмыльнулся:

– Там даже собачатина стоит дороже, тапухарал. – Он вытащил две местные монеты с изображением полумесяца – примерно равных одному «обрезнику», как здесь называли имперскую серебряную джакату. – Но если ты воображаешь, что мезланы легко расстаются с серебром у нас на острове, ты глупец или того хуже!

Мезланами в Семиградье презрительно именовали малазанцев.

Тапу забеспокоился, поспешно скинул с вертела кусок сочного мяса и два янтарных плода, а затем завернул все в листья.

– Берегись мезланских шпионов, досий, – пробормотал он. – Слова можно исказить.

– Слова – единственное их оружие, – презрительно бросил Дукер, принимая еду. – А правду говорят, что теперь мезланской армией командует какой-то покрытый шрамами варвар?

– Человек с лицом демона, досий! – Тапу покачал головой. – Даже сами мезланы его боятся. – Спрятав деньги, он двинулся дальше, воздев над головой вертелы. – Козлятина! Самая лучшая козлятина, клянусь!

Дукер оперся спиной о распорку шатра и, глядя на толпу, начал есть – жадно и неаккуратно, как тут было принято. «Всякая твоя трапеза может оказаться последней», – гласила житейская философия Семиградья. Когда жир потек по подбородку, историк бросил на грязный пол листья и коснулся испачканными пальцами лба в ритуальном (а ныне запрещенном) жесте благодарности фалах’ду, чьи кости теперь гнили в иле на дне Хиссарской бухты. Взгляд Дукера остановился на кружке стариков, сидевших за игроками, и он направился туда, вытирая руки о штаны.

Собрание оказалось подобием Колеса Веков, где два провидца сидели друг напротив друга и разговаривали на символическом языке прорицаний и сложных жестов. Протолкавшись через кольцо зевак, Дукер увидел в круге старого шамана, чье лицо, украшенное маленькими серебряными шипами и кожаными полосками, выдавало в нем выходца из материкового племени семаков, а напротив него – мальчика лет пятнадцати. На месте глаз у несчастного краснели сморщенные, едва залеченные рубцы. Болезненно худые руки и ноги, а также вздувшийся живот указывали на крайнюю степень истощения. Дукер догадался, что семья мальчика погибла во время малазанского завоевания, а сам он теперь живет на улицах Хиссара. Его наверняка нашли там провидцы, ибо всем хорошо известно, что боги говорят через такие вот страждущие души.

По напряженному молчанию собравшихся историк понял, что за этим прорицанием стоит настоящая сила. Несмотря на слепоту, мальчик двигался так, чтобы постоянно оставаться лицом к лицу с провидцем-семаком, который медленно и бесшумно переступал по белому песку. Оба вытянули перед собой руки и выписывали в воздухе замысловатые фигуры.

Дукер толкнул локтем соседа.

– Что интересного предрекли? – прошептал он.

Кряжистый горожанин с оставшимися еще со времен хиссарского ополчения старыми шрамами, которые едва маскировали ожоги на щеках, прошипел сквозь желтоватые зубы:

– Явился сам дух Дриджны, чей облик эти двое обрисовали руками, – дух, который узрели все здесь присутствующие, призрачное предзнаменование грядущего пламени.

Дукер вздохнул:

– Эх, кабы я сам это увидел…

– Увидишь. Смотри! Вот, снова!

Историк заметил, как руки предсказателей словно бы коснулись невидимой фигуры, после чего начали двигаться, оставляя за собой след красноватого света. Мерцание становилось все сильнее и вскоре сложилось в человеческую фигуру. Фигуру женщины, чьей плотью был огонь. Она подняла руки, и на запястьях ее блеснуло железо; теперь танцоров стало трое: призрак заметался и завертелся между двумя провидцами.

Вдруг мальчик резко запрокинул голову, из горла его со скрежетом вырывались слова:

– Два источника бушующей крови! Лицом к лицу! Кровь – одна, двое – одно, и соленые волны омоют Рараку! Священная пустыня помнит свое прошлое!

Призрачная женщина исчезла. Мальчик рухнул на песок лицом вниз, и тело его неподвижно застыло. Провидец-семак присел рядом и положил руку ему на голову.

– Он вернулся к своим родным, – проговорил шаман в сковавшей круг тишине. – Милосердие Дриджны, редчайший из даров, было явлено этому ребенку.

Суровые кочевники заплакали, некоторые упали на колени. Потрясенный Дукер отступил в сторону от сомкнувшегося круга. Историк сморгнул с ресниц пот, чувствуя на себе чужой взгляд. Он огляделся. Напротив стояла какая-то фигура, облаченная в черные шкуры, капюшон в форме козлиной головы надвинут так, чтобы лицо оставалось в тени. В следующий миг незнакомец отвел глаза. Дукер поспешил убраться от него подальше.

Историк подошел к пологу шатра.

Семиградье – старая цивилизация, закаленная в горниле древности еще в те времена, когда Взошедшие бродили по каждому торговому тракту, каждой тропе, каждой заросшей дороге между давно забытыми ныне городами. Говорят, пески копили магическую силу под своими шепчущими волнами, и всякий камень впитывал чары, как кровь, и под всяким городом лежат развалины бессчетных поселений прошлого, которые застали еще Первую империю. Утверждают, что Семиградье выросло на спинах привидений, и плоть духов здесь густая и плотная, а каждый город вечно рыдает под звездами, вечно смеется и кричит, торгует и торгуется, молится и вздыхает: первым вздохом, который несет жизнь, и самым последним – предвещающим смерть. Под улицами тут скрываются мечты и мудрость, глупость и страхи, гнев и горечь, похоть и любовь – а также жестокая ненависть.

Историк шагнул наружу, под дождь, наполнил легкие чистым прохладным воздухом и снова закутался в телабу.

Завоеватели могут захватить стены и перебить всех жителей, могут поселить в каждом доме, каждой усадьбе, каждой хижине своих людей, но править будут лишь тонким поверхностным слоем, этакой кожицей настоящего, и однажды их свергнут духи, что таятся внизу, и победители станут только одним из множества магических слоев, из которых состоит Семиградье.

«Такого врага нам никогда не победить, – подумал Дукер. – В истории сохранилось множество рассказов о тех, кто снова и снова пытался покорить Семиградье. Но быть может, победа заключается не в том, чтобы одолеть этого загадочного неприятеля, а в том, чтобы слиться с ним, стать единым целым? Императрица прислала сюда нового наместника, чтобы раздавить вековые традиции этой беспокойной земли. Отправила ли она Колтейна с глаз подальше, как я сказал Маллику Рэлу? Или просто держала его наготове как оружие, специально выкованное и закаленное для осуществления одной конкретной цели?»

Дукер покинул лагерь, вновь сгорбившись под струями дождя. Впереди чернели ворота Имперского гарнизона. Быть может, он получит ответы на свои вопросы уже через несколько часов, когда встретится лицом к лицу с Колтейном из клана Ворона.

Историк пересек изрытую дорогу, шлепая по мутным лужам, заполнившим глубокие колеи, что оставили копыта коней и колеса повозок, а затем поднялся по глинистому склону к воротам.

Как только он приблизился к узкому боковому входу, из тьмы выступили два стражника в плащах с капюшонами.

– Сегодня прошений не принимают, досий, – сказал один из малазанских солдат. – Приходи завтра.

Дукер распахнул балахон, чтобы стала видна имперская диадема, приколотая к тунике.

– Кулак собрал совет, не так ли?

Оба солдата отдали честь и отступили. Тот, что принял историка за просителя, сконфуженно улыбнулся и пробормотал:

– Простите, мы думали, что вы прибудете вместе с тем, другим.

– О ком ты говоришь?

– Ну, о том господине, который прошел через ворота несколько минут назад.

– Ясно.

Дукер кивнул стражникам и вошел. На каменном полу виднелись отпечатки грязных мокасин. Он нахмурился. Крытая галерея вела вдоль стены налево и заканчивалась у прямоугольной формы невыразительного штабного здания. Дукер и так уже промок до нитки, поэтому решил пересечь плац напрямую и подойти к главному входу. По дороге историк заметил, что человек, пришедший незадолго до него, поступил точно так же: мокрые следы выдавали характерную походку кривоногого всадника. Он нахмурился еще больше.

У входа в главное здание Дукера встретил очередной стражник, который направил его в Зал совета. Подходя к двойным дверям, историк поискал глазами следы предшественника, но ничего не заметил. Тот, очевидно, направился в другое место. Дукер пожал плечами и открыл двери.

Зал совета оказался помещением с низким потолком, каменные стены не были покрыты штукатуркой, а лишь выкрашены белой краской. В центре возвышался внушительный мраморный стол, который ввиду отсутствия стульев выглядел довольно странно. В зале уже присутствовали Маллик Рэл, Кальп, Колтейн и еще один офицер-виканец. Когда историк вошел, все обернулись, а Маллик Рэл удивленно приподнял брови. Он явно не знал, что Колтейн пригласил Дукера на совещание. Интересно, новый кулак таким образом хотел вывести жреца из себя? Намеренно провоцировал его? Однако, хорошенько подумав, историк отбросил эту мысль. Скорее всего, новый наместник еще просто толком не разобрался, что к чему.

Стулья убрали нарочно, это было заметно по следам, которые их ножки оставили в белой пыли на полу. Маллик Рэл и Кальп явно чувствовали себя не в своей тарелке, оттого что не знали, где встать и какую позу принять. Бывший жрец Маэля переминался с ноги на ногу, спрятав руки в широких рукавах, и на лбу у него в свете ламп, падавшем со стола, ярко блестели капли пота. Кальп, кажется, предпочел бы прислониться к стене, но не знал, как виканцы воспримут такую небрежную позу.

Историк внутренне улыбнулся и повесил свой насквозь промокший балахон на скобу для факела у дверей. Затем повернулся и предстал перед новым военным наместником, который замер у ближнего конца стола, справа от незнакомого Дукеру офицера, чье широкое лицо было обезображено шрамом, идущим по диагонали от левого виска к правой челюсти.

– Позвольте представиться: я – Дукер, имперский историк. – Он отвесил полупоклон. – Добро пожаловать в Хиссар, господин кулак.

Вблизи было заметно, что военный вождь клана Ворона провел сорок лет на севере Виканской равнины в Квон-Тали. Его худое невыразительное лицо было покрыто морщинами, глубокие складки залегли по обе стороны широкого тонкогубого рта и в уголках темных, глубоко посаженных глаз. Заплетенные в косички и обильно смазанные маслом волосы, украшенные фетишами из вороньих перьев, спускались ниже плеч. Колтейн был высок и жилист, он облачился в кожаные брюки для верховой езды, а также носил поверх кожаной рубахи видавшую виды кольчугу и плащ из вороньих перьев до пят. Из-под левой руки выглядывал длинный нож с костяной рукоятью.

В ответ на слова Дукера незнакомый офицер склонил голову набок и прищурился.

– Когда я видел тебя в последний раз, историк, – произнес Колтейн с грубым виканским акцентом, – ты лежал в горячке на личной походной койке императора, собираясь пройти во врата Худа. – Он помолчал и кивнул на офицера со шрамом. – Бальт был тем самым молодым воином, чье копье тебя пропороло, и за это солдат по имени Дуджек погладил Бальта по лицу мечом. – Колтейн медленно повернулся и улыбнулся изуродованному офицеру.

Мрачное выражение лица седого воина не изменилось, когда тот перевел взгляд на Дукера. Затем он покачал головой и вздохнул:

– Я помню беззащитного человека. То, что в руках у него не было оружия, в последний миг заставило мое копье дрогнуть, иначе все закончилось бы гораздо хуже. Я помню, как меч Дуджека похитил мою красоту и как мой конь укусил его за руку, сокрушая кости. И знаю, что потом лекари отрезали Дуджеку руку, потому что ее поразило гнилостное дыхание лошади. Между нами говоря, я в том обмене проиграл, потому что потеря руки никак не сказалась на блестящей карьере Дуджека, а вот я в силу своего уродства так навсегда и остался с одной-единственной женой, которая у меня к тому времени уже была.

– Она ведь, кажется, приходилась тебе сестрой, а Бальт?

– Да, Колтейн. И к тому же была слепой.

Оба виканца замолчали: один хмурился, другой мрачно смотрел исподлобья.

Кальп рядом сдавленно хмыкнул. Дукер приподнял бровь.

– Извините, Бальт, – сказал он. – Хоть я и участвовал в той битве, однако не видел там ни вас, ни Колтейна. В любом случае я бы не сказал, что шрам сильно вас изуродовал.

Воин кивнул:

– Нужно присматриваться, это верно.

– Быть может, – подал голос Маллик Рэл, – пора уже прекратить предаваться воспоминаниям, сколь бы увлекательными они ни были, и начать наконец совещание?

– Начнем, когда я буду готов, – небрежно ответил Колтейн, продолжая рассматривать Дукера.

Бальт хмыкнул и поинтересовался:

– Скажи, историк, что надоумило тебя пойти в бой без оружия?

– Наверное, я потерял его в сражении.

– Да ничего подобного. У тебя вообще не было ни пояса, ни ножен, ни щита.

Дукер пожал плечами:

– Чтобы описывать историю Малазанской империи, я должен быть в гуще событий, господин Бальт.

– Ты собираешься проявлять такое же безрассудное рвение, если Колтейну и впредь придется воевать?

– Рвение? Да, пожалуй. Что же до безрассудства, – Дукер вздохнул, – увы, моя отвага уже не та, что прежде. Теперь, когда я иду на битву, то облачаюсь в броню, непременно беру щит и короткий меч. А еще надеваю шлем. И стою в окружении телохранителей по меньшей мере в лиге от сердца сражения.

– Годы принесли тебе мудрость, – заметил Бальт.

– В некоторых вещах недостаточную, как мне кажется, – медленно проговорил Дукер и перевел взгляд на Колтейна. – Я буду настолько отважен, что осмелюсь сегодня давать вам советы, господин наместник.

Колтейн покосился на Маллика Рэла и заметил:

– И ты опасаешься, что я разгневаюсь, если это мне вдруг не понравится. Боишься, что, быть может, услышав опрометчивые слова, я прикажу Бальту закончить начатое много лет назад и убить тебя. Что ж, – продолжил он, – это многое говорит мне о положении дел в Арэне.

– Об этом мне известно мало, – сказал историк, чувствуя, как по телу под туникой градом катится пот. – Но еще меньше я знаю о вас, господин наместник.

Выражение лица Колтейна не изменилось. Перед глазами Дукера почему-то встал образ кобры, медленно поднимающей голову: взгляд немигающий, холодный.

– Позвольте вопрос, – вновь вмешался Маллик Рэл. – Совещание уже началось?

– Нет еще, – медленно ответил Колтейн. – Мы ждем моего колдуна.

Услышав это, жрец Маэля резко выдохнул. Кальп сделал шаг вперед.

Дукер вдруг обнаружил, что у него пересохло во рту. Откашлявшись, он осторожно произнес:

– А мне казалось, что императрица в первый год своего правления приказала, кхм, искоренить всех виканских колдунов. За этим приказом ведь последовала массовая казнь? Я помню, как выглядели тогда внешние стены Унты…

– Колдуны умирали много дней, – сказал Бальт. – Висели на железных шипах, пока вороны не прилетели, чтобы забрать их души. Мы принесли детей к стенам города, чтобы показать им старейшин племени, чьи жизни отняли у нас по приказу коротко стриженной женщины. Таким образом мы даровали детям шрамы – на память, чтобы сохранить жизнь истине: после такого зрелища они уже не поверят никакому обману.

– Однако теперь, – напомнил Дукер, внимательно глядя в лицо Колтейну, – вы служите этой самой императрице.

– Коротко стриженная женщина ничего не знает об обычаях виканцев, – заявил Бальт. – Вороны, которые несли в себе души величайших колдунов, вернулись к нашему народу, чтобы переродиться, и таким образом сила старейшин возвратилась к нам.

Тут боковая дверь, которой Дукер прежде не заметил, скользнула в сторону. Высокая кривоногая фигура вступила в комнату. Голову незнакомца покрывал капюшон в форме козлиной головы. Когда вновь пришедший откинул его, присутствующим открылось лицо мальчика не более десяти лет от роду. Темные глаза ребенка спокойно встретили взгляд историка.

– Это Сормо И’нат, – пояснил Колтейн.

– Сормо И’ната – старика – казнили в Унте, – прошипел Кальп. – Он был самым могущественным из колдунов: императрица лично о нем позаботилась. Говорят, он умирал на городской стене целых одиннадцать дней. А это не Сормо И’нат, а какой-то мальчишка.

– Да, целых одиннадцать дней, – пробурчал Бальт. – Одна ворона не могла вместить целиком его душу. Каждый день прилетала новая, покуда не забрали всего полностью. Одиннадцать дней, одиннадцать ворон. Такова была магическая сила Сормо И’ната, его жизненная воля, и такую честь оказали ему чернокрылые духи. Одиннадцать – число особенное.

– Старинное чародейство, – прошептал Маллик Рэл. – В древнейших свитках косвенно упоминается о таком. Неужели мальчик по имени Сормо И’нат – воистину возродившийся колдун?

– У рхиви в Генабакисе распространены похожие поверья, – заметил Дукер. – Новорожденный ребенок может стать сосудом для души того, кто не вошел во врата Худа.

Мальчик заговорил – голосом тонким, но ломающимся, на рубеже зрелости:

– Да, я – Сормо И’нат, который несет в своей груди память о железном шипе. Одиннадцать ворон явились, чтобы приветствовать мое рождение. – Он отбросил плащ за плечи. – Сегодня я стал свидетелем обряда прорицания и увидел в толпе любопытствующих историка Дукера. Вместе мы наблюдали видение, посланное духом великой силы, духом, чье лицо – одно из множества. И дух этот возвестил Армагеддон.

– Да, он говорит правду, я тоже видел это собственными глазами, – подтвердил Дукер. – У стен города разбил лагерь торговый караван.

– Неужели в тебе не распознали малазанца? – вкрадчиво поинтересовался Маллик Рэл.

– Дукер хорошо говорит на местном наречии, – ответил Сормо И’нат. – И совершает жесты, которыми показывает ненависть к Малазанской империи. Этого оказалось довольно, чтобы обмануть местных. Скажи мне, историк, доводилось ли тебе прежде видеть подобные прорицания?

– Ну, такие явные… нет, – признался Дукер. – Но я видел достаточно, чтобы ощутить нарастающее напряжение. Новый год принесет нам мятеж.

– Смелое заявление, – проговорил Маллик Рэл и тяжело вздохнул: жрецу явно было неудобно стоять. – Новому кулаку следовало бы с разумной осторожностью отнестись к подобным утверждениям. Иногда кажется, что в нашей стране пророчеств не меньше, чем жителей. Подобное изобилие поневоле заставляет сомневаться в истинности каждого отдельного предсказания. Мятеж в Семиградье предрекают каждый год со времени малазанского завоевания. И какие же из пророчеств сбылись?

– У бывшего жреца есть тайные мотивы, – сказал Сормо И’нат.

Дукер напрягся, ожидая, что за этим последует.

Круглое потное лицо Маллика Рэла побелело.

Однако Колтейн, похоже, легкомысленно отмахнулся от заявления своего колдуна.

– У всех есть тайные мотивы, – небрежно произнес он. – Итак, я услышал два совета: предупреждение и предостережение. Хорошее сочетание. А теперь послушайте меня. Боевой маг, которому хочется опереться о стену, смотрит на меня, как на гадюку, забравшуюся к нему в постель. И страх свой он распространяет на всех солдат Седьмой армии. – Кулак сплюнул на пол, лицо его исказилось. – Мне нет дела до их чувств. Если бойцы будут исполнять мои приказы, я, в свою очередь, позабочусь о них. А коли нет – вырву каждому сердце из груди. Ты слышишь меня, кадровый чародей?

Кальп волком посмотрел на Колтейна:

– Слышу.

– Я здесь, – в голосе Маллика Рэла прозвучали визгливые нотки, – чтобы передать указания первого кулака Пормкваля…

– Не забудьте сперва передать его официальное приветствие! – Дукер сразу же пожалел, что сказал это, несмотря на то, что Бальт вдруг лающе рассмеялся.

Маллик Рэл расправил плечи:

– Первый кулак Пормкваль приветствует наместника Колтейна в Семиградье и желает ему всяческих успехов на новом посту. Седьмая армия остается одним из трех основных военных подразделений Малазанской империи, и первый кулак уверен, что новый командующий почтит ее достойнейшую историю.

– Мне нет дела до былых заслуг, – отрезал Колтейн. – Солдат будут судить по делам. Говори дальше.

Рэл аж весь затрясся, но продолжил:

– Первый кулак Пормкваль попросил меня передать кулаку Колтейну следующие приказы. Адмирал Нок должен выйти из гавани Хиссара и отправиться в Арэн, как только корабли пополнят припасы. Кулаку Колтейну следует начать подготовку Седьмой армии к маршу по суше… в Арэн. Первый кулак желает провести смотр армии, прежде чем окончательно определить ее дислокацию. – Жрец вытащил из рукава скрепленный печатью свиток и положил его на стол. – Таковы приказания первого кулака.

На лице Колтейна отразилось отвращение. Он скрестил на груди руки и демонстративно повернулся к Маллику Рэлу спиной.

Бальт невесело рассмеялся:

– Первый кулак хочет провести смотр армии? Скорее всего, у Пормкваля есть в подчинении высший маг, а может, даже и пятерня когтей? Если он так хочет осмотреть войска Колтейна, пусть-ка прибудет сюда по магическому Пути. Не хватало еще Колтейну отправлять армию в полном обмундировании в путь длиной в четыреста лиг, только чтобы Пормкваль отругал солдат за пыль на сапогах. Такая перестановка сил оставит восточные провинции Семиградья без действующей армии. В теперешнее неспокойное время подобный уход будет воспринят как отступление, особенно если он совпадет по времени с отплытием сахульского флота. Нельзя управлять этими землями из Арэна.

– Вы отказываетесь подчиняться приказам первого кулака? – прошипел Маллик Рэл и впился в широкую спину Колтейна взглядом налитых кровью и сверкающих, словно бриллианты, глаз.

Кулак резко развернулся.

– Передай, что я советую изменить эти приказы, – сказал он, – и буду ждать от него ответа.

– Я и сам дам тебе ответ, – прохрипел жрец.

Колтейн глумливо ухмыльнулся. А Бальт презрительно сказал:

– Ты? Да с какой стати? Ты не офицер, не правитель, а всего лишь жрец. Ты даже не являешься членом верховного командования.

Яростный взгляд Рэла метнулся от кулака к седовласому воину.

– Да как ты смеешь? Императрица Ласин…

– …В глаза тебя не видала, – перебил его Бальт. – Она ничего не знает о тебе, жрец, кроме того, что докладывает первый кулак. Пойми: императрица не доверяет власть тем, кого не знает. Первый кулак Пормкваль использовал тебя как мальчика на побегушках, и таковым ты останешься в глазах нового наместника. Ты не имеешь права приказывать. Ни Колтейну, ни мне, ни даже последнему поваренку в обозе Седьмой армии.

– Я передам все это первому кулаку, причем дословно.

– Не сомневаюсь. А теперь – можешь идти.

У Рэла отвисла челюсть.

– Идти?

– Ну да, мы с тобой закончили. Оставь нас.

В воцарившейся тишине все смотрели, как жрец уходит. Едва лишь дверь за ним закрылась, Дукер обернулся к Колтейну:

– Возможно, с вашей стороны это был опрометчивый шаг, господин кулак. Не стоило так с ним говорить.

Взгляд Колтейна казался сонным.

– Так это же Бальт с ним говорил, а вовсе не я.

Дукер перевел глаза на старого вояку. На рассеченном шрамом лице виканца застыла ухмылка.

– Расскажи мне лучше о Пормквале, – попросил Колтейн. – Ты с ним знаком?

Историк снова обернулся к кулаку. И кивнул:

– Да, знаком.

– И хорошо он правит в Семиградье?

– Насколько я могу судить, – сказал Дукер, – он вообще не занимается управлением. Большинство эдиктов пишет человек, которого вы… которого Бальт только что выставил из комнаты. Есть и другие закулисные деятели, по большей части – знатные и богатые торговцы. Именно они ведают пошлинами на ввоз-вывоз товаров и местными налогами, естественно делая себе всевозможные послабления. Фактически Семиградьем от имени империи заправляют малазанские торговцы: это началось еще четыре года назад, когда Пормкваль получил титул первого кулака.

– А кто был его предшественником? – поинтересовался Бальт.

– Картерон Краст, который однажды ночью утонул в Арэнской гавани.

Кальп фыркнул:

– Да Картерон мог пьяным проплыть сквозь шторм! А потом просто взял и утонул точь-в-точь как его брат Урко. Тел так и не нашли, разумеется.

– То есть? – снова спросил Бальт.

Кальп ухмыльнулся, но промолчал.

– Братья Краст были людьми императора, – объяснил Дукер. – Судя по всему, они разделили судьбу большинства спутников Келланведа, в том числе Тока-старшего и Амерона. Их тела ведь тоже не нашли. – Он пожал плечами. – Теперь это старая история. Запрещенная история, между прочим.

– Ты подразумеваешь, что их убили по приказу Ласин, – заявил Бальт и оскалил кривые зубы. – Но представь себе ситуацию, когда самые опытные командиры императрицы просто… исчезают. Она остается одна, остро нуждается в способных людях. Ты забываешь, историк, что, прежде чем стать императрицей, Ласин была хорошо знакома с Крастом, Урко, Амероном, Дассемом и остальными. Такие раны не заживают.

– Неужели Ласин воображала, что, если убьет двух старых приятелей – Келланведа и Танцора, – это ничуть не повлияет на ее отношения с боевыми командирами? – горько спросил Дукер и покачал головой.

«А ведь эти люди были и моими друзьями тоже».

– Некоторые ошибки исправить невозможно, – проговорил Бальт. – Император и Танцор, безусловно, были талантливыми полководцами, но вот насколько они оказались бы способными правителями?

– Что толку теперь гадать? – не выдержал Дукер. – Этого мы уже все равно никогда не узнаем!

Виканец издал странный звук: не то вздохнул, не то фыркнул.

– Согласен. Но если и существовал близкий к трону человек, который мог предвидеть, что произойдет, то это была Ласин.

Колтейн снова сплюнул на пол:

– Больше мне нечего об этом сказать, историк. Запиши слова, которые прозвучали здесь, если они не покажутся тебе слишком горькими. – Он покосился на Сормо И’ната и нахмурился.

– Даже если эти слова застрянут у меня в горле, то я все равно их запишу, – ответил Дукер. – Грош цена историку, который поступит иначе.

– Хорошо. – Кулак по-прежнему не сводил взгляда с Сормо И’ната. – Скажи мне, историк, а почему Маллик Рэл обладает такой властью над Пормквалем?

– Я бы и сам хотел это знать.

– Ну так выясни.

– Вы просите меня стать шпионом?

Колтейн обернулся к нему со слабой улыбкой на устах:

– А чем ты занимался в шатре торговца, Дукер?

Историк поморщился:

– Мне придется отправиться в Арэн. Не думаю, что Маллик Рэл снова допустит меня на заседания Совета после того, как я сегодня стал свидетелем его унижения здесь. Собственно, я уверен, что он теперь считает меня врагом, а его враги имеют досадное обыкновение бесследно исчезать.

– Ну, уж я-то точно не исчезну, – заявил Колтейн. Он шагнул вперед, вытянул руку и схватил историка за плечо. – В таком случае мы оставим без внимания Малика Рэла. А ты поступишь под мое командование.

– Как прикажете, господин кулак. – Дукер поклонился.

– Совещание окончено. – Колтейн развернулся к колдуну. – Сормо, ты расскажешь мне о том, что видел нынче утром… но позже.

Колдун поклонился.

Дукер забрал свой балахон и вышел из комнаты, по пятам за ним следовал Кальп. Как только двери за ними закрылись, историк потянул чародея за рукав:

– На пару слов. Без свидетелей.

– Я тоже хотел с вами поговорить, – ответил Кальп.

Они прошли дальше по коридору и отыскали пустую комнату, забитую старой мебелью. Кальп запер за собой дверь, а затем обернулся и в отчаянии посмотрел на Дукера:

– Ну и тип! Да наш новый наместник вообще не человек! Он зверь и ведет себя по-звериному. А Бальт – Бальт распознает рычание и оскалы своего господина и облекает их в слова. В жизни не встречал такого разговорчивого виканца, как этот покореженный жизнью старик.

– Совершенно очевидно, – сухо заметил Дукер, – что Колтейну многое нужно было нам сказать.

– Зря они разозлили жреца Маэля. Подозреваю, что прямо сейчас он уже готовит свою месть.

– Возможно. Но меня потрясло то, как Бальт защищал императрицу.

– Вы согласны с его аргументами?

Дукер вздохнул:

– Насчет того, что она сожалеет о своих действиях и теперь ощутила – во всей полноте – одиночество власти? Не исключено, что так оно и есть. Сие весьма любопытно, однако уже давным-давно не важно.

– Думаете, Ласин откровенничала с этими виканцами?

– Колтейна вызывали на аудиенцию к императрице, и, я полагаю, Бальт повсюду таскается за своим господином как приклеенный, но что произошло между ними в ее личных покоях – неизвестно. – Историк пожал плечами. – К поведению Малика Рэла они были готовы, это ясно. Скажите, Кальп, а что вы думаете про юного колдуна?

– Юного? – Кадровый маг нахмурился. – Да у этого мальчика аура древнего старика. Я почуял исходящий от него запах кобыльей крови, а этим ритуалом колдуны отмечают так называемую пору железа – последние годы жизни, высшее цветение своей силы. Обратили внимание, как он себя вел? Пустил стрелу в жреца, а потом спокойно стоял и смотрел, что из этого выйдет.

– Но вы же утверждали, будто не верите в переселение душ!

– Не хочу, чтобы Сормо И’нат догадался о моих подозрениях, так что я и впредь стану обращаться с ним как с мальчишкой-самозванцем. Если повезет, колдун вообще обо мне забудет.

Дукер помедлил. Вдохнул затхлый, пыльный воздух.

– Кальп, – наконец заговорил он, – у меня к вам будет одна просьба.

– Да, историк, слушаю вас.

– Это никак не связано с Колтейном, Малликом Рэлом или Сормо И’натом. Мне нужна ваша помощь.

– В чем именно?

– Я хочу освободить одного заключенного.

Брови кадрового мага приподнялись.

– Из хиссарской темницы? Откровенно говоря, я не хочу ссориться со стражей Хиссара…

– Нет, не из городской темницы. Это узник Малазанской империи.

– И где же его держат?

– Его продали в рабство, Кальп. Он сейчас в отатараловых копях.

Кадровый чародей ошеломленно уставился на собеседника:

– Худов дух, Дукер, и вы просите помощи умага? Воображаете, что я по доброй воле осмелюсь хотя бы приблизиться к этим проклятым рудникам? Отатарал разрушает магию, сводит чародеев с ума…

– Будете ждать нас в лодке у берегов острова, – перебил Дукер. – На рудники вам соваться не придется. Это я обещаю, Кальп.

– Забрать узника, а потом что? Грести как демону, чтобы уйти от досийской галеры, которая сядет нам на хвост?

Дукер ухмыльнулся и кивнул:

– Что-то вроде того.

Кальп покосился на запертую дверь, а потом оглядел свалку в комнате так, словно прежде ее не замечал:

– Что это за помещение?

– Кабинет бывшего кулака Торлом, – ответил Дукер. – Здесь ее и прикончили однажды ночью убийцы – приверженцы Дриджны.

Кальп медленно кивнул:

– Вот же угораздило нас сюда зайти! Полагаю, это просто случайное совпадение?

– Очень надеюсь, что так.

– Я тоже, историк.

– Так вы мне поможете?

– А этот узник… кто он?

– Геборик Легкая Рука.

Кальп снова медленно кивнул:

– Ладно, Дукер, я подумаю.

– Позвольте спросить, что именно вас смущает?

Кальп нахмурился:

– Перспектива выпустить на свободу еще одного коварного историка, что же еще?

Священный город Эрлитан поднимался уступами белого камня от гавани и тянулся вдоль большого плоского холма под названием Джен’раб. Многие верили, что в глубине Джен’раба погребен один из первых городов мира и что там, среди руин, ждет своего часа Престол Семи Защитников: по легенде он был вовсе не троном, а залом, где стояли полукругом семь возвышений, благословленных каждым из Взошедших, которые и основали затем Семиградье. Эрлитан стоял уже тысячу лет, но Джен’раб, ставший ныне грудой разбитого камня, был в девять раз старше.

На заре истории Эрлитана местный фалах’д начал обширное строительство на плоской вершине Джен’раба, чтобы почтить город, погребенный под улицами. В каменоломнях на северном побережье закипела работа: срывали целые склоны, тяжеленные блоки мрамора обтесывали и перевозили на кораблях в эрлитанскую гавань, а затем тащили через нижние кварталы по пандусам и помостам на вершину холма. Храмы и особняки, украшенные куполами и башнями и окруженные садами, один за другим вырастали повсюду. Но истинным самоцветом на челе Джен’раба стал дворец фалах’да, который он назвал Короной.

Через три года после того, как строительство было закончено, древний погребенный город… шелохнулся. Подземные арки провалились под огромным весом Короны фалах’да, стены сложились гармошкой, плиты фундамента расползлись, укрыв улицы каменной крошкой. Под землей крошка и пыль вели себя как вода: текли по улицам и проулкам, прямо в зияющие проемы дверей, под доски пола – невидимые в непроглядной темноте Джен’раба. На поверхности же, в лучах яркого рассвета, что сопутствовал годовщине правления фалах’да, Корона осела, башни ее обрушились, купола треснули, выбросив в воздух целые тучи мраморного крошева, и дворец провалился в реку пыли, причем неровно: кое-где лишь на несколько футов, в других местах – на двадцать с лишним саженей.

Те, кто наблюдал за происходящим из Нижнего города, так описали это событие: «Словно бы гигантская невидимая рука потянулась к Короне, сжала дворец и сломала его, вдавливая при этом в землю. Поднялась такая туча пыли, что солнце на несколько дней превратилось в медный диск».

В тот день погибло более тридцати тысяч человек, в том числе и сам фалах’д, но был один выживший – юный поваренок. Бедняга вбил себе в голову, что якобы кувшин, который он уронил на пол за несколько мгновений до землетрясения, как раз и повинен в произошедшей катастрофе. Обезумев от чувства вины, мальчик ударил себя ножом в сердце на Меркирской площади в Нижнем городе, а кровь несчастного потекла между камнями мостовой, на которой и стоял сейчас Скрипач. Так гласила легенда…

Прищурившись, голубоглазый сапер наблюдал за тем, как «красные клинки» быстро скачут через редеющую толпу на другой стороне площади.

Закутавшись в выцветшее льняное одеяние с капюшоном, наброшенным на голову по моде племени гралов, Скрипач неподвижно застыл на священном камне, украшенном полустертой памятной надписью, и гадал, слышат ли переполошившиеся горожане стук его отчаянно бьющегося сердца. Сперва сапер последними словами ругал себя за то, что рискнул прогуляться по древнему городу, а затем решил, что во всем виноват Калам: это он задержал их в Эрлитане, пытаясь выйти на связь с каким-то своим старым знакомым.

– Mezla’ebdin! – прошипел голос рядом.

В переводе это обозначало «малазанские прихвостни», что являлось довольно точной характеристикой «красных клинков»: они были уроженцами Семиградья, однако поклялись в нерушимой верности императрице. Редкое проявление прагматизма в этой стране фанатиков и духовидцев. Сейчас эти презираемые местными жителями воины начали по-своему – мечами и копьями – вразумлять сторонников Дриджны.

На выцветших камнях площади уже неподвижно лежало полдюжины жертв – среди поваленных корзин, тюков ткани и продуктов. Две маленькие девочки тщетно тормошили женщину, скорчившуюся рядом с пересохшим фонтаном. На соседних стенах алели потеки крови. Где-то вдали, на расстоянии нескольких кварталов отсюда, звенели тревожные сигналы городской стражи Эрлитана: наверняка наместнику уже сообщили, что «красные клинки» снова учинили самосуд.

А обезумевшие всадники продолжали убивать направо и налево, двигаясь по главной улице прочь с площади, и вскоре скрылись из вида. Попрошайки и воры сгрудились у мертвых тел, воздух наполнился завываниями. Горбатый сводник схватил обеих девочек и нырнул в один из переулков.

Несколько минут назад Скрипач и сам чуть не попал под удар меча, когда вышел на площадь и оказался на пути одного из «клинков». Боевой опыт спас сапера, заставив его броситься наперерез лошади, нырнуть вперед и вниз, чтобы проскочить под лезвием меча и оказаться позади всадника, вне пределов досягаемости. «Красный клинок» не стал преследовать его, а просто обезглавил следующую беспомощную жертву, женщину, которая отчаянно пыталась оттащить двоих детей с пути лошади.

Скрипач встряхнулся и тихо выругался. Протолкавшись через толпу, он свернул в тот же переулок, где скрылся сводник. Высокие покосившиеся дома с обеих сторон погрузили узкий проход в полутьму. Густой воздух пропитался запахами гнили. Не увидев никого, Скрипач осторожно потрусил дальше. Он добрался до бокового прохода между двумя высокими стенами – достаточно широкого для мула и засыпанного по щиколотку пальмовыми листьями. За обеими стенами были разбиты сады, а высокие пальмы сплетались кронами, словно полог, в двадцати футах над головой. Через тридцать шагов переулок закончился тупиком, и там-то сапер увидел сводника, который придавил младшую девочку коленом к земле, а старшую прижал к стене и возился с завязками ее шаровар.

Услышав, как Скрипач идет по сухим листьям, горбун обернулся. У него была белая кожа уроженца Скрея. Сводник оскалил почерневшие зубы в лукавой ухмылке.

– Грал, она – твоя всего за полджакаты, поскольку я поцарапал ей лицо. Вторая будет подороже, потому что младше.

Скрипач подошел к негодяю вплотную.

– Я купить, – сказал он. – На обе женись. Два джаката.

Горбун фыркнул:

– Да я за неделю на них больше заработаю. Шестнадцать джакат.

Скрипач вытащил длинный гральский нож, который приобрел час тому назад, и прижал лезвие к горлу сводника.

– Два джаката, и тебе мой пощада, симхарал. Соглашаться?

– Да, грал! – с выпученными глазами прохрипел сводник. – Договорились, клянусь!

Скрипач вытащил из пояса две монеты и бросил их на листья. Затем отступил.

– Сейчас забирать обе.

Симхарал упал на колени и зашелестел листьями.

– Забирай их, грал, забирай на здоровье.

Сжигатель мостов хмыкнул, сунул нож обратно за пояс, подхватил девочек и, повернувшись спиной к своднику, зашагал прочь из тупика. Вероятность того, что негодяй попробует вести грязную игру, была ничтожной. Гралы частенько напрашивались на оскорбления, лишь бы только получить повод заняться любимым делом – кровавой местью. И подкрасться к гралу сзади, по слухам, было невозможно, поэтому никто даже не пытался. Но, несмотря на это, Скрипач был рад, что между ним и горбуном остался ковер сухой листвы.

Сапер вышел из переулка. Девочки висели у него на руках, как огромные куклы, – все еще не оправились от потрясения. Он посмотрел на лицо той, что была постарше – лет девяти, может десяти. Та подняла на Скрипача взгляд огромных темных глаз.

– Не бойся, все страшное уже позади, – сказал он. – Ты сможешь идти? Покажешь, где вы живете?

Некоторое время девочка молчала, затем кивнула.

Они добрались до одного из кривых проходов, которые в Нижнем городе считались улицами. Скрипач поставил одну малышку на землю, а вторую продолжал бережно держать на руках – она, кажется, уснула. Старшая немедленно вцепилась в плащ сапера, чтобы толпа не разделила их, и потащила вперед.

– Ты ведешь меня домой? – уточнил Скрипач.

– Да, – ответила она.

Через десять минут они покинули рыночный квартал и оказались в более спокойном жилом районе, где стояли скромные, но чистенькие дома. Девочка повела своего спасителя в одну из боковых улочек. Как только они вошли туда, отовсюду появились дети и с криками окружили пришедших. В следующий миг из ворот, что вели в сад, выскочили трое вооруженных мужчин. Они двинулись на Скрипача с поднятыми тальварами, а толпа ребятишек вдруг рассеялась, и наступила напряженная тишина.

– Я есть грал, – прорычал сапер. – И видеть, как женщина убивать «красный клинок». Симхарал брать эти две. Я их купить. Не тронуть. Три джаката теперь мне давать.

– Два, – поправил один из стражников и сплюнул на брусчатку под ногами Скрипача. – Мы нашли того симхарала.

– Два купить. Один привести. Не тронуть. Три. – Сапер мрачно ухмыльнулся. – Хороший цена, дешевый за честь грала. Дешевый за защиту грала.

Тут за спиной у Скрипача заговорил четвертый мужчина:

– Да заплатите вы гралу, дураки! Тут и сотня золотых – не деньги. Это вы должны были защищать няньку с детьми, а сами сбежали, когда показались «красные клинки». Если бы этот грал не нашел и не купил девочек, их обеих уже обесчестили бы. Так что раскошеливайтесь и, во имя Королевы Грез, благословите его самого и весь его род во веки веков.

Стражник шагнул вперед. На нем красовались доспехи наемника с капитанскими знаками отличия. На узком лице выделялись крестообразные шрамы – память о битве под Й’гхатаном, а на тыльной стороне кистей виднелись старые ожоги.

Он твердо встретил взгляд Скрипача. И попросил:

– Прошу, скажи, как тебя зовут, грал, чтобы мы могли поминать тебя в своих молитвах.

На секунду Скрипач замешкался, а затем назвал свое настоящее имя – то, которым его давным-давно нарекли при рождении.

Услышав ответ, капитан нахмурился, но ничего не сказал.

Один из стражников подошел к саперу, держа на ладони монеты. Скрипач передал капитану спящую девочку.

– Не есть правильно, что она так долго спать.

Седой воин осторожно принял у него ребенка.

– Мы позовем домашнего целителя.

Скрипач огляделся. Дети явно происходили из богатой и влиятельной семьи, но здания вокруг казались сравнительно небольшими и принадлежали, скорее всего, мелким торговцам и ремесленникам.

– Раздели с нами трапезу, грал, – пригласил капитан. – Дедушка этих девочек наверняка захочет с тобой поговорить.

Скрипача одолело любопытство, и он кивнул. Капитан повел его к низким воротам, врезанным в стену вокруг сада. Трое охранников поспешили их отпереть. Первой внутрь пропустили старшую девочку.

За воротами раскинулся на удивление просторный сад, воздух в котором был влажным и прохладным от дыхания ручья, что тихо звенел где-то среди буйной растительности. Над выложенной камнями дорожкой смыкался полог из крон старых плодовых и ореховых деревьев. С другой стороны видна была высокая стена, целиком возведенная из матового стекла, которое сверкало радужными отблесками под капельками влаги. Скрипач никогда прежде не видел столько стекла сразу в одном месте. В стене виднелась одинокая дверь из льняного полотна, натянутого на тонкий металлический каркас. Перед ней стоял старик в помятом оранжевом облачении. Его кожу глубокого, насыщенного цвета охры оттеняла копна седых волос. Девочка подбежала к старику и обняла его. Тот не сводил со Скрипача внимательного взгляда янтарных глаз.

Сапер упал на одно колено.

– Благослови, о духовидец! – прорычал он с самым грубым гральским акцентом, какой только смог изобразить.

Смех таннойского жреца прошелестел, словно песок на ветру.

– Я могу благословить лишь своих единоверцев, господин, – тихо проговорил он. – Но прошу, раздели со мной и капитаном Туркой скромное угощение. Я полагаю, наши стражники пожелают искупить свою трусость тем, что позаботятся о детях хотя бы здесь, за стенами сада. – Он положил морщинистую руку на лоб спящей девочки. – Сэляль защищается по-своему. Капитан, скажи целителю, что ее нужно вернуть в этот мир – и сделать сие аккуратно.

Капитан передал ребенка одному из охранников:

– Ты слышал слова господина. Живо!

Обе девочки, а также их провожатый скрылись за льняной дверью. Таннойский духовидец неспешно направился туда же, жестом предложив Скрипачу и капитану Турке следовать за ним.

В комнате со стеклянными стенами стояли низенький железный столик и такие же невысокие обтянутые кожей стулья. В мисках на столике лежали фрукты и холодное мясо, щедро сдобренное специями. Хрустальный графин с бледно-желтым напитком был открыт, чтобы вино «дышало». На дне графина скопился осадок в два пальца толщиной: бутоны пустынных цветов и тельца белых пчел. Вино наполняло помещение прохладным, сладковатым ароматом.

Внутренняя дверь в мраморной стене была сделана из крепкого дерева. В небольших альковах горели свечи, причем у всех пламя было разного цвета. Отражения огоньков завораживающе поблескивали в стеклянных плитках напротив.

Жрец сел и указал гостю на стул напротив:

– Прошу. Я удивлен, что малазанский шпион рискнул своим маскарадом ради двух местных детей. А теперь ты небось попытаешься выудить ценные сведения у преисполненных благодарности родных?

Скрипач со вздохом откинул капюшон на спину.

– Я и впрямь малазанец, – признался он. – Но не шпион. Я скрываюсь, чтобы меня не нашли… малазанцы.

Старый жрец налил вина и протянул гостю кубок:

– Ты солдат?

– Да.

– Дезертир?

Скрипач поморщился:

– Не по своей воле. Императрица решила объявить наше подразделение вне закона. – Он пригубил сладкое цветочное вино.

Капитан Турка подал голос:

– Сжигатель мостов. Солдат из воинства Дуджека Однорукого.

– Тебе многое известно, господин.

Духовидец указал на миски с едой:

– Пожалуйста, угощайся. Если после стольких лет войны ты ищешь мирную обитель, то совершил серьезную ошибку, когда прибыл в Семиградье. Тут покоя нет и в помине.

– Это я понял, – сказал Скрипач и принялся за фрукты. – Потому и надеюсь как можно скорее купить себе место на корабле до Квон-Тали.

– Кансуанский флот ушел из Эрлитана, – заметил капитан. – Теперь редкий торговец решится плыть через океан. Высокие пошлины…

– …И возможность быстро разбогатеть, когда начнется гражданская война, – продолжил, кивая, Скрипач. – Значит, придется идти по суше – по крайней мере, до Арэна.

– Это неразумно, – произнес старый жрец.

– Я знаю.

Но духовидец продолжал качать головой:

– Дело не только в грядущей войне. Чтобы добраться до Арэна, тебе придется пересечь пустоши Пан’потсун-одана, они граничат со священной пустыней Рараку. Из Рараку явится Вихрь Дриджны. И более того, там состоится схождение.

Скрипач прищурился: «Так вот откуда взялся тот одиночник-дхэнраби».

– Это когда Взошедшие собираются в одном месте?

– Именно так.

– Что же их притягивает?

– Врата. Пророчество о Тропе Ладоней. Одиночникам и д’иверсам сии врата обещают… нечто. Притягивают их, словно пламя мотыльков.

– А чем врата магического Пути могут заинтересовать оборотней? Они ведь не объединены в братство и не пользуются чародейством, во всяком случае сколько-нибудь сложным.

– Удивительная глубина познаний для солдата.

Скрипач нахмурился.

– Солдат всегда недооценивают, – буркнул он. – Я ведь тоже не с закрытыми глазами провел пятнадцать лет, сражаясь на войнах во имя Малазанской империи. Император схлестнулся с обоими – Тричем и Рилландарасом – под Ли-Хеном. Я был там.

Таннойский духовидец склонил голову, извиняясь.

– У меня нет ответов на твои вопросы, – тихо проговорил он. – По правде говоря, я не думаю, что даже сами одиночники и д’иверсы точно знают, что́ ищут. Как лосось возвращается в те воды, где родился, так и они действуют инстинктивно, повинуясь грубому влечению и чувственному обещанию. – Он сложил руки. – Среди оборотней нет единства. Каждый сам за себя. Эта Тропа Ладоней… – Старик помолчал, а затем продолжил: – Это, вероятно, средство Восхождения – для победителя.

Скрипач медленно и натужно выпустил воздух из легких.

– Восхождение означает силу. Сила означает власть. – Он перехватил взгляд янтарных глаз духовидца. – Если один из оборотней совершит Восхождение…

– …То обретет власть над своим родом и племенем, да. Такое происшествие будет иметь… определенные последствия. В любом случае, друг мой, пустоши никогда не считались безопасным местом, а в грядущие месяцы Пан’потсун-одан превратится в обитель дикого ужаса, это я знаю наверняка.

– Благодарю за предупреждение.

– Но оно, похоже, тебя не удержит?

– Боюсь, что нет.

– В таком случае мне остается хотя бы предложить тебе некоторую защиту на время пути. Капитан, тебя не затруднит принести ларец?

Воин поднялся и ушел.

– Объявленный вне закона солдат… – проговорил через некоторое время старик, – который рискует жизнью, чтобы вернуться в сердце Малазанской империи, приговорившей его к смерти. Должно быть, у тебя имеется на то очень серьезная причина.

Скрипач в ответ лишь неопределенно пожал плечами. А хозяин дома продолжил:

– Сжигателей мостов хорошо помнят здесь, в Семиградье. Их проклинают, но ими и восхищаются. Вы были честными солдатами, которые сражались на бесчестной войне. Говорят, ваше подразделение закалилось в жаре и на выжженном камне священной пустыни Рараку, когда преследовало отряд чародеев фалах’да. Эту историю я бы хотел однажды услышать, чтобы обратить ее в песню.

Скрипач удивленно раскрыл глаза. Чары духовидцев передавались через пение – никаких других ритуалов не требовалось. Хотя песни таннойцев и посвящались миру, однако силу, по слухам, они имели огромную. Сапер призадумался, чем подобное песнопение может закончиться для сжигателей мостов.

Духовидец, видимо, понял его незаданный вопрос, потому что улыбнулся:

– Такую песнь до сих пор еще никто не пытался сложить. В песни таннойцев есть залог Восхождения, но может ли целое подразделение взойти? Воистину, вот вопрос, заслуживающий ответа.

Скрипач вздохнул:

– Будь у меня время, я бы рассказал тебе эту историю.

– Это займет всего лишь один миг.

– Что ты имеешь в виду?

Старый жрец поднял морщинистую длиннопалую руку:

– Если позволишь мне прикоснуться к тебе, то я узнаю твою историю.

Сапер отшатнулся.

– Ясно, – вздохнул духовидец. – Боишься, что я не лучшим образом обойдусь с твоими тайнами?

– Я боюсь, что их знание поставит твою жизнь под угрозу. Да и не все мои воспоминания – о делах честных и благородных.

Старик откинул голову и рассмеялся:

– Ну, будь все они сплошь таковыми, ты мог бы с куда большим основанием носить облачение вроде моего. Прости меня за неучтивую просьбу.

Капитан Турка вернулся с небольшим песочного цвета ларцом из мореного дерева. Он поставил его на столик перед своим господином, который откинул крышку и потянулся за чем-то лежавшим внутри.

– Рараку некогда была морем, – сказал духовидец. Он вынул из ларца выцветшую белую раковину. – Такие останки можно найти в священной пустыне, если знать, где пролегали древние берега. Кроме песни памяти о внутреннем море, в нее были вложены и другие песни. – Старик поднял глаза и встретил взгляд Скрипача. – Мои собственные песни силы. Прошу, прими это в дар за спасение жизней и чести моих внучек.

Скрипач поклонился старому жрецу и приподнял в ладонях раковину:

– Благодарю тебя, духовидец. Значит, твой подарок дает защиту?

– В некотором роде, – с улыбкой заметил хозяин дома. Затем он встал. – Не смею тебя более задерживать, сжигатель мостов.

Скрипач быстро поднялся.

– Капитан Турка проводит тебя к выходу. – Старик шагнул ближе и положил руку на плечо саперу. – Духовидец Кимлок благодарит тебя.

С раковиной в руках сапер вышел из комнаты. Снаружи, в саду, прохладный влажный воздух коснулся его мокрого от пота лба.

– Кимлок, значит… – едва слышно прошептал Скрипач.

Турка хмыкнул, шагая рядом с ним по дорожке к воротам:

– Первый гость за одиннадцать лет. Ты понимаешь, какой чести удостоился, сжигатель мостов?

– Ясно, что он очень ценит своих внучек, – сухо ответил Скрипач. – Одиннадцать лет, говоришь? Выходит, последним его гостем был…

– Верховный кулак Дуджек Однорукий из Малазанской империи.

– С предложением мирной сдачи Каракаранга, священного города таннойцев. Кимлок, помнится, утверждал, что может полностью уничтожить малазанские легионы. Однако сдался, и его имя теперь вошло в поговорку как символ пустых угроз.

Турка фыркнул:

– На самом деле все было не так. Кимлок открыл ворота города, ибо ценит жизнь превыше всего. Он постиг Малазанскую империю и понял, что смерть тысяч людей ничего для нее не значит. Император Келланвед все равно получил бы то, чего хотел. А он вознамерился захватить Каракаранг.

Скрипач поморщился и с грубоватым сарказмом сказал:

– И если бы для этого потребовалось привести в священный город т’лан имассов – как оно случилось в Арэне, – мы бы так и сделали. Сомневаюсь, что чары Кимлока смогли бы сдержать т’лан имассов.

Оба остановились у ворот. Турка раскрыл створки, и в его темных глазах блеснула давняя боль.

– Именно поэтому Кимлок так и поступил, – пояснил он. – Бойня в Арэне выказала все безумие Малазанской империи…

– То, что случилось во время Арэнского мятежа, было ошибкой, – огрызнулся Скрипач. – Никто не давал приказа Логросовым т’лан имассам.

Вместо ответа Турка только горько усмехнулся и жестом предложил саперу выйти на улицу.

– Ступай с миром, сжигатель мостов.

Обозленный Скрипач вышел на улицу.

Повизгивая от восторга, Моби метнулся через узкую комнату и врезался в грудь Скрипача, с бешеным хлопаньем крыльев цепляясь за одежду. Сапер выругался и, отодвинув в сторону фамильяра, который чуть не задушил его в объятиях, перешагнул порог и запер за собой дверь.

– Ну наконец-то, а то я уже начал беспокоиться, – пророкотал Калам из тени в дальнем конце комнаты.

– Извини, задержался, – буркнул Скрипач.

– Надеюсь, не впутался в неприятности?

Сапер пожал плечами, расстегивая плащ, под которым блеснула кольчужная рубаха с кожаными накладками.

– А остальные где?

– В саду загорают, – хмыкнул Калам.

По пути Скрипач остановился у своего вещевого мешка и быстро положил туда раковину, завернув ее в запасную рубашку.

Когда сапер подсел к небольшому столу, Калам налил приятелю кружку разведенного водой вина и заново наполнил свою собственную.

– Ну?

– Трещотку в рот воткну! – проворчал Скрипач и сделал солидный глоток, прежде чем продолжить: – На городских стенах полным-полно знаков. Думаю, пройдет неделя, не больше – и улицы станут красными от крови.

– У нас есть кони, мулы и припасы. К тому времени мы будем уже на подходе к пустоши. Там безопаснее.

Скрипач внимательно посмотрел на своего товарища. Темное, грубоватое лицо Калама поблескивало в мутном дневном свете, пробивавшемся из занавешенного окна. На столе перед убийцей лежала пара ножей, а рядом – точило.

– Может, и так. А может, и нет.

– Ладони на стенах видел?

Скрипач хмыкнул:

– Значит, ты тоже их заметил?

– Каких только тайных знаков нет в городе! Призывы к восстанию, места для сходок, извещение об обрядах Дриджны – это все я могу прочесть не хуже любого местного. Но вот отпечатки ладоней – нечто совсем другое. – Калам наклонился вперед и взял ножи. Он бездумно скрестил голубоватые клинки. – Похоже, они указывают направление. На юг.

– В Пан’потсун-одан, – сказал Скрипач. – Болтают, будто бы там состоится схождение.

Убийца замер, не сводя темных глаз с перекрещенных лезвий.

– А вот я ничего подобного еще не слышал.

– Это пророчество Кимлока.

– Кимлока?! – Калам выругался. – Он в городе?

– Говорят, что да.

Скрипач глотнул еще вина. Если рассказать убийце о том, что произошло на рынке – и о встрече с духовидцем, – Калам долго ждать не будет. И Кимлок мигом окажется за вратами Худа. Причем не один, а вместе со всеми своими родными и стражниками. Поэтому Скрипач решил благоразумно промолчать.

«Пусть это будет еще одним моим даром тебе, старик».

В коридоре раздались шаги, и вскоре на пороге появился Крокус:

– У вас тут темно, как в пещере.

– Где Апсалар? – резко спросил Скрипач.

– В саду! Где же еще ей быть? – огрызнулся вор-даруджиец.

Сапер взял себя в руки. Старые страхи по-прежнему не желали уходить в прошлое.

Раньше, если Жаль пропадала из виду, то потом всегда непременно случалась беда. Так что следовало постоянно держаться начеку. Тяжело было поверить, что девчонка уже не является тем, чем была прежде.

«Страшно представить, что может произойти, если покровитель убийц вдруг решит снова вселиться в нее, – ведь тогда девчонка запросто всадит нож в горло кому угодно».

Скрипач помассировал окаменевшие мышцы шеи и вздохнул.

Крокус подтащил к столу стул, плюхнулся на него и потянулся за вином.

– Мы уже устали ждать, – заявил он. – Если нам и вправду нужно пересечь эту проклятую пустошь, то давайте выступать в дорогу. За стеной сада груда вонючего мусора уже такая, что забились канавы и стоки. И полным-полно крыс. Воздух горячий и густой, толком даже не вдохнешь. Да мы запросто чуму заработаем, если будем и дальше тут торчать.

– Будем надеяться, что до чумы дело не дойдет. Лично я бы предпочел, чтобы ты подцепил синеязычку, – заметил Калам.

– Это еще что за напасть?

– Болезнь такая, от которой язык синеет и опухает, – объяснил Скрипач.

– А что в этом хорошего?

– Болтать не сможешь.

Над головой блестели звезды, но луна еще не взошла. Калам двигался в сторону Джен’раба. Старая дорога поднималась к вершине холма великанскими ступенями; прорехи, словно выбитые зубы, темнели там, где обтесанные каменные блоки вытащили, чтобы использовать их для строительства в других районах Эрлитана. В дырах рос вьющийся кустарник, длинные жесткие корни которого впились в склон холма.

Убийца легко скользил среди развалин, пригибаясь, чтобы его силуэт не выделялся на фоне ночного неба, если кто-то вдруг решит посмотреть на Джен’раб с улиц внизу. В городе царила странная, неестественная тишина. Редкие патрули малазанских солдат оказались вдруг в полном одиночестве, словно бы их назначили охранять некрополь, где, кроме призраков, никого нет. Тут любому станет не по себе. Стражники нервничали и поэтому вели себя шумно, так что Каламу без труда удавалось разминуться с ними.

Убийца добрался до гребня и проскользнул между двумя большими блоками песчаника, из которого когда-то была сложена внешняя стена Верхнего города. Он остановился, глубоко вдохнул пыльный ночной воздух и посмотрел вниз, на улицы Эрлитана. Цитадель городского кулака, которая когда-то служила резиденцией святому фалах’ду, вздымалась темной бесформенной грудой над хорошо освещенным гарнизоном, словно сжатая рука среди россыпи углей. А внутри этой каменной громадины прятался, стараясь не слышать горячих увещеваний «красных клинков» и тех малазанских шпионов, которых еще не выгнали из города и не убили, военный наместник, правитель из Малазанской империи. Все войска захватчиков скопились в казарме цитадели: их отозвали из дальних фортов, что располагались в ключевых точках на окраинах Эрлитана. Цитадель не могла справиться с таким наплывом солдат: вода в колодце уже отдавала гнилью, а воины спали на камнях надвратной башни, прямо под открытым небом. В гавани стояли на якоре две древние фаларские триремы, а одна недоукомплектованная рота военных моряков охраняла имперские доки. Малазанцы оказались в осаде, хотя пока еще никто в открытую не поднял на них руку.

Калам испытывал весьма противоречивые чувства. По рождению он принадлежал к покоренным, но по собственному выбору встал под знамена Малазанской империи. Сражался за императора Келланведа.

«И за Дассема Ультора, и Скворца, и Дуджека Однорукого. Но не за Ласин. Предательство давным-давно разрушило эти узы».

Будь жив император, он бы действовал иначе, подавив мятеж еще в самом зародыше. Не обошлось бы без жестокого, но непродолжительного побоища, за которым бы последовал долгий период мира. Однако Ласин позволила старым ранам загноиться, и теперь грядет такая бойня, что сам Худ удивится.

Калам отступил от гребня холма. Перед ним раскинулся сложный лабиринт из разбитых плит песчаника и кирпича, провалов в грунте и зарослей кустов. Над черными прудами роились тучи насекомых. Среди них метались летучие мыши и ризаны.

Ближе к центру вздымалась трехэтажная башня, увитая змееподобными корнями мертвого, погибшего от засухи дерева, что росло на крыше. У основания зияла черная пасть дверного проема.

Некоторое время Калам внимательно смотрел на него, а затем приблизился. Убийца был уже в десяти шагах от арки, когда заметил внутри отблеск света. Он вытащил нож, дважды постучал рукояткой по камню и направился к проему. Голос из темноты остановил его:

– Не подходи ближе, Калам Мехар.

Калам звучно сплюнул:

– Мебра, думаешь, я не узнал твой голос? Гнусные ризаны вроде тебя никогда не отходят далеко от своего гнезда, поэтому тебя так легко было найти. А уж проследить досюда – проще некуда.

– У меня здесь важное дело, – прорычал Мебра. – Зачем ты вернулся? Чего от меня хочешь?

– Получить старый долг. Надеюсь, ты про него не забыл?

– Я был должен за услугу сжигателям мостов, но их больше нет.

– Но я же тут, – заявил Калам. – Давай раскошеливайся, приятель.

– А когда очередной малазанский пес с эмблемой горящего моста на плече найдет меня, он опять потребует заплатить ему? А затем явится следующий, и еще один, и еще? Ну уж нет, Ка…

Убийца оказался в дверях прежде, чем Мебра успел что-то понять; он метнулся в темноту, уверенно схватив шпиона рукой за горло. Тот взвизгнул, когда Калам поднял его и припечатал спиной к стене. Сжигатель мостов крепко держал Мебру, а острие ножа щекотало ему шею. С перепугу Мебра выпустил из рук что-то тяжелое, что прежде прижимал к груди, и сверток с громким стуком упал на землю. Но Калам даже и не взглянул под ноги, он пристально смотрел в глаза старому знакомому.

– За тобой должок, приятель.

– Мебра – человек чести, – прохрипел шпион. – Он платит по всем счетам! И по этому тоже!

Калам ухмыльнулся.

– Убери руку с кинжала, что у тебя за поясом, Мебра. Лучше не дури. Я знаю все, что ты задумал. Так, а теперь посмотри мне в глаза. Знак чего ты там видишь?

Дыхание шпиона участилось. По лбу заструился пот.

– Пощады… – прошептал он.

Калам приподнял брови:

– Ответ в корне неправильный…

– Нет-нет, ты не понял! Я прошу пощады, Калам! А в твоих глазах я вижу только смерть! Не убивай меня! Я верну долг, мой старый друг. Я много знаю: все, что только нужно знать кулаку! Я могу отдать весь Эрлитан ему в руки…

– Не сомневаюсь, – проговорил Калам, отпустил шпиона и сделал шаг назад. Тот обмяк и сполз по стене. – Но до кулака мне дела нет, пусть он сам выбирает свою судьбу.

Шпион посмотрел на него снизу вверх, и его глаза вдруг хитро блеснули.

– Ты вне закона. И совсем не хочешь вернуться в объятия Малазанской империи. Ты вновь человек из Семиградья. Ох, Калам, да благословят тебя Семеро!

– Мне нужны знаки, Мебра. Такие, что обеспечат безопасный путь через одан.

– Они давно тебе известны…

– Но с тех пор число символов умножилось. Я знаю лишь прежние символы, и меня убьет первое же племя, с которым я повстречаюсь.

– Путь тебе откроет один-единственный знак, Калам. На любой тропе в Семиградье. Клянусь!

Убийца отступил на шаг:

– И какой же именно?

– Ты – дитя Дриджны, воин Апокалипсиса. Изобрази знак Вихря. Помнишь его?

Калам подозрительно прищурился, но кивнул.

– Однако я видел множество других новых символов. Что они означают?

– Во всей туче саранчи правдив лишь один, – ответил Мебра. – Как лучше оставить «красных клинков» в неведении? Запутать их. А теперь прошу тебя, Калам, уходи. Я отдал свой долг…

– Но учти: если ты предал меня, то Бен Адаэфон Делат об этом узнает. Скажи, сможешь ты скрыться от Быстрого Бена, когда он откроет свои магические Пути?

Мебра стал бледен, как лунный свет, и лишь молча покачал головой.

– Вихрь, стало быть? – переспросил сжигатель мостов.

– Да, клянусь Семерыми!

– Не шевелись, – приказал Калам. Не снимая ладони с рукояти длинного ножа за поясом, убийца шагнул вперед, присел и подобрал предмет, который Мебра выронил на землю. Услышал, как шпион задержал дыхание, и улыбнулся. – Наверное, это стоит взять с собой – в качестве гарантии.

– Умоляю тебя, Калам…

– Тихо! – Убийца увидел, что держит в руках завернутую в парусину книгу. Откинул грязную ткань. – Худов дух! – прошипел Калам. – Из подвалов первого кулака в Арэне… и прямо в руки эрлитанского шпиона. – Он посмотрел в глаза Мебре. – Да сам Пормкваль хотя бы знает о том, что у него украли книгу, где содержатся пророчества Дриджны?

Коротышка ухмыльнулся, так что сверкнул ряд острых зубов, кончики которых были оправлены серебром.

– Ха, Пормкваль! Даже если бы из-под этого дурака вытащили среди ночи шелковую простыню, он бы не заметил. Пойми, Калам, если ты заберешь ее как залог, то все воины Апокалипсиса будут охотиться за тобой. Священная книга Дриджны должна вернуться в Рараку, где провидица…

– …Поднимет священный Вихрь, – закончил Калам. Древний фолиант, который он держал в руках, вдруг показался ему тяжелым, точно гранитная плита. Переплет из шкуры бхедерина был покрыт пятнами и царапинами, а от страниц из ягнячьей кожи поднимался запах овечьего жира и особых чернил, которые делали из кровь-ягоды.

«На этих страницах слова безумия, а в священной пустыне ждет Ша’ик, провидица, обещанная Дриджной предводительница восстания…»

– Ты откроешь мне последнюю тайну, Мебра. Ту, что должен знать владелец этой книги.

Глаза шпиона испуганно распахнулись.

– Ты не можешь забрать ее, Калам! Возьми лучше меня в заложники, умоляю!

– Я доставлю эту книгу в священную пустыню Рараку, – пообещал Калам. – Отдам лично в руки Ша’ик, и это откроет мне все дороги и тропы, Мебра. И если я почую хоть тень предательства, если увижу у себя на пути хоть одного воина Апокалипсиса, – уничтожу книгу. Ты меня понял?

Мебра отчаянно заморгал, потому что глаза ему заливал пот. А затем резко кивнул и затараторил:

– Ты должен скакать на жеребце цвета песка, облачившись в красную телабу. А каждую ночь оборачиваться лицом к своему следу, вставать на колени, разворачивать книгу и взывать к Дриджне – и все, больше ни слова, ибо богиня Вихря услышит и подчинится, – и любые следы твоего странствия исчезнут. После чего надлежит один час провести в молчании, а затем снова завернуть книгу в ткань. Ее нельзя открывать солнечному свету, ибо время пробуждения книги определит Ша’ик. Сейчас повторю все еще раз…

– Не нужно, – прорычал Калам. – Я и так запомнил.

– Тебя и вправду объявили в Малазанской империи вне закона?

– Тебе мало доказательств?

– Ладно. Если доставишь Книгу Дриджны Ша’ик в целости и сохранности, то тебя будут благословлять до скончания века, Калам. Предашь наше дело – и при звуках твоего имени люди станут плевать на песок.

Убийца снова завернул Книгу Дриджны в парусину, а потом спрятал ее в складки своей туники.

– Наш разговор закончен.

– Да благословят тебя Семеро, Калам Мехар.

В ответ Калам хмыкнул и пошел к двери, остановившись лишь для того, чтобы оглядеть окрестности. В лунном свете он никого не увидел и выскользнул наружу.

Продолжая сидеть у стены, Мебра смотрел вслед сжигателю мостов. Он замер, ожидая услышать, как Калам шагает по битому кирпичу, камням и черепкам, но ничего не услышал. Шпион утер пот со лба, запрокинул голову, прижав затылок к прохладной кладке башни, и прикрыл глаза.

Через несколько минут от входа в башню донеслось поскрипывание доспехов.

– Видел этого типа? – спросил Мебра, не открывая глаз.

– Лостара следит за ним, – ответил низкий голос. – Книга у него?

Тонкие губы Мебры изогнулись в улыбке.

– Вот так сюрприз! Я никак не ожидал такого удивительного гостя. Это был Калам Мехар.

– Сжигатель мостов? Поцелуй тебя Худ, Мебра! Да если бы я это знал, мы бы его зарезали, прежде чем он вышел из башни.

– Если бы вы только попытались это сделать, – проговорил Мебра, – то и ты, и Аральт с Лостарой уже поили бы собственной кровью жадные корни Джен’раба. Вот так-то, Тин Баральта.

Кряжистый воин отрывисто хохотнул и вошел внутрь. За спиной у него, как и ожидал шпион, виднелась фигура охранявшего вход Аральта Арпата – такого высокого и широкоплечего, что он перекрыл собой почти весь лунный свет.

Тин Баральта положил руки в перчатках на рукояти мечей у пояса.

– А что насчет того первого человека, который должен был прийти вместо Калама?

Мебра вздохнул:

– Как я и говорил, нам, скорее всего, понадобится еще дюжина таких ночей. Он напуган и сейчас уже, наверное, на полпути к Г’данисбану. Он… передумал, как поступил бы на его месте всякий разумный человек. – Шпион поднялся и стряхнул пыль с телабы. – Поверить не могу, что нам такая удача подвалила, Баральта…

Облаченный в кольчужную рукавицу кулак Тина молниеносно мелькнул в воздухе и врезался в лицо Мебре, так что шипы оставили на щеке шпиона длинные царапины. На стену брызнула кровь. Мебра отшатнулся и прижал руки к разодранному лицу.

– Не фамильярничай, – спокойно сказал Баральта. – Ты подготовил Калама, я так понимаю? Дал ему нужные… указания?

Мебра сплюнул кровь, затем кивнул:

– Ты без труда сможешь его выследить, командир.

– До самого лагеря Ша’ик?

– Да. Но только умоляю тебя, будь осторожен. Если Калам вас заметит, он уничтожит Книгу Дриджны. Держитесь не менее чем в сутках пути позади него.

Тин Баральта вытащил из кошеля, что висел на поясе, кусочек шкуры бхедерина.

– Теленок ищет матку, – произнес он.

– И безошибочно находит ее, – кивнул Мебра. – Чтобы убить Ша’ик, тебе понадобится целая армия, командир.

«Красный клинок» улыбнулся:

– Это наша забота, Мебра.

Мебра заколебался, глубоко вздохнул, а затем сказал:

– У меня есть одно пожелание.

– Ты еще смеешь высказывать мне пожелания?

– Нижайшая просьба, командир.

– Ладно, говори.

– Оставь жизнь Каламу.

– Видать, я плохо проучил тебя, Мебра. Ничего, сейчас поглажу и по другой стороне лица.

– Выслушай меня, командир! Сжигатель мостов вернулся в Семиградье. Он назвал себя воином Апокалипсиса. Но пристанет ли Калам к лагерю Ша’ик? Сможет ли человек, рожденный, чтобы приказывать, подчиняться другому?

– К чему ты клонишь?

– Калам тут по другой причине, командир. Он хотел только обеспечить себе безопасный переход через Пан’потсун-одан. Именно для этого Калам и забрал Книгу Дриджны – лишь потому, что это обеспечит ему безопасность. Убийца направляется на юг. Зачем? Мне кажется, «красным клинкам» – да и Малазанской империи – было бы интересно это узнать. Вот почему я попросил сохранить этому человеку жизнь.

– У тебя есть подозрения, куда он идет?

– В Арэн.

Тин Баральта фыркнул:

– Неужто хочет воткнуть клинок в ребра Пормквалю? Мы все благословили бы его за это, Мебра.

– Каламу плевать на первого кулака.

– Тогда что же ему нужно в Арэне?

– Лично мне только одно приходит в голову. Он ищет корабль, который направляется в Малаз. – Сгорбившись и потирая пульсирующее болью лицо, шпион наблюдал из-под полуприкрытых век, как его слова медленно проникают в сознание командира «красных клинков» и пускают там корни.

После долгой паузы Тин Баральта тихо спросил:

– Что ты предлагаешь?

Несмотря на боль, Мебра улыбнулся.

Словно груда уложенных друг на друга глыб известняка, утес вздымался над пустыней на высоту четырех сотен саженей. Выветренный склон его был покрыт глубокими трещинами и расселинами, а в самой большой из них – на высоте примерно пятидесяти саженей над песком – стояла башня.

Единственное сводчатое окно ее чернело на фоне кирпичей.

Маппо тревожно вздохнул:

– Должен же быть какой-то проход туда, хотя я ничего такого и не вижу! – Он бросил взгляд назад, на своего спутника. – Ты и правда считаешь, что там кто-то живет?

Икарий вытер со лба запекшуюся кровь, а затем кивнул. Он наполовину выдвинул меч из ножен и нахмурился, заметив кусочки плоти, которые застряли в зазубринах на лезвии.

Д’иверсы застали путников врасплох: дюжина леопардов песочного цвета выскользнула из лощины в десятке шагов справа, когда друзья готовились разбить лагерь. Один прыгнул на спину Маппо, вцепился клыками в загривок, разрывая толстую кожу трелля когтями. Леопард пытался убить его так, словно Маппо был антилопой, – потянулся к горлу, норовил повалить на землю. Но не тут-то было: клыки глубоко вошли в плоть, однако нашли только мускулы. В ярости трелль закинул руки за спину и сорвал зверя с плеч. Ухватив рычащего леопарда за шкуру на шее и бедрах, Маппо изо всей силы стукнул его головой о ближайший валун так, что у того треснул череп.

Остальные одиннадцать хищников устремились на Икария. Маппо отбросил тело леопарда в сторону, резко обернулся и заметил, что четыре зверя уже неподвижно лежат у ног яггута-полукровки. Когда взгляд трелля упал на Икария, Маппо внезапно охватил страх.

«Ну и ну! Насколько далеко зашел ягг? Благослови нас Беру, только не это!»

Один из зверей вцепился клыками в левое бедро Икария, и Маппо увидел, как древний меч воина рванулся вниз и точным ударом отрубил леопарду голову. Его поразила одна жутковатая деталь: голова еще некоторое время висела на ноге Икария, словно бесформенный мешок, из которого хлестала кровь.

Оставшиеся в живых хищники кружили вокруг спутников.

Маппо рванулся вперед и ухватился за бешено бьющий хвост. Трелль заревел и швырнул рычащего зверя в воздух. Извиваясь, леопард пролетел шагов семь или восемь, а затем врезался в камень и сломал себе хребет.

Для д’иверса все было кончено. Он осознал свою ошибку и попытался отступить, однако Икарий был неумолим. Глухое клокотание в его горле переросло в пронзительный рев – и ягг устремился к пяти оставшимся леопардам. Те бросились врассыпную, но поздно. Хлынула кровь, рассеченная плоть с глухим звуком упала на землю. Мгновение спустя еще пять тел неподвижно лежали на песке.

Икарий резко развернулся, высматривая следующую жертву, и трелль сделал полшага вперед. В следующую секунду пронзительная скорбная песнь Икария затихла, и ягг распрямился. Каменным взглядом он посмотрел на трелля и нахмурился.

Маппо увидел на лбу Икария капли крови. Жуткий звук исчез.

«Ничего, на сей раз вроде как пронесло. Не успел. Ох, боги нижнего мира… зря я, дурак, вообще за ним пошел, не для меня этот путь. Ведь на краю пропасти остановился, на самом краю».

Понимая, что на запах крови д’иверса – пролитой столь щедро – придут и другие, спутники быстро свернули лагерь и скорым шагом направились прочь. Перед уходом Икарий вынул из колчана одну из стрел и воткнул ее в песок на видном месте.

Под покровом ночи друзья бежали трусцой. Обоих гнал вперед отнюдь не страх смерти, куда больший ужас скрывался в том, чтобы убивать самим. Маппо молился про себя, чтобы стрела Икария оказалась достаточно весомым предупреждением для остальных д’иверсов.

Рассвет застал спутников у восточной гряды. Впереди вздымались горы, которые отделяли Рараку от Пан’потсун-одана.

Некое существо не обратило внимания на стрелу и упорно шло по их следу, держась примерно в лиге позади. Трелль почуял его еще час назад: одиночник, и облик он принял просто громадный.

– Найди для нас тропу наверх, – сказал Икарий, натягивая тетиву на лук.

Он вытащил оставшиеся стрелы и прищурился, глядя назад. Всего в сотне шагов мерцающий жар поднимался над песком, словно занавес, и скрывал все вокруг. Если одиночник покажется там и бросится в бой, ягг успеет выпустить полдюжины стрел. Врезанные в их древка магические Пути смогли бы уничтожить даже дракона, но по выражению лица Икария было понятно, что его мутит от одной мысли об этом.

Маппо коснулся глубокой раны на шее. Растерзанная плоть воспалилась и горела, по ране ползали мухи. Мускулы пульсировали глубокой болью. Он вытащил из мешка побег кактуса-джегуры и выжал в рану сок. По шее моментально распространилось онемение, позволившее треллю шевелить руками без мучительной боли, от которой его бросало в пот последние несколько часов. Маппо поежился от внезапной прохлады. Сок джегуры был таким сильнодействующим средством, что использовать его можно было только один раз в день, иначе пострадали бы легкие и сердце. Не говоря уже о том, что мухи слетелись бы на запах в еще большем количестве.

Он приблизился к расселине в каменном склоне. Поскольку трелли живут на равнинах, Маппо не обладал умением скалолаза и совсем не обрадовался предстоящему испытанию. Трещина была достаточно глубока, чтобы поглотить утренний свет солнца, и узкой у основания – едва ли в ширину его плеч. Ссутулившись, трелль скользнул внутрь, и холодный, затхлый воздух вызвал у него новую волну дрожи. Глаза быстро приспособились к полумраку, и Маппо разглядел шагах в шести впереди дальнюю сторону расселины. Ступенек нет, руками тоже зацепиться не за что. Задрав голову, он посмотрел наверх. Выше расселина расширялась, но стенки ее оставались абсолютно гладкими до самого выступа, на котором, как решил Маппо, стояла башня. Ничего похожего, например, на болтающуюся веревку с узлами. Заворчав от разочарования, трелль выбрался обратно на солнечный свет.

Икарий стоял лицом к пустыне: стрела на тетиве, лук натянут. В тридцати шагах от него покачивался на четырех мощных лапах огромный бурый медведь; зверь приподнял голову и принюхивался. Одиночник все-таки догнал их.

Маппо присоединился к спутнику.

– Этого я знаю, – тихо произнес трелль.

Ягг опустил оружие и ослабил тетиву.

– Сейчас явит нам свой истинный облик, – сказал Икарий.

Медведь накренился вперед.

Маппо заморгал, потому что зрение его на миг помутилось. Он почувствовал вкус песка, ноздри раздулись от сильного пряного запаха, каким всегда сопровождалось превращение оборотней. Трелля невольно накрыло волной страха, он ощутил во рту сухость, отчего вдруг стало трудно глотать. В следующий миг обращение завершилось, и навстречу им шагнул человек – абсолютно голый и бледный под палящими лучами солнца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тальвар – сабля со слабо или умеренно изогнутым клинком, длиной до 1 м. Ее отличительная особенность – эфес с дискообразным навершием. Носилась на поясе или перевязи, переброшенной через плечо. В нашей реальности была распространена в Северной Индии в эпоху Великих Моголов. – Здесь и далее примечания В. Аренева.

Вернуться

2

Шкаторина – кромка паруса.

Вернуться