# Последнее прибежище негодяя

Галина Владимировна Романова

Александра Воронцова просто не могла скрыть своих слез – мало того что ее несправедливо обвинили в промышленном шпионаже на работе, чуть было не уволили, разругалась со своим парнем Сашей Горячевым, так теперь случилась самая страшная беда – умер любимый дедушка. А полиция обвиняет ее деда в убийстве его соседей Лопушиных на бытовой почве. И якобы после этого преступления дед сам и застрелился из своего трофейного наградного пистолета. Александра во все это поверить не может, не таким человеком был ее родственник, но никто ей не верит, рассчитывать приходится только на себя…

Сложно было представить, что авантюрная идея изложить на бумаге придуманную криминальную историю внезапно перерастет во что-то серьезное и станет смыслом жизни. Именно с этого начался творческий путь российской писательницы Галины Романовой. И сейчас она по праву считается подлинным знатоком чувств и отношений.

В детективных мелодрамах Галины Романовой переплетаются пламенная любовь и жестокое преступление. Всё, как в жизни! Нежные чувства проверяются настоящими испытаниями, где награда – сама жизнь.

Каждая история по-своему уникальна и не кажется вымыслом! И все они объединены общей темой: настоящая любовь всегда побеждает, а за преступлением непременно следует наказание.

Суммарный тираж книг Галины Романовой превысил 3 миллиона экземпляров!

## Глава 1

– Ну вот и засентябрило… – произнес кто-то в пустой серой комнате голосом ее покойной бабки.

По голому полу зачавкали подошвы ее резиновых тапок. Потом хрустнули пружины матраса ее деревянной кровати. Зашуршал накрахмаленный пододеяльник. Бабка улеглась в постель.

– Скоро раздождится, потом завьюжит, – не унималась бабка, ворча в подушку. – Холода… Грядут холода… Дед-то не переживет. Да и нечего ему там, с вами, нечего делать…

Одна из пружин под ее старым крупным телом взвизгнула особенно остро и противно. Потом еще и еще раз. Бабка будто нарочно решила извести ее, покачиваясь на скрипучей койке. Надо было прикрикнуть на нее. Иначе это никогда не закончится. Бабка всегда была вредной.

Саше пришлось открыть глаза.

Будильник! Конечно, это был будильник. Больше-то нечему было так противно ныть. Той старой скрипучей кровати давно уже не было. Как не было в живых и бабки. Она померла семь лет назад в январскую стужу.

– Даже помереть не могла как надо, – ворчал дед, отворачивая ото всех заплаканное несчастное лицо. – Людям-то теперь как землю ковырять! Морозы-то какие! Эх, Лия, Лия. Не могла подождать до тепла? Вот вечно ты назло всем все делаешь…

Убедить деда в том, что на все воля Божья, что его жена Лия прожила много дольше, чем ей отводили врачи, никто не взялся. Он когда-то для себя решил, что Лийка должна его пережить, и все. А там вы как хотите. А что у его жены было очень больное сердце, изношенный никотином организм, израненная сиротством единственной внучки душа, что не могло подарить ей лишних лет, он как данность принимать не хотел.

– Она должна была меня отволочить в ящике, Сашка. Она… – горевал он потом долгих два года. – Что мне вот теперь, а? На стены тут выть?! Ты еще вот съезжаешь…

Саша протянула с дедом еще год после этого, потом все же съехала на квартиру, которую купила по соседству. Все следующие четыре года она дважды в день ему звонила, через день навещала. А воскресенье и вовсе проводила весь день с ним, все чаще за городом. И ничего, дед смирился. С годами повеселел, начал даже засматриваться на одиноких соседок. Но так, не по-серьезному, просто для общения, подчеркивал он.

– Лия хоть и была стервой… Матерой стервой, Сашка! Такие теперь не рождаются, – говорил он, и старое лицо его мгновенно превращалось в горестную маску. – Но заменить ее мне никто не сможет. Никто! Никогда! Скоро семь лет, как нет ее, а она мне почти каждую ночь снится. Тебе-то, Сашка, она хоть снится?..

Саше бабка никогда не снилась. И Саша за это была ей крайне признательна. С бабкой они не очень-то ладили. Та была придирой и ворчуньей. Вечно искала изъяны в Сашином воспитании, манерах и внешности. Хотя сама ее и воспитывала, прививала манеры и учила, как себя преподать. Противной она была. Не то что дед. Милый, мягкий, покладистый человек. Грешно признаваться, но Саша втайне радовалась, что первой ушла бабка. Случись по-другому, кто знает, как бы все сложилось. И она, если честно, уже стала забывать ее. Как она выглядит, как ходит, как говорит.

И вдруг этот сон! Первый за семь лет!

Бабкин голос. Ее поступь в отвратительных резиновых шлепанцах, звонко шлепающих по полу и пяткам. Скрип пружин ее кровати, хруст накрахмаленного постельного белья.

Что она говорила? Что-то говорила ведь точно. Что-то нехорошее, противное. Что-то про деда.

Завьюжит… Захолодает… Дед не переживет…

Ужас какой! Только не это! Только не теперь! Он ей сейчас так нужен! Особенно сейчас!

Саша сбросила с себя толстое одеяло, соскочила с кровати и, подойдя к окну, рванула шторы в разные стороны. Прильнула носом к стеклу, рассматривая улицу и стену дома, в котором жил ее дед.

Все было как всегда. Серая бетонная стена стояла на месте, не рухнула. Ровным рядом, нависая низкими ветками над бордюрным камнем, стояли притихшие от безветрия ивы. На подъездной дорожке к дому деда, как всегда, раскорячилась «Газель» Витьки Ломова – хозяина маленького дежурного магазинчика. Машину разгружали, в магазин таскали лотки с хлебом, упаковки с пряниками, печеньем, пакеты с макаронами. Значит, сегодня четверг. Печенье с пряниками всегда привозили по четвергам. По вторникам и пятницам – молочку и колбасу. По понедельникам то, чего не хватило в выходные. Все по графику, все четко, размеренно. Дни недели можно было сверять по поставкам в ломовский магазин. Тошно, конечно, что он постоянно дорогу перекрывает. Но не скандалить же было с ним всякий раз из-за этого.

– Сашка, тебе от своего подъезда до подъезда деда – тридцать пять шагов, – возмущался Виктор, когда она пыталась его призвать к порядку. – Ты быстрее дойдешь, чем тачку со стоянки выгонишь.

Это, конечно, было правдой, дойти было быстрее. Но дело принципа, ведь так?

– Вся вот ты в бабку свою, противная, – ворчал он ей в спину, когда она все же заставляла переставить «Газель», угрожая ему штрафами. – Той тоже вечно все мешало!

Бабке при жизни и правда мешало все. Свет уличных фонарей мешал спать по ночам. Если фонари не горели, темнота сокрушала могильная. Мешали соседи: топали над головой, орали в подъезде, хлопали дверями. Мешала назойливая почтальонша, навязывающая пачки лаврового листа и упаковки молотого перца. Мешала подъездная уборщица, залившая лестницу водой. Мешал шум дождя и ветра. Мешала иногда и Саша со своей подростковой необузданной веселостью и чрезвычайно посерьезневшей юностью. Теперь вот получается, что ей помешал дед на этом свете. Она решила его призвать к себе до холодов.

Саша именно так поняла странный сон, первый и единственный с участием бабки за минувшие семь лет. И сделалось неуютно и холодно, хотя за окнами золотился солнцем сентябрь.

Начало сентября было тем временем года, в котором она чувствовала себя особенно комфортно. Солнце не палило, а грело. Ветер случался редко, а если и случался, то сыпал под ноги дождем золотой листвы, и ей это очень нравилось. Вечерами в пригородных поселках жгли костры, и она с удовольствием вдыхала осторожно наплывающий на город запах сожженной картофельной ботвы и сухостоя.

Она любила сентябрь всегда, но не сегодня. Сегодня, утром четверга, утром нерабочего четверга ей было противно и тошно. И из-за того, что у нее произошло на работе, откуда ее в срочном порядке выпроводили в отпуск. И из-за сна этого дурацкого.

– Дед? – Саша снова завалилась на кровать с телефонной трубкой – спешить было некуда. – Что делаешь?

– Здравствуй для начала, – отозвался тот ворчливо. – Как бабка твоя, Сашка! Та вечно ни здрасте, ни до свидания!

– Она приснилась мне сегодня, дед, – вдруг призналась Саша, рассматривая кусок яркого голубого неба в незашторенном окне.

– Да ну! – удивился он. Голос его дрогнул волнением. – И что было в твоем этом сне?

– Да ничего особенного. Ходила она по комнате, ворчала, – соврала Саша.

– А чего ворчала-то? – беспокойным голосом спросил дед. – Может, на нас на что-то обижается, Сашок, нет? Может, могилку надо поправить? Ничего такого не было?

– Да нет. Погода не нравилась, скоро, говорит, захолодает.

– Да-а-а, холод она не любила, – дед вздохнул. – А потом взяла и в холод-то и померла. Ладно… У тебя там что с работой? Что думаешь после отпуска делать? Осталось-то две недели всего. Снова вернешься в эту… в этот…

Дед ругаться не любил и всегда подолгу подыскивал нужные слова.

– Дед, не знаю, – Саша вздохнула и зажмурилась. – Уйду, признаю поражение. Как бы соглашусь, что это я виновата!

– Не уйдешь, тебя заставят признать это со временем. Тебе не дадут там жить, Сашка. – Дед рассердился: – Не надо, девочка. Не стоит оно того. Не стоит тратить жизнь, нервы на доказательства. И было бы из-за чего!

Правильнее, из-за кого, хотелось ей поправить деда. Но она промолчала.

– Весь этот сыр-бор выеденного яйца не стоит, девочка, – продолжил учить ее уму-разуму дед. – Проблема надуманная! История неприятная, конечно, но… Но не стоит это того, поверь. Не стоит распылять себя на это.

– Понятно, – слабым голосом промямлила она.

– Понятно ей! – прикрикнул дед. – Чего-то не договариваешь? Что-то скрыла от меня тем вечером, так?

– Нет, – не совсем уверенно ответила Саша. – Все рассказала как было.

– Что пропавший диск с информацией, которую берегли от конкурентов, нашли в твоей сумочке, так? Что в твою причастность к краже почти никто не верит? Что почти все считают это инсценировкой? Как это принято сейчас у вас говорить – подставой. Все так было?

– Так. Ладно, дед, я подумаю, может, после отпуска и не вернусь туда, – пообещала Саша: разговор надо было срочно сворачивать, пока она не расплакалась.

– Но что-то ты мне все же так и недоговорила, – вдруг сделал дед вывод. И после паузы, наполненной его задумчивым пыхтением, обронил: – Все дело в каком-то молодом человеке, так? Кого-то оплакивает твое бедное сердечко, Сашка, так?

– Дед, не начинай! – взмолилась она. – Давай, пока-пока. Завтра увидимся.

– А чего не сегодня? Знаю-знаю, завтра наш день. Но ты же в отпуске, Сашок. Чего не сегодня?

– Может, и забегу, – пообещала она, точно зная, что не пойдет сегодня к деду.

Если пойдет сегодня, дед точно вернется к этому разговору. И тогда точно вместе со слезами выудит из нее правду. А если она ему все расскажет, то это может иметь необратимые последствия. Дед тогда непременно, надев свой военный китель с наградами, пойдет с визитом к…

Тсс, не надо ворошить воспоминания. Не стоит даже думать о том, из-за кого она теперь так страдает. Не стоит…

## Глава 2

– Собери всех!

Узловатый, с коротким некрасивым ногтем, палец Соседовой соскользнул с клавиши. Догадливая секретарша, поняв, что у Аллы Юрьевны опять нелады с новым аппаратом для внутренней связи, заглянула в кабинет:

– Алла Юрьевна, я правильно поняла, у нас совещание?

– Да, правильно!

Соседова неприязненно осмотрела ладную фигурку девушки. Та ухитрялась выглядеть на тысячу долларов в грошовом платьишке и дешевых туфлях без каблуков. Она вот лично никогда так не выглядела. Даже в лучшие свои годы. Теперь не следовало и стараться. Теперь ей сорок девять. Закат! Закат бабьего века! А рассветать еще и не рассветало.

– Что еще?!

Соседова старательно выгнула левую бровь. Это была мимика крайнего неудовольствия, к этому подчиненные были приучены. Секретарша растворилась, успев пробормотать, что кофе будет готов через минуту.

Соседова всегда пила кофе перед совещанием. Варился полный кофейник на четыре чашки. Туда же сразу засыпался сахар и доливались четыре чайные ложки сливок, очень жирных, очень калорийных. Две чашки Алла Юрьевна выпивала до совещания. Одну в процессе. И последнюю уже после того, как за последним сотрудником закрывалась дверь. Таков был ритуал. Сегодня она ему немного изменит. Сегодня на совещание ей пить кофе не придется. Слишком напряженными будут сегодня дебаты. Сегодня она немного изменит правила игры. Она не станет говорить с каждым наедине. Сегодня она постарается столкнуть всех своих подчиненных лбами. Пускай они разгневаются, запсихуют, перестанут быть сдержанными, начнут орать. И вот тогда-то она – матерая бизнесменша, мудрая из мудрых женщина – точно сможет выловить из всего этого гневного, эмоционального ора нечто для себя полезное.

Она не позволит добить себя! Пусть бабьему веку ее закат вот-вот случится. Закатиться делу всей ее жизни она не позволит! Нет!

Через пару минут, не обманув, Соня внесла поднос с кофейником и крохотной кофейной чашкой. Не глядя на работодательницу, пристроила поднос на край стола и, пятясь, вышла из кабинета. Она снова угадала, что именно сейчас видеть ее Алле Юрьевне особенно неприятно. Угораздило же надеть утром новое платьишко и туфельки в тон!

Соня уселась на свое место за высокой стойкой. Задумчиво уставилась в монитор, разлинованный реестровой таблицей. И сильно вздрогнула, когда на клавиатуру легла кустовая розочка с белыми цветочками.

– Прекрасно выглядите, Софья, – гортанным голосом констатировал заместитель Соседовой – Геннадий Степанович Савельев. Невысокий несимпатичный мужичок хилого телосложения. – Так держать!

– Спасибо.

Соня кисло улыбнулась и невольно покосилась на дверь. Не хватало еще, чтобы Соседова захватила ее еще и с розой в руках. Шипеть потом будет неделю.

– Что там? – тут же настороженно вытянулся Савельев. – Все так серьезно?

– Будто бы да. А там кто знает! – трагическим шепотом ответила девушка.

– А повестка все та же? – Савельев нервно прошелся пятерней по светлым редким волосам.

– Конечно! Она больше ни о чем ни думать, ни слышать не желает. Я сегодня случайно подслушала ее разговор с кем-то по телефону и…

– О, меня уже опередили!

Савельев и Соня вздрогнули. На пороге приемной стоял главный бухгалтер Заломов Василий Васильевич и с подозрением на них посматривал. Был он худ телом, но мощен духом. И еще подозрителен и весьма неприятен внешне, и наверное, именно поэтому его все боялись, а кто не боялся, все равно избегал. Как досталось от него бедной Саше Воронцовой! Соня до сих пор передергивалась, стоило вспомнить.

– А я-то тоже к вам, Соня, с розами. – Заломов противно хихикнул. – Тоже, знаете ли, эдакий подхалимаж. Тоже хочу знать, что за повестка дня. Никому же ничего… Все жам-жам!

На клавиатуру легла еще одна ветка кустовой белоснежной розы. «Может, они один букет разорили? – подумала Соня рассеянно. – Если сейчас кто-то еще явится точно с такой же веткой, то, значит, один букет на всех делили».

Больше цветов не было. Народ прибывал, теснясь в приемной. Вполголоса переговаривались. Обсуждали, догадывались, трусили. Многие хмурились, боясь, что гнев Соседовой ненароком коснется и их. Некоторые откровенно радовались, что гнева того избежать могут в силу непричастности. И совершенно не сочувствовали соседу. Некоторые настороженно молчали, рассматривая пол под ногами либо стены поверх чужих голов. К последним относился и Александр Горячев. Он как зашел, как встал слева от двери, подперев спиной стену, так не шевельнулся больше ни разу. Это Соня точно знала, потому что не спускала с него глаз. Потому что он ей очень-очень нравился. Она даже, дрянь бессовестная, тихонько радовалась, когда Сашу Воронцову погнали в отпуск из-за скандальной истории со злополучным диском. Слишком уж у них с Горячевым стремительно начал развиваться роман. Их любовная история семимильными шагами двигалась в направлении логического ее завершения в одном из отделов записи актов гражданского состояния.

– Они точно поженятся, – предполагали одни.

– Осенью точно, – шептались другие.

– Да он ей уже предложение сделал!

– Да ладно?!

– Точно, я знаю…

Соня страдала от всех этих разговоров, потому что Горячев ей очень-очень нравился. А Саша Воронцова – нет.

В новом аппарате внутренней связи скрипнуло, громыхнуло, и неприятный голос Соседовой приказал всем войти в кабинет.

– Итак, господа! – Алла Юрьевна обвела всех тяжелым взглядом. Он казался особенно тяжелым из-за набрякших верхних и нижних век, а также от неумелого макияжа, а также по причине ее дурного норова и настроения. – У нас проблема…

Все затихли. Многие из присутствующих втянули головы в плечи и опустили глаза. Смотреть на «соседку», как за глаза они все называли начальницу, когда она пребывала в таком дурном расположении духа, было просто невыносимо.

– У нас завелась крыса, – продолжила Алла Юрьевна. – Все помнят историю с Воронцовой?

Как по команде, все головы качнулись вверх-вниз.

– Так вот, история эта не закончена.

– Она что же, продолжает продавать наши секреты?! – преувеличенно фальшиво возмутился Савельев, тут же поймал на себе неприязненный взгляд Соседовой и заткнулся.

– Эта история не закончена, потому что все в ней остается для меня неясным, – тихо, но очень внятно продолжила говорить Алла Юрьевна.

– Что же тут неясного? – обеспокоенно воскликнул Заломов. – Девица – сирота. Захотелось подбить деньжат. И неплохих деньжат. Почему не воспользоваться безалаберностью некоторых сотрудников? Почему не выкрасть информацию, за которую наши конкуренты заплатят? Тем более что сотрудники эти, мягко говоря, пали жертвой ее чар!

Все головы, как по команде, повернулись в сторону Горячева. Тот головы не поднял. Уши и щеки его сделались багровыми.

– Если позволите, я продолжу, – с издевкой произнесла Алла Юрьевна. Головы снова развернулись на нее. – Так вот… Все в этой истории мне не нравится. Буквально все! И то, что случилось это накануне нашего слияния с фирмой «Мари». И то, что случилось это накануне крупнейшей сделки, сами знаете с кем. И то… как Воронцова легко попалась, мне не нравится это особенно.

Голова Горячева впервые приподнялась. Взгляд, обращенный на Соседову, был полон надежды.

– Итак, давайте начнем разбирательство сначала. Вот тут у меня, – палец Соседовой, некрасивый, узловатый, с пожелтевшим от никотина ногтем, уперся в тонкую кожаную папку, – есть некая информация, которая свидетельствует в пользу версии о непричастности Воронцовой к похищению наших секретов. И есть также информация, свидетельствующая против кое-кого… В общем, крыса среди вас сейчас, господа.

В папке у нее ни черта не было. Она блефовала. Но никто, кроме нее, об этом не знал. Никто! И та крыса, что принялась изнутри подтачивать остов ее благополучия, не знала об этом тоже. Поэтому тут же занервничала. Тут же забегала глазками по стенам, потолку, по лицам всех присутствующих.

Так она и знала! Почему-то сразу подумала на этого человека. Потому и сомневалась в виновности наивной Воронцовой, так бездарно попавшейся в ловко расставленные сети.

Ладно, надо будет завтра ей позвонить и успокоить. Пускай с легкой душой догуливает свой отпуск и выходит на работу. К тому времени от мерзкой крысы в их офисе не останется и следа. Н-да…

Легкий шелест тихого возмущения между тем нарастал. Лица раскраснелись, прически сбились, узлы галстуков были распущены. Народ разнервничался, распсиховался, как она и предполагала, и уже готов был начать показывать друг на друга пальцем, когда она неожиданно прервала совещание.

– Как это – все?! – возмутился Савельев, ее первый зам. – Что это вы, Алла Юрьевна, камень кинули и даже не даете рассмотреть круги! Уж окажите любезность, назовите подозреваемого!

– Да, назовите! – дерзко потребовал Заломов, уставившись на нее глазами ядовитой змеи. – Чего дразнить-то?! Не дети же!

– Завтра, господа. Завтра этим займутся профессионалы.

– Полиция! – ахнул кто-то едва слышно.

Шелест пошел гулять по губам. Алла удовлетворенно мурлыкала про себя. Это было то, что нужно. Это было как раз то, чего она ждала.

Крыса побледнела! Крыса занервничала! Крыса принялась сразу кому-то слать сообщения с мобильного!

– Да, господа, не стану скрывать. Я решила завтра пригласить к нам полицию, так как дело касается оборонного заказа. Сами понимаете, это… это не шутки, господа. Ну а теперь прошу вас покинуть мой кабинет.

Вопреки ожиданиям, народ расходился неохотно. Все что-то толпились. Мешали ее разговору с Савельевым, потом оттеснили Заломова, когда он пытался ей что-то сказать. Каждый, буквально каждый норовил засвидетельствовать ей свое почтение, заискивающе улыбался, косясь на ее палец, все еще прижимавший кнопку черной кожаной папки. Каждый боялся, что там его фамилия!

– Попрошу очистить мой кабинет! – Ей пришлось прикрикнуть – так надоел подобострастный гвалт. – Всем до завтра!

Из кабинета, успев накинуть легкий шелковый плащ, она выходила в сопровождении Савельева, Заломова и Горячева. Их упрямое желание остаться с ней с глазу на глаз ни к чему не привело. Аудиенция ни с кем из них не состоялась.

– Вас сегодня уже не будет? – уточнила Соня, поднимаясь с места.

– Нет, можешь идти, – кивнула ей Соседова и вышла из приемной. И крикнула уже из коридора: – Завтра будь пораньше. Очень важный день!

– Хорошо, – послушно кивнула Соня, мысленно послав Аллу Юрьевну к черту.

На завтра на восемь утра она записалась на маникюр. Придется переносить. Она дождалась, когда толпа схлынет. Понаблюдала через окно, как начальница неуклюже усаживается в свою громадную, как вагон, машину. Сходила в кабинет, забрала кофейник с чашкой. Удивилась тому, что в кофейнике осталось еще на чашку кофе. Вылила себе остатки, уселась на край своего стола и, беспечно болтая ножкой, набрала номер своего маникюрного салона.

– Сонечка, ну какие проблемы? – притворно обиделась ее маникюрша. – Заезжайте сейчас. Я задержусь ненадолго. Вы же мой постоянный клиент!

– Отлично, бегу!

Она отключила компьютер, прибрала на столе. За шкафом вымыла в крохотной раковине чашку и кофейник, убрала посуду на полку в шкафу. Накинула легкую курточку, переобула туфельки, взяла сумочку, погасила свет в приемной и пошла на улицу.

На стоянке осталось только две машины. Ее и охранника дяди Володи. Тот от скуки пошел ее проводить, без конца рассказывая про новорожденную внучку. Соня вежливо улыбалась, время от времени поддакивая, хотя дядя Володя заболтал ее до тошноты.

– Всего доброго, – простилась с ним она, прыгнула в свою малолитражку и тут же стартанула, боясь, что ее стошнит прямо на лаковые носы туфель дяди Володи.

Сонечка, невзирая на сентябрьскую прохладу, пониже опустила стекло, надеясь, что свежий воздух и приятные мысли о Саше Горячеве отвлекут ее от новорожденной внучки дяди Володи, избавят ее от раздражения и тошноты, которая не хотела отпускать.

– Чертовщина какая-то… – пробормотала Сонечка, дотянулась до бутылки с минеральной водой на заднем сиденье, сделала пару глубоких глотков.

Она ловко втиснулась между громадным джипом и «Маздой» синего цвета на стоянке перед салоном. Выбралась на улицу, поражаясь тому, какими вялыми кажутся ноги. Взяла сумочку, заперла машину и пошла к ступенькам.

Внутри посетителей было немало, но ее маникюрша уже ждала.

– Сонечка, проходите, пожалуйста, – та приветливо улыбнулась и замахала руками. – Курточку не снимайте, разденетесь у меня.

Но Соня все равно стащила курточку: ей показалось, что в салоне очень жарко. Осторожно переступая через чужие, вытянутые в проходе, ноги, она прошла к маникюрше, отдала ей курточку, сумку, села на привычное место и тут же запросила воды.

– Что-то мне душно, – жалко улыбнулась она и чуть прикрыла глаза.

Маникюрша показалась ей громадным чудовищем с дико вытаращенными глазами и неестественно вытянутым лицом.

– Соня, Сонечка, – тронула ее за плечо через пару минут девушка – она протягивала ей пластиковый стаканчик с ледяной водой. – Вам нехорошо? Соня! Господи, да что же это?! Соня! Да ответьте же!

Соня сидела со сгорбленной спиной, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, и не отвечала. Девушка осторожно толкнула ее раз, другой, тело Сони лишь слабо качнулось, голова съехала с рук, и Соня со стуком ударилась лбом о стол.

– Напилась она, что ли?! – возмущенно прошипела маникюрша и бросилась бегом к начальнице.

Они вместе быстро вернулись и принялись уже вдвоем расталкивать бедную Соню, так нелепо отключившуюся прямо за маникюрным столом. Первой опомнилась начальница. Она подняла вверх руку, останавливая маникюршу. Просунула два пальца под Сонин подбородок и с силой прижала их к ее шее.

– Она мертва! – прошипела она, поворачиваясь к застывшей позади нее девушке. – Вызывай полицию, не стой столбом! Только тихо, без шума и истерик! Поняла меня?!

– Ага! Щас…

Маникюршу чуть потряхивало. Она не могла поверить, что Сонечка, еще минуту назад просившая воды, вдруг умерла! И где?! Прямо за ее рабочим столом! Как же она теперь сможет тут работать?! Как сможет замачивать в чашке чьи-то пальчики, зная, что на этом месте умер человек? И хороший человек-то, не гадкий! Что же это такое делается, господи?!

– Ты все еще здесь?! – Начальница приблизила к остолбеневшей девушке бледное лицо. – Дуй быстрее ко мне в кабинет и вызывай полицию!

– А может… может, лучше «Скорую»? – девушка всхлипнула, тут же зажимая рот ладонью, чтобы не заорать и не перепугать посетителей.

– Нет, «Скорую» они сами вызовут. Но она уже не понадобится. Чудится мне, Софью отравили. Видишь, пена вокруг рта? Она успела выпить твоей воды?

– Нет-нет, я пришла, а она уже вот так сидит.

– Это хорошо, что она воду не пила. И не говори, что она воды просила. Убери стакан! – приказала начальница. – И иди уже звонить!

Савельев еле доехал до дома, так ему сделалось худо. И тошнота, того гляди вырвет, но с этим он справился, тут же сунув под язык пару мятных леденцов. Не хватало еще изгадить обивку собственного автомобиля – он его пару месяцев назад как купил. И живот закрутило так, хоть в придорожные кусты садись. И перед глазами вдруг все начало плыть.

Хорошо, доехал – успел.

– Уф, слава богу! – выдохнул он, с благодарностью воздевая глаза к небу, вытаскивая ключ из замка зажигания. – Доехал…

Его квартира располагалась на втором этаже элитной трехэтажки почти в самом центре города. Большая квартира, светлая, красивая. Правда, пустая. Не в том смысле, что без мебели. А в том, что без обитателей.

Он был женат. Конечно, был. Ему же сорок пять, к этому возрасту любой мужчина имеет какое-никакое прошлое. И он его имел. Неудачный брак с истеричкой. Двое сыновей, не желающих идти с ним на контакт, но дико желающих трясти с него деньги. Были еще и девушки, посещавшие его дом после развода. Много было разных девушек. И красивых, и не очень. Он все Сонечку хотел к себе затащить – секретаршу этой стервы Соседовой. Но она очень стойко держала оборону. Все время делала вид, что не понимает его более чем откровенных намеков.

Ладно, Сонечка никуда от него не денется. Сейчас главное – добраться до квартиры и улечься поудобнее в кровать, поджав повыше коленки. Ему все время это помогало, когда случалось желудочное недомогание.

Вялыми руками Савельев взял с заднего сиденья кожаный пижонистый портфель, запер машину и осторожно двинулся к своему подъезду. Он шел так, будто боялся себя растрясти, будто боялся, что вот-вот оступится и упадет лицом в пыль и не встанет уже никогда, так ему было худо.

– Добрый вечер, Геннадий Степанович, – вежливо поздоровалась с ним молодуха с первого этажа, важно величавшая себя Гретой и утверждающая, что она немка.

На самом деле она была Галей и родилась в подмосковном селе, он специально узнавал. Важничала просто, напускала дыму, чтобы обзавестись приличным мужем, а попутно и состоянием. На него она точно имела виды. С чего тогда уже трижды напрашивалась к нему в гости и угощала его домашним печеньем? Имеет виды, точно имеет. Но Савельеву она не нравилась, слишком сисястая, слишком мясистая. Нет, ему нравились такие девушки, как Сонечка – высокие, стройные, с маленькой тугой попкой и аккуратной грудкой с крохотными сосками. Вот если бы Сонечка…

– Геннадий Степанович, что с вами? – завизжал истошно где-то над его головой голос Греты-Гали. – Что с вами? «Скорую»! Вызовите срочно «Скорую»!

«Кого она об этом просит, интересно?.. – подумал он вяло, рассматривая пыльный асфальт, странным образом оказавшийся прямо у него перед глазами. – У нее же в руках был телефон, когда они поравнялись. Почему самой не позвонить? Зачем орать и призывать кого-то к действию, если все в твоих руках? Бестолковая глупая курица! И печенье ее не вкусное. И слишком много на ее костях мяса, слишком много. То ли дело Сонечка!»

– Геннадий Степанович?

Сонечка! Господи! Неужели?! Откуда она, интересно, здесь взялась – возле его дома?! Чудеса! Опустилась перед ним на коленки, смотрит жалостливо, гладит по лбу, зовет по имени. А потом вдруг наклонила свое милое личико, тронула своими губами мочку его уха и тихо прошептала:

– Нас отравили с вами, Геннадий Степанович. Как думаете, за что?..

## Глава 3

– Иван Сергеевич, Валентина Сергеевна, я вас категорически приветствую.

Фальшивая улыбка Филонова вряд ли смогла бы кого-то обмануть. Супружескую пару Лопушиных тем более. Ясно как божий день, что этот юный проныра, как называла его Валечка, не захочет их выслушать. Постарается как можно быстрее выставить их вон и вопроса не решит. А вопрос стоял остро! Более чем: зима на носу, а у них не меняется отопление. Хотя заявление лежит уже полгода в папке этого юного хлыща – так его Валечка тоже называла.

– Что привело вас в мою скромную обитель? – Филонов обвел руками тесный, но богато отремонтированный и обставленный кабинет.

– Евгений Леонидович, вы же знаете, что у нас проблема с отоплением. – Валечка недовольно поджала жухлые губы, помолчала для порядка, потом продолжила: – Мы уже полгода назад написали заявление. А воз и ныне там!

– Заявление, заявление, пыф-пыф-пыф, – запыхтел Филонов, принявшись рыться в папке с заявлениями.

Было, конечно, было от них заявление. На бесплатный ремонт отопительной системы во всей (!) квартире. Но кто станет заниматься этим бесплатным ремонтом?! Кому это надо, если у него все сотрудники на сдельщине. Станут ребята пахать на Лопушиных – заплатят по минималке. Это им надо? И ему не надо. У него тоже зарплата зависит от общей прибыли. Плюс левак. Взяли бы хоть по капле кинули ребятам и ему в том числе – давно бы уже с отоплением новым были. А так…

– Вот ваше заявление, – достал лист бумаги с самого низа папки Филонов.

– На дату посмотрите! – потребовала Валечка.

– Вижу дату. И что? – Все, его терпение заканчивалось.

– А то, что мы имеем право на бесплатный ремонт. Имеем! – вдруг тонко взвизгнула Лопушина. – Давно имеем. А уже полгода прошло! А вы не чешетесь!

– Чешется тот, кто не моется, – огрызнулся Филонов. И снова засунул бумагу под самый низ. – А я просто не могу оказать вам бесплатную услугу, и все.

– То есть вы нам отказываете??? – зашипела Валечка и ткнула кулаком в коленку молчаливо сидевшего мужа. – Ванечка, скажи ему!!!

– А что я могу ему сказать? – Тот лениво поднял и опустил покатые плечи, непотребно обросшие за последний год жиром. Поднял на Филонова ледяной взгляд: – Что он скот? Так он и сам об этом знает.

– Что-о-о? – Филонов поперхнулся. Его взгляд лихорадочно забегал по кабинету. Он срывался! Ему нельзя! Будут проблемы! Но, черт возьми, как же хотелось! Как же хотелось снова…

Будь у него сейчас ствол под рукой, он бы точно разрядил этому жирному козлу его в коленку. Будь у него сейчас воля и не будь в прошлом трех предупреждений от ментов и еще нескольких от братвы, он бы обхватил эту жирную дряблую шею руками и начал давить, давить, давить, пока этот старый козел не обмочился бы.

Но нельзя! Он теперь уважаемый человек. Начальник! Это статус, который ему следовало беречь. Иначе братва не поймет. Иначе зачем он тут сидит? Для того, чтобы влететь по-крупному, или для того, чтобы стеречь всякий старый и пьющий одинокий сброд, не имеющий наследников по жилью? Его сюда за этим определили, между прочим. С этой целью он тут и сидит. Ну и еще чтобы он не сел в другое место – уже за решетку.

– Скот ты, Женя, и еще какой скот, – продолжил говорить тихо и монотонно Лопушин Иван Сергеевич, не сводя с переносицы Филонова ледяного взгляда. – Я наводил о тебе справки. И знаю, что за знакомые у тебя есть. Знаю приблизительно, скольких денег тебе стоило занять это место. И догадываюсь, зачем тебе это место. В тридцатом доме вот-вот старуха помрет, наследников нет, дед ее пьющий. Не удивлюсь, если дед отправится следом за ней, переписав свою квартирку на твоих друзей-бандитов. В двадцать седьмом доме-то схема сработала, так? Кому досталась трешка? Твоему корешу Степану Мазиле?!

Вот тут Филонов сам чуть не обмочился. Ему сделалось так страшно, так безумно страшно, что этот старый козел возьмет их и всех заложит, что он взмок.

– Ссышь, Женя? – тихим, вполне миролюбивым тоном спросил Лопушин и кивнул в подтверждение своего вопроса. – Ты, Женя, ссышь. И правильно, между прочим, делаешь. Но мы не в претензиях с супругой. Все, что нам надо, – это поменять отопление в квартире… Бесплатно.

– Хорошо, – кивнул Филонов через минуту, сглотнул судорожно и снова кивнул. – Завтра рабочие будут у вас. В девять утра. Будьте дома. Все на этом?

Супруги поднялись, шагнули к двери. Но тут Иван Сергеевич вдруг спохватился:

– Да, Женя, забыл сказать. Радиаторы должны быть алюминиевыми.

– Какие радиаторы?! Наша же только установка! И стояки! Вся разводка ваша! – немного повысил голос Филонов, решив, что старый козел окончательно оборзел и его надо, надо приструнить, даже с учетом страха и его угроз.

– Алюминиевыми должны быть радиаторы, Женя, – утробно хохотнул Лопушин. – И… Степке Мазиле привет большущий. Идем, Валечка.

Он взял супругу за руку и вывел из кабинета. Но прежде чем окончательно скрыться в коридоре, вдруг похвалил:

– А вот за то, что подъезд моется каждый день, за то спасибо. Хоть на уборщицах не экономите, за то спасибо…

Они ушли.

Филонов еще пару минут сидел в оцепенении, а потом принялся швырять в дверь все, что попадалось ему под руку. Папки, авторучки, карандаши, степлеры, дырокол, пачку бумаги. Остановился, когда в руках оказался мобильник. И то не швырнул его потому, что он вдруг зазвонил.

– Да! – заорал он, нажав на кнопку.

– Чего орешь-то? – поинтересовался Степка Мазила.

– Ничего, – сбавил сразу обороты Филонов. – Вывели тут…

– Что хотят? Налоговая?

– Если бы! Пришли тут божьи одуванчики ко мне, семейная парочка, блин… – Филонов минут пять ругался матом. – Просят отопление бесплатно им поменять. Я – в отказ, не положено у нас по уставу.

– И че? – Степка слушал без особого интереса. – Послал бы.

– Так послал.

– И че?

– А то! Дед как начал мне тут говорить и про тридцатый дом, и про двадцать седьмой, и… и про тебя, Степа.

Мазила минуту молчал, потом вкрадчиво так спрашивает:

– Ты че, паскуда, где спьяну разболтал?!

– Офигел, что ли? Я не самоубийца!

– Так откуда эта старая тварь обо всем знает?! Откуда на эту старую тварь снизошло прозрение, Жэка?!

– А я знаю! Где-то засветились. Бабки во дворе, может, трепались. Бабки, они ведь все знают.

– Н-да… – Степа молчал недолго и попросил вдруг: – Ты мне адресок-то ихний, этого козла, шепни, Жэка.

– Это еще зачем?! – Филонов обеспокоился.

– Так, для порядка. Узнаю, что за божьи одуванчики там справки о нас наводят. Может, и они в нашу схему пристроятся? – И, заржав по-жеребячьи, Степа отключился.

Филонов просидел еще какое-то время без движения, мысленно сочиняя историю оставшейся жизни Лопушиных по Степкиному раскладу. История выходила криминальная. Это печалило. Потом со вздохом все же он признал, что другого выхода у них просто-напросто нет. Эти Лопушины обнаглеют просто со временем и станут шантажировать их без конца. Вишь, уже и радиаторы им за свой счет покупай! Это уже сверх наглости. Это уже он никак не спишет.

Он достал из стола пузырек корвалола и принялся интенсивно им трясти над крохотным стаканчиком…


– Ты идиот! – зашипела на мужа Валечка, стоило им выбраться на улицу из душного жэковского коридора. – Ты просто идиот, Ванечка!

– В смысле?

Потяжелевший за последний год Иван Сергеевич медленно повернулся в ее сторону всем телом. Смерил супругу – тоже не молодеющую – с головы до ног неприязненным взглядом. Особое внимание уделил ее ногам с выпирающими во все стороны вздувшимися венами. Долго смотрел, пристально, заведомо зная, как страдает она от отвратительного вида своих икр.

Валентина взгляд уловила, все поняла, вспыхнула до корней седых волос.

– Сволота! Гнида! – принялась она шептать ругательства, тем не менее все же продолжая удерживать своего мужа за руку, когда шла с ним от ЖЭКа в сторону дома. – Как же я тебя ненавижу!

– Я тебя тоже, – коротко кивнул он, не отнимая своей руки у нее.

– Когда же ты сдохнешь наконец? Когда? Ненавижу тебя, гнида мерзкая!

– Я тоже, – снова повторил он, улыбнувшись одними губами ее раскрасневшемуся гневному лицу. – Я тоже дико ненавижу тебя, Валечка. И тоже жду твоей смерти. А ты? Ты когда сдохнешь, Валечка?

Какое-то время они шли рука об руку молча, не замечая никого и ничего вокруг. Потом одновременно вкинули головы на молодую уборщицу, выпархивающую из их подъезда с мусорным пакетом в руках. Улыбнулись ей синхронно.

– Уже уходите? – вежливо поинтересовался Ванечка.

– Нет, еще вымыть надо, – кротко ответила женщина. – Пока только мусор собрала. Очень мусорно, очень.

И ушла к контейнерам.

– Мусорно… – задумчиво повторил Ванечка, глядя ей вслед. – Где-то когда-то я уже это слышал.

– Мусорно! – фыркнула супруга. – Так вчерашняя корова этот мусор только по углам лестничных клеток разогнала, и все. Она и убирать-то не убирает. Вот и мусорно. Бардак! Полный бардак у этого Филонова! Кстати…

Они как раз вошли в подъезд. Тяжелая металлическая дверь за ними мягко шлепнулась о притолоку, щелкнул кодовый замок. Их никто не слышал и не видел, можно было не держаться за руки, не улыбаться и не таиться теперь.

– Кстати, Ванечка, – развернулась к мужу всем телом Валентина. – Ты за каким чертом потребовал радиаторы? У нас же с тобой все куплено! Зачем?!

– Пусть свои ставят. А эти я продам. – Иван медленно пошел к лифту.

– А за какой счет они тебе их поставят? За чей счет-то есть? Ты что, ветеран?!

– Ветеран, может, и что?

– Ух ты! – Она протиснулась мимо него в кабину лифта, уставила на него мелкие злые глазенки. – Ветеран чего, можно полюбопытствовать?

Двери лифта с легким шипением замкнулись. Иван повернулся к жене, процедил сквозь зубы:

– Ветеран, потому что слишком долго тебя терплю. Я ветеран твоей подлости! – закончил Иван со злостью и, вытянув руку, сцепил пальцы на ее шее: – Удавить бы тебя, гниду. Просто взять и удавить.

– Попробуй, – прохрипела она, задергалась, завозилась, царапая ему предплечье, пытаясь вырваться. – Только попробуй, и бумаги обо всех твоих подвигах сразу лягут на стол ментам!

Рука Ивана упала, повиснув плетью вдоль тела. Он отвернулся от жены, уставившись невидящими глазами в расписанную граффити стену лифта.

Они ненавидели друг друга уже давно. С тех самых пор, как закончили с бизнесом, считавшимся семейным. Сразу исчезли хорошие деньги, остались просто деньги. Потом и их не стало, остались гроши. Пенсионные гроши, на которые едва можно было сводить концы с концами, если бы…

Если бы не их запасы, которые они тщательно скрывали друг от друга, они бы давно влачили жалкое существование. А так складывались из месяца в месяц, тщательно следили за расходами, отчитывались друг перед другом с демонстрацией кассовых чеков.

Иван, конечно, подозревал, что супруга накопила финансов куда больше него, так как ему приходилось возить ее на отдых, платить за наряды, украшения. И за это он ее ненавидел.

Валентина подозревала, что она в сравнении с мужем нищая. Он распоряжался всеми средствами, когда бизнес велся на широкую ногу. Он принимал конверты с деньгами. Кто и сколько туда вкладывал, знал только он. И, конечно, накопил куда больше нее. И за это она его тоже ненавидела люто.

– Ладно, ладно, Валечка, – миролюбиво произнес Иван – упоминание о тайных каких-то бумагах всегда вгоняло его в ужас. – Не кипятись. Понервничали, и будет.

– Это ты снова во всем виноват! – надула она вялые синюшные губы. – И так много лишнего сболтнул этому Филонову, и еще обнаглел окончательно с этими радиаторами. Как он тебе их установит?

– Как-нибудь, – неуверенно произнес он и замолчал. Лифт подъезжал к их этажу. На площадке могли быть люди. – Как-нибудь спишет потом.

– Это нас с тобой спишут, дурак! – успела произнести Валечка, прежде чем двери лифта распахнулись.

Из кабины они выбрались сердитыми, надутыми, с невыплеснувшейся злобой. И тут красной тряпкой для них замаячила спина соседа возле мусоропровода. Старик, как всегда, наронял мусора на пол. Уронил скомканную пачку из-под сметаны, пару грязных салфеток, целлофан с какой-то упаковки. И вместо того чтобы собрать все это с чистого, только что вымытого пола, он стоял и растерянно таращился.

– Чего стоишь смотришь, старый пень?! – заорала тут же на него Валечка и ткнула в бок локтем мужа: – Смотри, Ваня, смотри! А мы все думаем, кто же это гадит и гадит возле мусоропровода?! Кто же та свинья, что гадит и гадит?!

Ванечка протянул обе руки, уложил их на старые плечи соседа и с силой придавил, пытаясь заставить нагнуться старика. Тот не поддавался. Настырно стоял, выпрямившись.

– Нагибайся, старая сволочь! Нагибайся! – пыхтел Лопушин, усиливая натиск. – Или заставлю тебя все это сожрать! Будешь жрать сейчас весь этот хлам с пола, слышишь?! Ну!

Колени старика согнулись и с грохотом опустились на бетонный пол. Старик застонал.

– Ну! Чего воешь? Подбирай, гадина! – громко шипела ему на ухо Лопушина, поддевая туфлей мусор старику на коленки. – Подбирай, а то и правда жрать станешь!

Старые морщинистые руки в артритных пятнах сильно тряслись, когда старик подбирал пачку из-под сметаны, грязные салфетки и скомканную упаковку с коленок. Он справился. Он все подобрал, выбросил. Мерзкие люди, напавшие на него сзади, отошли. Отстали. Через минуту щелкнул замок их двери. Они скрылись у себя. А он просидел еще, не помнит сколько, на коленках перед распахнутым зловонным зевом мусоропровода. Может, и умер бы там от боли и унижения. И не поднялся бы никогда. Но спасла молодая женщина, что стала с некоторых пор убирать в их подъезде.