# Я – твой сон

Антон Грановский, Евгения Грановская

Услышав, что в лесу скрываются преступники, ограбившие инкассаторов, трое бесшабашных друзей отправились за добычей. Они знали: деньги спрятаны в заброшенном руднике, но побаивались спускаться туда под покровом ночи… Наконец пойти вызвался Юра по прозвищу Суслик. Но из шахты он не вернулся – оставшиеся снаружи друзья услышали только странный приглушенный шум: не то ворчание, не то шорох чего-то тяжелого, волочащегося по каменным выступам пола…

Аня Родимова не собиралась перенимать ремесло своей бабки-целительницы. Еще не хватало, чтобы ее тоже начали побаиваться и называть колдуньей! К тому же в последнее время бабушка все чаще повторяла странные вещи: в лесу пробудилась древняя неведомая сила и требует жертвы. И только она в силах усмирить ее…

© Грановская Е., Грановский А., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

> На стенке, горделиво-горячи,

> Стараясь быть кто ярче, кто умнее,

> Плясали разноцветные лучи,

> Хвалясь оригинальностью своею…

> Но если, всю мозаику лучей

> Собрав, смешать в посудине одной,

> То выйдет свет, что людям всех нужней:

> Как раз вот этот скромный свет дневной.

> Эдуард Асадов, «Дневной свет»


## Часть первая. Шахта

1

В лесу стремительно темнело. Еще от силы час, и сумерки сменятся ночью – страшной, непроглядной, пахнущей гнилыми деревьями и сырой, заболоченной землей. Два человека, пробираясь по лесу, понимали это и не скрывали отчаяния, потому что здесь, в чащобе, его не от кого было скрывать. Кроме, разве что, самих себя.

– Погоди… – прохрипел один, ухватившись рукой за дерево и шумно переводя дух. – Погоди… Я больше не могу.

Обессиленные пальцы соскользнули с влажного ствола, и человек, долговязый, худой, рухнул на мягкую мокрую землю. Второй, коренастый крепыш, тоже остановился возле дерева, оперся на ствол плечом. На другом плече у него висела спортивная сумка. Крепыш хотел ответить, но сразу не смог – не было сил.

– Ладно… – сказал он после паузы. – Устроим привал.

Он оттолкнул от себя дерево и тяжело опустился на землю. Около минуты оба молчали, пытаясь восстановить дыхание и силы. Их лица были почти черными от грязи, и на этих черных лицах, как глянцевитые жуки, спрятавшиеся в извивах древесной коры, тускло поблескивали глаза.

Первым молчание прервал худой.

– Чекан! – хрипло окликнул он товарища.

– Чего? – устало отозвался тот.

– Чекан, кажется, мы ходим по кругу!

В голосе худого послышались нотки ужаса. Он смотрел на что-то – за спиной у крепыша.

Коренастый Чекан проследил за его взглядом и обернулся. Глаза его выкатились из орбит от изумления, когда он увидел разинутый, как пасть великана, зев заброшенной рудной шахты, чернеющий метрах в пятидесяти от него.

– Снова эта шахта! – с отчаянием, почти плача от беспомощности и страха, воскликнул долговязый. – Мы ходим по кругу! Черт!

Долговязый ударил кулаком по земле, на глазах у него заблестели слезы.

– Не скули, – хрипло осадил его Чекан. – Выберемся.

– Как? – всхлипнул долговязый. – Мы не жрали два дня! Сил больше нет!

– Говорю – не скули! Дай собраться с мыслями.

– А моя порезанная нога? – продолжил ныть худой. – Черт, да я и ста метров больше не пройду!

– Заткнись! – рявкнул Чекан.

Худой испуганно замолчал. Левая нога его была обмотана тряпками от ступни до колена. И тряпки эти стали черными от грязи и засохшей крови. Наконец Чекан разлепил губы и проговорил:

– Жрать охота – сил нет. Аж перед глазами все плывет.

– Может, кору пожуем? – тихо и сипло пробормотал худой. – Звери ведь жуют…

– Жевали уже, – Чекан поднял руку и посмотрел на часы. – Надо идти. Поднимайся.

Он встал первым. Потом протянул руку своему спутнику, а когда тот взялся, попытался поднять его с земли. Но худой разжал пальцы и снова рухнул на землю.

– А-а! – жалобно вскрикнул он, схватившись руками за перемотанную ногу.

– Тише! – грубо оборвал его Чекан. – Не ори!

– Бо-ольно, – проплакал худой. – Не могу идти. Даже стоять не могу.

Крепыш задумчиво посмотрел на вытянутую ногу худого.

– Ты же меня не бросишь? – испугался вдруг тот. – Чекан, ведь не бросишь?

– Не скули, не брошу, – сухо проговорил Чекан. Он перевел взгляд на черный зев шахты. Подумал о чем-то и сказал: – Где-то рядом должно быть жилье. По любому.

– Шахта-то старая, – унылым, дрожащим от сдерживаемых слез голосом возразил худой. – Может, ее уже лет пятьдесят никто не обслуживает. Тогда тут и людей нет.

Чекан хотел что-то ответить, но покачнулся, словно стал терять сознание, однако мгновенно взял себя в руки и, стиснув зубы, с силой провел ладонью по лицу, как бы сдирая паутину усталости.

– Ты… чего? – просипел худой.

– Слабость, – хрипло ответил Чекан. – Это от голода. – Он замолчал, еще немного подумал и сказал: – С сумкой мы до жилья не дойдем. Тяжело. Надо оставить деньги здесь.

– Здесь? – удивился худой.

– Да. Место приметное. Потом вернемся.

Худой посмотрел на крепыша с удивлением.

– Чекан, ты не понял, – тихо сказал он. – Дело не в сумке. Я не могу больше идти. Просто не могу, понимаешь?

Крепыш снова задумался.

– Оставить тебя одного я не могу, – проговорил он, поглядывая на худого странным, холодным взглядом. – Тебя здесь найдут. А не найдут, так зверюги слопают. И с собой я тебя взять тоже не могу.

– Погоди… – губы худого задрожали, во взгляде промелькнул испуг. – Ты на что намекаешь?

Коренастый молча вынул из кармана нож и двинулся к худому.

– Ты чего?! – испуганно заорал тот. – Чего ты?

Чекан быстро опустился рядом с ним на колени. Выщелкнул из ножа лезвие и сказал:

– Прости, так будет лучше.

– Что…

Договорить худой не успел, Чекан ударил его ножом в левый бок, вогнав лезвие по самую рукоять. Затем выдернул нож. Хлынувшая из раны кровь блеснула в свете восходящей луны.

Несколько секунд Чекан смотрел на эту кровь обезумевшим от голода, звериным взглядом, а потом отбросил нож в сторону, резко нагнулся и приник к ране губами.

2

Восемнадцатилетняя Аня Родимова поставила чашку с чаем на стол и посмотрела на красивое, насмешливое лицо подруги Инги, сидящей напротив.

– Инга, я давно хотела тебе сказать… – она осеклась, подбирая слова, и чуть покраснела.

– Что? – подбодрила Инга, весело глядя на Аню из-под черной челки блестящими карими глазами.

– Я… благодарна тебе за нашу дружбу. – Аня откинула со лба белокурую прядку и договорила, чуть смущаясь: – До тебя у меня никогда не было подруг.

Инга насмешливо дернула уголком губ:

– Да ладно тебе.

– Нет, правда. Люди побаиваются мою бабушку, а заодно и меня считают какой-то… ненормальной.

– Ты нормальная, – заверила Инга. – И не слушай всяких дураков. А вот насчет твоей бабушки… – Она передернула острыми плечиками. – Знаешь, тут я полностью согласна с нашей деревенщиной. Она ведь у тебя и правда ведьма. Скажешь нет?

– Ведьм не бывает, – с улыбкой сказала Аня. – Моя бабушка просто травница. Иногда, конечно, шепчет заговоры, но главное в ее лечении – травы. Она как доктор. Помогает людям, лечит их. И никакого колдовства тут нет.

– Да уж, лечит! – фыркнула Инга. – Кого лечит, а кого калечит. – Она глянула в окно избы и вдруг напряглась. – О, а вот и твоя бабушка идет. Легка на помине.

Инга залпом допила чай и поставила чашку на стол.

– Я пойду, – заторопилась она. – Твоя бабушка меня явно недолюбливает, а я не хочу искушать судьбу. Еще превратит меня в жабу!

Аня сдвинула брови и проговорила с досадой:

– Инга, подожди…

Но подруга уже вскочила из-за стола и кинулась к двери. Сунула ноги в туфельки, и тут дверь открылась. На пороге появилась бабушка Маула, бодрая, высокая, сухая семидесятилетняя женщина, которую, несмотря на глубокие морщины, трудно было назвать старухой. Голубые глаза ее блестели чистым, ясным светом, большой рот был строго сжат, а реденькие брови навсегда сошлись над переносицей.

– Здрасьте, баб Маула! – быстро проговорила Инга, махнула Ане рукой и ужом скользнула мимо бабушки.

Старая Маула вошла в избу и прикрыла за собой дверь. Аня поднялась со стула и собрала грязные чашки, ложки и вазочку из-под клубничного варенья. Маула сняла галоши и протопала в толстых шерстяных носках к дивану. Присела, устало перевела дух. Посмотрела, как Аня хлопочет возле умывальника.

– Я хотела с тобой поговорить, – сказала старая Маула внучке.

Голос у нее был негромкий, но глубокий, властный. Аня обернулась.

– Бабушка, может, не сейчас? Я еще посуду не домыла.

– Посуда подождет. Присядь.

Бабушка легонько ударила ладонью по дивану рядом с собой. Аня вытерла руки о передник, подошла к дивану и присела рядом с бабушкой.

– Ну? – мягко проговорила она.

– Тебе уже восемнадцать лет, – изрекла бабушка таким тоном, будто выносила приговор. – Ты вполне взрослая, чтобы зарабатывать деньги.

– Как раз об этом я с тобой и хотела поговорить! – с жаром начала Аня. – Инга обещала со мной позаниматься. По биологии и химии. И если я в следующем году поступлю в медицинский…

– Ты должна унаследовать мою профессию, – веско произнесла старая Маула.

Аня растерянно замолчала. Хлопнула ресницами и осторожно возразила:

– Бабушка, то, чем ты занимаешься, не профессия.

– Я лечу людей и получаю за это деньги, – тем же веским, не терпящим возражений голосом сказала бабушка. – Значит, это моя профессия.

Аня открыла было рот, чтобы снова возразить, но бабушка ее остановила:

– И не спорь! Тебе всего восемнадцать лет, а в восемнадцать лет все девушки – дурочки.

Аня хмыкнула и, иронично покосившись на бабушку, поинтересовалась:

– А в семьдесят?

– В семьдесят женщина обретает вторую зрелость, – объявила Маула.

Аня вздохнула. Она знала: если бабушка что-то вбила себе в голову, переупрямить ее трудно, почти невозможно. Если идти напролом. А вот если применить хитрость и мягкость…

– Бабушка, – с улыбкой проговорила Аня, – я знаю все о твоих травах. Я с самого детства рядом с тобой. Все слышала и все видела. И травы собирала вместе с тобой. И заговоры за тобой повторяла. Разве плохо будет, если я получу медицинское образование? Представь себе, какой хорошей врачевательницей я стану!

– Чушь, – сказала старая Маула. – Ничему хорошему тебя в твоих институтах не научат. А вот я – научу.

– Но…

– И не перечь! – повысила голос бабушка. – В общем, так. Сейчас ко мне придет Матвеевна. Ты знаешь, от чего она страдает. Грудью слаба и дышит с хрипотцой. Полечишь ее сегодня вместо меня. А я рядышком посижу да посмотрю, как ты справляешься. Ежели понадобится – советом пособлю. Если все получится, то так мы и будем дальше действовать. Ты лечишь – я приглядываю. Через год к тебе весь поселок будет ходить, попомни мое слово.

Аня вздохнула, но возражать не стала.

3

Матвеевна, черноволосая, сухая, как палка, шестидесятилетняя женщина, к новым правилам отнеслась настороженно.

– Это что ж? – приподняла она брови, увидев, что подле нее села Аня, а не старая Маула. – Твоя внучка тоже стала лечить?

Бабушка улыбнулась:

– Вот, пытаюсь ее учить. А у нее голова другим забита. Да ты, Матвеевна, не тревожься. Я рядом буду сидеть и наставлять ее. Снимай кофту-то.

Матвеевна недоверчиво посмотрела на Аню. Аня в ответ простодушно улыбнулась и намеренно глуповато похлопала ресницами. (Она надеялась, что этот «сеанс» будет первым и последним, поскольку, увидев, что она ни на что не годится, бабушка оставит, наконец, ее в покое.)

Между тем Матвеевна стащила с себя кофту и, оставшись в одной рубашке, выжидательно посмотрела на старую Маулу.

– Приложи ладони к ее груди, – распорядилась бабушка.

Аня сделала, как она велела.

– А теперь прикрой глаза. Вот так. И попробуй увидеть ладонями.

Аня послушно закрыла глаза. Бабушка некоторое время выждала, а затем сказала:

– Прислушайся. Слышишь, как бьется сердце?

– Слышу.

– А теперь попробуй услышать шорох крови, которая течет по ее жилам.

Аня попробовала услышать «шорох крови», но у нее ничего не вышло. Лишь глуховато колотилось сердце Матвеевны, запертое в костяной клетке.

– Я не слышу, бабушка.

– Тихо. Сосредоточься.

Аня вздохнула и сделала вид, что сосредоточилась. Прошла секунда, другая, потом еще одна, и еще… И вдруг Аня явственно ощутила ладонями что-то вроде легкой вибрации, сопровождающейся тихим, едва различимым шелестом.

– Кажется… я слышу, – удивленно проговорила она.

– Молодец, – одобрила бабушка. – Ты слышишь ее кровь. А теперь услышь свою. Ну же. Сосредоточься.

Прошло еще полминуты, и вдруг Аня явственно ощутила присутствие еще одной теплой вибрации, и эта вибрация исходила от нее самой.

– Слышу, – сказала Аня чуть севшим от волнения голосом. – Бабушка, я слышу!

– А теперь представь, что две реки слились в одну. И ты слышишь шум одного потока. И можешь им управлять.

Голос старой Маулы звучал гипнотически, и Аня, не в силах ему противиться, напрягла все пять органов чувств, пытаясь услышать, уловить то, о чем говорила бабушка.

И что-то начало происходить. В абсолютной темноте, стоявшей перед зажмуренными глазами Ани, замерцали какие-то всполохи, подобные тусклым разноцветным молниям. Потом она услышала что-то вроде отдаленных раскатов грома. Затем тьма перед глазами стала наполняться бликами, тенями, шорохами, и наконец Аня с удивлением поняла, что видит перед собой вечерний лесной пейзаж. Поднявшийся ветер прокатился по кронам деревьев, плеснул в лицо влажным холодом.

– Как свежо, – тихо сказал кто-то.

Аня повернула голову и увидела Матвеевну. Женщина стояла рядом с Аней, держа ее за руку. Аня облегченно улыбнулась, поняв, что оказалась не одна в этом сумрачном лесу, но спустя секунду улыбка покинула ее губы – она поняла, что женщина выглядит как-то странно. Матвеевна была очень бледна, и на этом бледном, скорее даже белом лице черными дырами выделялись глазные впадины. И тут Аня явственно ощутила, что пальцы у Матвеевны холодные, как лед. Она хотела отдернуть руку, но твердые ледяные пальцы сжали ее ладонь сильнее.

– Матвеевна… – взмолилась Аня.

– Тихо! – хрипловато перебила та, продолжая вглядываться в лесной сумрак. – ОН тебя услышит.

– Кто услышит? – не поняла Аня. – О ком ты говоришь?

Женщина не ответила, продолжая напряженно вглядываться в темноту. Где-то в невидимой, черной глубине леса заплакал ребенок. И одинокий детский голосок прозвучал так неожиданно и странно в этом страшном сновиденном лесу, что Аня испуганно вздрогнула.

– Матвеевна, вы слышали? – дрогнувшим голосом спросила она. – Ребенок плачет.

– Да, – так же тихо отозвалась Матвеевна. Она медленно повернула к Ане свое белое лицо и добавила странным голосом: – Этотвой ребенок.

Сердце Ани учащенно забилось.

– Что вы, Матвеевна, – с натянутой улыбкой проговорила она. – У меня нет ребенка. Мне всего восемнадцать. Мне еще рано.

Матвеевна посмотрела на нее бесстрастным взглядом, усмехнулась и снова перевела глаза на лес. И вдруг стала тихо напевать:

– Миром позабытый мелкий городок,
В нем сотни лет одно и то же:
Толпы горожан, чей срок давно истек,
Снуют, на призраков похожи…

Аня глядела на Матвеевну с изумлением и страхом. А та продолжала напевать тихим сипловатым голосом:

– И нет эмоций никаких,
Лишь память направляет их…
Заполонили улицы
Живые мертвецы…

Аня хотела спросить, что это за страшная песня, но тут ее внимание привлекло какое-то движение в ночном сумраке. Девушка вгляделась в темноту и увидела двух собак. Обе были черные, но не по масти, а, скорей, от облепившей их грязи. Одна собака лежала на земле, тихо поскуливая и высунув язык. Из раны у нее в боку текла черная мерцающая кровь. Вторая собака стояла рядом и с жадностью слизывала эту кровь, но слизать успевала не все, часть вытекшей из раны крови достигла земли и потекла по ней тонкой струйкой, как черная мерцающая змейка. Огибая кочки, ручеек крови побежал к бурому, поросшему вялой травой холму с черной дырой в середине.

«Заброшенный рудник!» – вспомнила вдруг Аня, и сердце ее забилось еще сильнее из-за неприятных ассоциаций, связанных с этой старой шахтой.

Ручеек тем временем достиг черной дыры и исчез в недрах холма. И тут что-то произошло: Ане показалось, что черная тьма провала ожила, зачавкала, поглощая кровь, отозвалась зловонным звериным дыханием. Это продолжалось несколько секунд, а затем резко оборвалось, словно черный холм замер, почувствовав на себе взгляды посторонних глаз. А потом холм вздрогнул и зашевелился, словно голова гигантского чудовища медленно поворачивалась к Ане и Матвеевне.

– НЕ СМОТРИ НА НЕГО! – отчетливо прозвучал в голове у Ани бабушкин голос.

Аня вздрогнула от неожиданности. А потом с усилием отвела взгляд от черной плотоядной дыры. Она увидела Матвеевну. Женщина завороженно, вытаращив глаза и приоткрыв рот, словно загипнотизированная чужой враждебной волей, смотрела в черный провал шахты.

– Матвеевна! – позвала Аня дрогнувшим от страха голосом. – Матвеевна, не надо!

Но женщина не услышала ее; должно быть, она слышала ДРУГОЙ ГОЛОС, беззвучный, но властный и непреодолимый.

– СЮДА! – приказал этот голос. – ПОДОЙДИ КО МНЕ!

Матвеевна тронулась с места и сделала робкий шаг по направлению к черному провалу.

– Матвеевна! – снова окликнула Аня. – Я тебя сюда привела! И мы уйдем отсюда вместе!

Она протянула руку, чтобы схватить Матвеевну, забрать из этого страшного леса, увести подальше от заброшенной шахты.

– ПРО-О-ОЧЬ! – взревел страшный хор голосов.

И в тот же миг чудовищная сила взметнула Аню в воздух и отшвырнула от Матвеевны. Больно ударившись о землю, девушка успела увидеть, как Матвеевна, пошатываясь, зашагала к шахте, а затем – проснулась.

* * *

Бабушка выжала мокрое полотенце в тазик с водой и повернулась к Ане. Увидела, что та открыла глаза, и тревожно спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

Маула внимательно и хмуро вглядывалась в ее лицо, и от этого Ане стало совсем не по себе.

– Как-то… не очень, – честно призналась она и поморщилась. – Виски ломит. И слабость.

Старая Маула обтерла полотенцем ее лоб, щеки.

– Бабушка, что со мной случилось? – сипло, с испугом спросила Аня. – Почему я в постели? Где Матвеевна?

– Прежде всего успокойся, – сказала Маула. – Ничего страшного не случилось.

– Что-то пошло не так, да? – дрогнувшим голосом произнесла Аня. – Скажи мне, что случилось?

– Ты потеряла сознание.

Аня села на диване., огляделась и вдруг поняла, что пациентки в комнате нет.

– А что с Матвеевной? Где она?

Бабушка, не глядя Ане в глаза, сухо ответила:

– Она ушла.

Аня всмотрелась в лицо бабушки, и лицо это показалось ей встревоженным и испуганным.

– Почему-то мне кажется, что Матвеевне плохо. Очень плохо. Что с ней, бабушка? Скажи мне правду.

Старая Маула посмотрела на Аню и попыталась ободряюще ей улыбнуться.

– Матвеевна увидела, что ты потеряла сознание. Хотела помочь, но я отправила ее домой. Ватку с нашатырем я и без нее к твоему носу могу поднести.

Аня с сомнением нахмурилась.

– Бабушка, ты меня не обманываешь?

– Нет, милая. И хватит об этом. Лучше расскажи мне, что за сон тебе приснился?

– Я видела лес, – начала припоминать Аня. – И еще двух собак. Одна была ранена. Из ее раны капала кровь…

Девушка, задумавшись, замолчала.

– Дальше, – поторопила Маула. – Что ты еще видела?

– Кровь из раны собаки добежала до заброшенный шахты… Помнишь ее? Ты еще говорила, что там нехорошие места.

– Заброшенный рудник?

Аня кивнула:

– Да.

Бабушка нахмурилась.

– Что было дальше? – спросила она негромко и тревожно.

– Шахта… Она будто бы проснулась. И стала пить кровь… Как зверь. Бабушка, а с Матвеевной точно все хорошо?

– С ней все в порядке, – отмахнулась Маула. – Значит, старая шахта проснулась? Ожила? Так ты все это увидела?

Аня неуверенно пожала плечами.

– Да… Вроде бы. А что?.. Бабушка, ты меня пугаешь.

Старая Маула чуть качнула головой, прогоняя мрачную задумчивость, затем снова ободряюще улыбнулась Ане, однако улыбка вышла вымученной и напряженной.

– Ладно, – бабушка вздохнула. – Тебе нужно подкрепиться. Давай ужинать.

Маула поднялась с дивана.

– Бабушка, – негромко окликнула ее Аня.

– Что?

– Я не хочу быть травницей. Не хочу шептать заговоры. Не хочу, чтобы меня считали колдуньей… как тебя! Прошу тебя, бабушка, не заставляй меня больше этого делать!

Старая Маула провела ладонью по морщинистому лицу, словно сметая с него паутину. Потом сказала:

– Поступай, как знаешь. Мне жаль, если мое уменье умрет вместе со мной. Но если этому суждено случиться – пусть случится.

Маула отвернулась и пошла к буфету.

4

У Юры Суслова, которого друзья обычно звали просто Сусликом, с утра было паршивое настроение. Прежде чем выбраться из своего старенького «жигуленка»-«копейки», он взял из пакета, лежащего на соседнем сиденье, банку пива «Балтика», открыл ее и, запрокинув голову, принялся пить большими, жадными глотками.

Суслику было двадцать два года. Из них восемь с половиной он прожил у Матвеевны. Он никогда не называл ее мамой, только Матвеевной или тетей Таней, однако в глубине души считал ее своим единственным родственником, если не матерью, то уж точно кем-то вроде тетки…

Восемь лет назад Матвеевна приютила его, когда он, потерявший родителей, позабытый и брошенный родственниками, слонялся по поселку, обезумев от горя и голода. Юра не помнил, что случилось с его родителями, поскольку в тот роковой вечер нанюхался клея с двумя дружками-приятелями, а потом «догнался» бутылкой паленой водки. Следствие установило следующее. Приятели Суслика, проголодавшись, стали обшаривать квартиру в надежде раздобыть какой-нибудь «хавчик». Но вместо холодильника почему-то полезли в шкаф. Где молодые раздолбаи наткнулись на мамину шкатулку с украшениями.

В тот момент, когда они принялись распихивать украшения по карманам, в квартиру вошли родители Юры. В точности не известно, что у них там приключилось. Скорей всего, мать, увидев, как двое «обдолбышей» опустошают ее шкатулку, завопила, отец бросился на них и попытался вернуть украденное, однако парни не согласились с таким раскладом и принялись бить отца и мать тяжелой шкатулкой. И делали это, пока не забили насмерть.

Потом юные убийцы сбежали из квартиры и попробовали впарить украденные кольца и цепочки прохожим на железнодорожном полустанке. Те вызвали ментов, менты приехали и попытались задержать правонарушителей, парни стали сопротивляться, и менты застрелили их «при задержании». Вот такая вот история.

Юра решил жить один, но спустя еще несколько дней выяснилось, что квартира его родителей была заложена банку «Строй-Ист-Кредит». Так Юра-Суслик остался не только без родителей и друзей, но и без дома. И неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы Матвеевна не подобрала его, обнюхавшегося клеем, на улице и не привела к себе домой.

…Пиво закончилось. Юра опустил банку и смачно рыгнул. Затем вышел из машины и захлопнул дверцу. Смял алюминиевую тару в руке и швырнул в железный бак, стоящий у гаража вместо урны.

Потом посмотрел на дом. Дом был старый, но просторный. Вот если бы Матвеевна померла, а ее дом достался Юре в наследство… Но рассчитывать на это особо не приходилось. Хоть старуха и жаловалась на миллион болезней, но для своих шестидесяти с гаком выглядела вполне крепкой.

Юра осадил себя.

«О чем я думаю? – с удивлением пробормотал он. – Откуда эти бредовые мысли?»

Суслик передернул плечами и решительно вошел в дом.

…Матвеевна сидела на диване перед включенным телевизором. На плечах – цветастый платок, на ногах – теплые шерстяные «чуни». Звук у телевизора был выключен, а на экране большой пятнистый хищник, притаившись в высокой траве, выслеживал стадо антилоп. Юра посмотрел на седоватый затылок Матвеевны и вдруг подумал о том, что этот затылок очень хрупкий. И если взять со стола тяжелую керамическую вазу и ударить этой вазой посильнее…

«Да что со мной?!» – с изумлением подумал Суслик.

Он тряхнул головой, прогоняя странные и страшные мысли, которые прежде никогда не водились у него под черепной коробкой.

– Матвеевна, не знал, что ты любишь передачи про животных! – весело сказал он.

Пятнистый хищник на экране выскочил из засады и бросился на антилопу. Повалил ее в пыль и вцепился зубами в горло. Из разорванной артерии хлынула кровь.

– Матвеевна! – Юра подошел к своей благодетельнице и положил ей руку на плечо. – Теть Тань!

Матвеевна медленно обернулась и посмотрела Юре в лицо. Глаза ее были пусты, словно перед ней сидел не живой человек, а огромная кукла.

– Теть Тань, ты чего?

Матвеевна вдруг вскинула руки и, резко подавшись к Юре, вцепилась ему пальцами в шею.

– Да ты чего! – завопил он.

– Ты помечен! – прошипела Матвеевна. – Поме-еч-е-ен!

Суслик с трудом оторвал от себя холодные пальцы тетки. Отпрыгнул в сторону и, выпучив на Матвеевну глаза, возмущенно и испуганно заорал:

– С ума сошла?! Ты же меня чуть не задушила!

Матвеевна еще пару секунд молча смотрела на Юру, а потом вдруг раскрыла рот и захохотала. И от смеха этого волосы у него на голове привстали, а по спине пробежала ледяная волна. Казалось, смеялся только рот Матвеевны, потому что глаза по-прежнему были пусты.

Юра, сам того не замечая, нашарил на комоде керамическую вазу. Матвеевна вдруг перестала смеяться. Она отвернулась от Юры и снова вперила взгляд в экран телевизора, на котором пятнистый хищник рвал клыками брюхо поверженной антилопы.

Юра увидел в своей руке вазу.

– ВСЕГО ОДИН УДАР, И ТЫ ХОЗЯИН СВОЕЙ ЖИЗНИ!

– Что? – дрогнувшим голосом спросил он. И завертел головой, словно ожидая увидеть в комнате кого-то постороннего. Но, кроме него и Матвеевны, рядом никого не было. Юру прошиб холодный пот.

– Да что же это… – с тоской и досадой пробормотал Юра.

Он поставил вазу обратно на комод, вымученно хмыкнул и проговорил, обращаясь к Матвеевне:

– Ну, теть Тань… Шуточки у тебя.

– Затопи печь, – произнесла вдруг Матвеевна ровным, чуть глуховатым голосом. Поежилась и добавила после паузы: – Холодно.

– Хо… хорошо, – чуть запинаясь, ответил Юра, снова глядя на ее затылок.

На экране телевизора несколько гиен, отогнав леопарда, с рычанием и жутким лаем-хохотом рвали на куски плоть антилопы.

– ОДИН УДАР! ВСЕГО ОДИН УДАР! ЭТО ЖЕ ТАК ПРОСТО!

Суслик с усилием отвел взгляд от затылка Матвеевны. Быстро подошел к двери и снял с гвоздя топор. На пару секунд остановился, взвешивая его в руке и со странным выражением косясь на Матвеевну, затем чертыхнулся и вышел из дома.

5

Хозяин городской лесопилки, гостиницы и станции техобслуживания Игнат Борисович Соболев сидел за широченным столом, сдвинув брови и пронзительно глядя на сына. Двадцатилетний Егор Соболев стоял перед отцом навытяжку, как солдат перед генералом.

Отец и сын были похожи. Игнат Борисович – грузный, ширококостный, с властным лицом, пересеченным несколькими резкими морщинами. Одет в дорогущий костюм, седоватые волосы аккуратно зачесаны назад.

Егор Соболев – двухметровая конопатая орясина с плечами, о которые можно гнуть рельсы. Волосы острижены под машинку, в серо-голубых глазах – затаенная усмешка. Егор три месяца как вернулся из армии. За это время он уже дважды попадал в милицейский «обезьянник» за драку, но оба раза отец сумел спустить дело на тормозах.

Чуть в стороне, в креслице, пристроился Алексей Еременко, лысый, очкастый тридцатилетний парень в строгом костюме, с умным лицом и двумя высшими образованиями в загашнике.

Игнат Борисович метнул в сына грозный взгляд из-под сдвинутых бровей и раздраженно произнес:

– Егор, ты думаешь, мне легко каждый раз тебя вытаскивать?

– Нет, – буркнул в ответ Егор.

– Что? Не слышу!

– Нет, не легко, – повторил Егор. Вздохнул и добавил: – Пап, я все осознал. Правда. Я больше не буду никого задирать. Я решил образумиться.

Глаза Соболева-старшего подозрительно сузились. Он погрозил сыну толстым пальцем и сказал с угрозой:

– Если еще раз мне позвонят по твоему поводу из милиции, я выгоню тебя из дома. Будешь сам искать деньги себе на пропитание.

– Ну и найду, – тихо проговорил Егор.

– Что? – нахмурился Игнат Борисович. – Повтори, что ты сказал!

Пару секунд отец и сын смотрели друг другу в глаза. Егор отвел взгляд первым. Игнат Борисович откинулся на спинку кресла.

– Будем считать, что мы поняли друг друга, – грозно сказал он.

Егор пару секунд помолчал, потом снова посмотрел отцу в лицо и вдруг спросил:

– Хочешь, чтобы я перестал валять дурака?

– Хочу ли я этого? – Лицо Соболева-старшего посуровело. – Да я только об этом и говорю! Или все мои слова для тебя – пустой звук?

– Нет, не пустой. Пап… – голос Егора дрогнул. – Одолжи мне денег, чтобы я начал собственный бизнес. Я тебя не подведу. И через пару лет верну все до копейки. С процентами.

Игнат Борисович неодобрительно посмотрел на сына.

– Я предложил тебе работу на своей фирме, – сухо сказал он. – Ты до сих пор ничего мне не ответил.

– Я не хочу пахать на твоей фирме! Я хочу сам! Понимаешь – сам!

– Чтобы открыть собственное дело, нужно учиться! Получить образование. Поступить в Оксфорд или Кембридж. На худой конец в МГУ. И окончить его. Желательно с отличием!

– Кембридж-хренбридж, – едва ли не брезгливо пробормотал Егор. – Сам-то ты много университетов окончил?

– Тогда было другое время.

– Времена всегда одинаковые. Ты сам мне об этом много раз говорил.

Игнат Борисович помолчал, хмуро глядя на сына.

– Ладно, – жестко произнес он. – Доказывать я тебе больше ничего не буду. Денег не дам.

Губы Егора обиженно дрогнули.

– Пап, ты не понимаешь…

– Не дам! – повторил отец. – Но двери моей фирмы для тебя всегда открыты. Захочешь – приходи. Поработаешь с полгодика мастером заготовительного цеха. Ты с этим справишься. Потом сделаю тебя заместителем департамента. Ну, а еще через полгода…

– Да, папа, – с сухой усмешкой перебил Егор. – Так точно, папа. Я все понял, папа.

Еременко, все это время молча наблюдавший за спором отца и сына, незаметно ухмыльнулся. Это не укрылось от взгляда Игната Борисовича. Он недовольно зыркнул на помощника и раздраженно пробасил:

– Тебе смешно?

– Простите. – Лысый помощник мгновенно стер ухмылку с губ и состроил покорное и внемлющее выражение лица.

Соболев-старший снова перевел взгляд на сына.

– Ступай, юморист, – глухо произнес он.

Егор по-солдатски вскинул руку к виску и ернически отчеканил:

– Слушаюсь, сэр!

И по-солдатски повернулся кругом.

– Да, и осторожнее там со своими дружками, – сказал вдруг Игнат Борисович. – В лес не суйтесь.

Егор обернулся и удивленно проговорил:

– Чего это?

– Четыре дня назад в Зеленодольске двое грабителей подломили фургон инкассаторов, – пояснил Соболев-старший. – Говорят, грабители ушли в лес. Больше их никто не видел.

– Так это в восьмидесяти километрах от нас, – заметил Егор. – А по трассе так все сто двадцать. Они бы досюда ни в жизнь не добрались.

– Кто знает, – неопределенно проговорил Игнат Борисович. – Ладно, иди.

Соболев-старший опустил взгляд на деловые бумаги, разложенные на столе. Егор было отвернулся, но снова взглянул на отца.

– А сколько они взяли? – поинтересовался он.

– Что? – не понял Игнат Борисович, отрывая взгляд от документов.

– Ну, эти, грабители. Сколько они взяли?

Отец наморщил лоб.

– Не помню. Что-то немного. Миллиона два или три.

– Долларов?

– Рублей. А что?

– Ничего. Просто полюбопытствовал.

Егор отвернулся и вышел из кабинета отца.

– Своенравный у вас сын, Игнат Борисович, – негромко прокомментировал помощник Еременко. И добавил с улыбкой: – Похож на вас.

– Да уж, – невесело отозвался Игнат Борисович. – Ладно. Давай вернемся к делам. О чем мы там с тобой говорили?

– О развлекательном центре.

– И что ты об этом думаешь?

Еременко поправил пальцем очки и сказал:

– Объект, конечно, хороший. Но терок с лисицынскими бандюганами не избежать. Они захотят свою долю.

– Да, – задумчиво проговорил Игнат Борисович. – Захотят. Жора Лисицын дикарь. Неандерталец. Он все еще живет по законам девяностых. Хотя времена давно изменились.

Соболев-старший задумался, постукивая по столешнице крепкими массивными пальцами.

Еременко подождал, не скажет ли босс еще что-нибудь, а потом мягко предложил:

– Игнат Борисович, а может, не будем ввязываться в ссору? Встретимся с Лисицыным, проведем цивилизованные переговоры, разграничим сферы влияния. Предложим ему хороший процент…

– Советуешь мне прогнуться под Лиса? – грозно прорычал вдруг Соболев. – И это после всего, чего я добился? Поднять белый флаг после всех моих побед? Перед раздавленным противником?

– Когда-то вы сотрудничали, – осмелился возразить помощник. – И я бы не сказал, что Лис раздавлен. Он еще силен. И если мы его кинем, он будет нам мстить.

– Пусть мстит, – сказал Игнат Борисович. Усмехнулся и добавил: – Тем проще мне будет его добить. А теперь давай обсудим более важные и насущные дела.

6

Из офисного здания отца Егор Соболев вышел в мрачнейшем расположении духа. Он чувствовал не только злость, но и обиду. Уж кто-кто, а отец должен был его понять. Сам-то давно ли заделался респектабельным бизнесменом?

Егор хорошо помнил, как всего несколько лет назад отец вообще не выходил из дома без пистолета. А теперь укоряет Егора за то, что тот пересчитал ребра какому-то придурку. Ну, где здесь справедливость?

Как всегда, не вовремя под руку подвернулась сестра Инга.

– Ну что? – со своей вечной коварной полуусмешечкой спросила она. – Досталось тебе от папика?

– Отстань, – мрачно огрызнулся Егор.

Инге Соболевой было восемнадцать, но благодаря густому и хищному макияжу выглядела она на пару-тройку лет старше. Уже с пятнадцати корчила из себя роковую, все испытавшую женщину. Но если до того, как Егор ушел в армию, у нее была просто смазливая мордочка амбициозной девчонки, то теперь эта мордочка превратилась в холодноватую физиономию стервозной красавицы.

– Зря ты с ним ссоришься, – сказала Инга. – Пока ты был в армии, здесь многое изменилось. Папик перекрасился в бизнесмена, а ты сдираешь с него эту краску.

Егор усмехнулся:

– Краску.

– Да, краску. А ведь она и так едва держится.

Егор смерил сестру угрюмым взглядом и сухо посоветовал:

– Заведи себе мужа. И поучай его с утра до вечера, пока он тебе шею не свернет.

– Я не собираюсь замуж, – парировала Инга. – Я свободная женщина и предпочитаю свободные отношения с мужчинами.

– Угу, я в курсе, – Егор хмыкнул. – Моя сестра – шлюшка. Нашла чем хвалиться.

– Глупо, – спокойно заметила Инга. – У тебя наверняка было много женщин, но себя ты шлюшкой не называешь.

– Я мужчина, мне можно. А когда женщина таскается по мужикам, ее обычно называют шлюшкой.

Инга холодно улыбнулась.

– Братик, ты мыслишь устаревшими категориями. А будешь меня оскорблять – расскажу Аньке Родимовой, какой ты урод. Она тебя тогда на порог не пустит.

Егор хмуро посмотрел на сестру.

– Она не будет тебя слушать.

– Еще как будет! Ведь теперь мы с ней подруги. Кстати, ее бабушка-колдунья тебя терпеть не может. Пожалуюсь ей на тебя, и она превратит тебя в крысу. Хотя… – Инга легонько пожала плечами, – ты и так на человека мало похож.

– Дай пройти!

Егор грубо отодвинул сестру в сторону и зашагал прочь от офиса. Инга посмотрела ему вслед и проговорила со смесью снисходительности и презрения:

– Дурак.

На самом деле никакого «богатого прошлого» у Инги не было, и в постель с мужчиной – вопреки слухам – она никогда не ложилась. Маску порочной и холодной женщины-вамп она натянула на себя только в качестве маскировки, призванной отпугнуть неудачников и идиотов, навроде тех дурней, с которыми обычно шатался по улицам поселка ее брат Егор. Все, чего Инга хотела от жизни, это встретить нормального парня с классным характером и тугим кошельком. Выйти за него замуж и укатить из этого поганого поселка к черту на кулички!

Да только где ж его встретишь – в этой-то глуши?

Инга вздохнула. Достала из кармана мобильник, украшенный черепом из страз, набрала номер подруги и прижала трубку к уху.

– Алло… – сказала она в трубку. И тут же сбилась. – Ой, а кто это? Баб Маула, вы? А где Аня? Чем заболела? Нервы? – Инга нахмурилась. – Ясно. Передайте ей, что я скоро зайду, ладно?

Инга убрала трубку в карман и задумчиво сдвинула брови. Анька Родимова больна. Ну надо же! Куда, спрашивается, смотрела ее колдунья-бабка? Дала бы ей, что ли, какую-нибудь полезную травку, нашептала бы что-нибудь на ушко – и дело в шляпе.

Выходит, не так уж всесильна старая ведьма, как о ней говорят.

Инга усмехнулась своим мыслям и посмотрела на свое отражение в темном стекле офиса. А потом весело ему подмигнула.

Между тем, дверь офиса открылась, и на крыльцо вышли трое: Соболев-старший, его помощник Еременко и дюжий телохранитель Иван.

– Подготовь бумаги по развлекательному центру, – распорядился Игнат Борисович, обращаясь к помощнику.

Тот кивнул:

– Хорошо, Игнат Борисович, сделаю.

Увидев Ингу, Соболев-старший приветливо улыбнулся:

– Привет, дочка!

– Привет, пап!

Отец спустился по лестнице, остановился возле Инги и поцеловал в подставленную щеку.

– Слышала, наш Егор опять отличился, – иронично проговорила Инга.

Соболев-старший нахмурился.

– Да уж, – хмыкнул он.

Инга приобняла отца за талию.

– Пап, ты все еще хочешь ввести этого балбеса в свой бизнес?

– А что?

– Он тебе все испортит. Слушай, пап, а почему бы тебе не взять на работу меня? Мне уже восемнадцать.

Соболев улыбнулся и мягко проговорил:

– Дочка, я тебя люблю. И не хочу, чтобы ты портила себе жизнь. Девушка твоего возраста должна веселиться и получать новые впечатления.

– Я могу получить их, работая на тебя, – с улыбкой возразила Инга.

– Ты хочешь, чтобы я законопатил тебя в офис и заставил улыбаться на встречах с ублюдками? – Отец покачал головой. – Ну уж нет. Поживи в свое удовольствие. А годика через два-три поглядим. Прости, дочка, мне пора.

Он снова поцеловал Ингу в щеку, а затем зашагал к припаркованному неподалеку «Мерседесу». Инга поймала на себе взгляд лысого помощника отца – Лешки Еременко.

– Чего уставился? – грубо спросила она.

– Ничего, – Еременко улыбнулся. – Мне нравится, и смотрю.

– Смотри на кого-нибудь другого.

– Ладно. Как скажешь.

Еременко тихо засмеялся и двинулся к своей старенькой «Мазде». Инга проводила его неприветливым взглядом. (Еременко никогда ей не нравился, Инга считала, что лысый помощник похож на хитрого шакала, который прислуживает тигру, но лишь до тех пор, пока тот здоров и силен. Случись с тигром беда – и этот шакаленок первым его предаст.)

При мысли о предательстве в сердце Инги как будто кольнуло. Она посмотрела вслед отъезжающему «Мерседесу» отца. И тут же испытала странное чувство – словно увидела огромную тень, пролетевшую над машиной и коснувшуюся ее своим черным крылом.

Впрочем, уже через секунду неприятное ощущение покинуло Ингу.

«Глупости! – сказала она себе. – Ничего с отцом не случится. Скорей уж с Егором, чем с отцом. Отец очень осторожен и умен, он никогда не сделает опрометчивого шага и не допустит, чтобы с ним случилась беда».

Успокоенная, Инга поправила на шее легкий шарфик, повернулась и зашагала прочь от офиса.

7

Двадцатью минутами позже Егор Соболев стоял на улице под только что зажегшимся фонарем в компании двух своих закадычных друзей – Юрки Суслова и Игоря Фролова.

– Есть чего покурить? – спросил Егор.

– Наши сгодятся? – Долговязый рыжеволосый Фрол протянул пачку.

Егор вынул сигарету, вставил в губы и прикурил от подставленной Фролом зажигалки. Фрол и Суслик тоже закурили. Фрол, так же как Егор, недавно вернулся из армии, а потому ощущал себя кем-то вроде «откинувшегося на волю зэка», наслаждающегося свободой. Суслик в армии не служил, помешало наркоманское прошлое, и немного из-за этого комплексовал.

– Ты чего такой напряженный? – спросил Егора Фрол.

– Да мой старик опять наезжает, – с досадой ответил тот.

– Папаша у тебя крутой, – сказал Суслик. – Крученый-верченый!

– Я и сам не пальцем сделанный, – огрызнулся Егор.

Суслик примирительно улыбнулся. А Фрол заметил:

– Говорят, у твоего бати какие-то терки с лисицынскими. Правда или врут?

Егор не ответил. Вынул из кармана бумажник, достал пару купюр и сунул Суслову:

– Суслик, сгоняй за пивом.

Юра кивнул, взял деньги, отшвырнул окурок и быстро зашагал к продуктовому магазину. Ожидая его, Егор и Фрол выкурили еще по сигарете, рассказывая друг другу армейские байки. Вскоре Суслик вернулся с тремя банками пива. Друзья открыли их, чокнулись и выпили по паре глотков.

– Куда сегодня кинем кости? – поинтересовался Суслик.

Егор не ответил, лишь сделал еще один глоток из банки и облизнул губы.

– Может, махнем за овраг, поймаем кого-нибудь из лисицынских и наваляем ему? – предложил Фрол. – Раз уж твой батя с ними в контрах.

– Нет, – Егор зевнул. – Скучно.

– Тогда пошли на текстильную фабрику, – предложил Суслик. – Снимем пару телочек и завалим на матрас.

– Прошлая телка подала на нас заяву в ментовку, – угрюмо сказал Егор. – А если меня опять посадят в «обезьянник», батя меня из дома выгонит.

Суслик неодобрительно шмыгнул носом.

– Чего ж теперь, жить на полусогнутых? – риторически спросил он. – Пить лимонад и трахать толстых вдовушек?

Егор и Фрол посмотрели на него с иронией. Суслик чуть смутился.

– Ладно, – Егор Соболев допил пиво и швырнул банку в мусорный бак, стоящий на обочине грунтовки. – Пошли прошвырнемся по поселку.

– И то дело! – Фрол тоже допил пиво и тоже бросил банку в мусорный бак, но не рассчитал, и она упала в большую канаву за баком.

Егор и Фрол повернулись в сторону центра поселка.

– Подождите! – насторожился вдруг Суслик.

– Чего еще? – спросил Фрол.

Суслик поднял указательный палец и тихо проговорил:

– Кажется, я что-то слышал.

Парни прислушались.

– Ничего не слышу, – сказал Фрол после паузы. – Тебе, наверное, показа…

– Подожди! – Суслик снова поднял палец. – Вот опять. Как будто кто-то стонет.

На этот раз Фрол и Егор тоже услышали стон – негромкий, хрипловатый, тихий.

– Я что-то слышал, – сказал Егор.

– И я, – подтвердил Фрол.

Все трое обернулись и посмотрели в сторону канавы.

– Пойдем посмотрим, что там, – распорядился Егор и первым двинулся к канаве.

Фрол и Суслик зашагали за ним. Дошли до канавы, остановились. Свет фонаря не доходил до канавы, и парни не сразу разглядели лежащего на дне человека.

– Парни… – позвал тот. – Помогите.

– Твою мать!. – тихо и испуганно воскликнул Суслик. – Пацаны, вы видели? Там какой-то мужик!

– Тихо ты, не ори, – осадил его Егор, разглядывая лежащего на дне канавы мужчину.

– Бомжара, наверное, – предположил Фрол. – Видишь, какой грязный. И воняет от него, как от помойной ямы.

– Бомжара в нашем поселке? – усомнился Егор. – Откуда он тут взялся?

– А кто его знает…

– Помогите… – снова прохрипел скрючившийся на дне канавы незнакомец. – Я… заплачу́.

Фрол ухмыльнулся.

– Ого! Соболь, слыхал? У него деньги!

– Не вопи, – глухо оборвал его Егор и быстро огляделся по сторонам. Затем окликнул: – Эй, мужик! У тебя правда есть бабки?

– Есть, – тихо отозвался незнакомец.

Он тяжело перевалился на другой бок, сунул руку в карман, вынул несколько смятых банкнот и бросил на край канавы.

– Подними, – приказал Егор пугливо глядящему на деньги Суслику.

Суслик приблизился к краю канавы, нагнулся и сгреб купюры с земли.

– Грязные, – брезгливо пожаловался он Егору.

– Сколько там? – спросил Фрол.

– Не знаю, – Суслик переворошил купюры и с воодушевлением сообщил: – Тыщи две «Бакинских», не меньше!

Фролов посмотрел на Егора и задумчиво проговорил:

– Откуда у простого бомжа столько денег?

– Ребят… – позвал или, вернее, простонал со дна канавы незнакомец. – Мне бы еды… Любой… И еще…

– Пацаны, я знаю, кто это, – сказал Егор, не дав незнакомцу договорить.