# Самый страшный зверь

Артем Каменистый

Давным-давно ядерная война навсегда изменила земную цивилизацию…

Сохранившие веру отцов обитатели страны Хеннигвиль надеялись, что им удастся укрыться на отдаленном острове от безжалостных магов Конклава, захвативших власть в империи. Но невидимые демоны и огромный Зверь-владыка ближнего леса оказались менее страшными, чем ведомый магом отряд убийц, ворвавшийся в мирное селение. Наемники Конклава, ослепленные жаждой наживы и поисками древних артефактов, не могли и предположить, чем закончится их противостояние с чудом уцелевшим юным охотником Диртом. Как и не подозревали они, что мальчишка является носителем чистой крови…

© Каменистый А., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


## Глава 1

В хвойном лесу, покрывавшем южный склон Сторожевого холма от подножия до вершины, приличные кусты встречались нечасто, но здесь это правило грубо нарушалось. Густые заросли с ярко-зеленой листвой, как полагается в начале лета, тянулись узкой полосой, образовав почти непроницаемую для глаза стену. Годы назад одна из особенно злых осенних бурь свалила несколько отживших свой век сосен, оставив громадные стволы гнить и рассыпаться в труху. Образовалась вытянутая прогалина, щедро освещаемая солнцем, что позволило мелкой растительности подняться во весь рост. Но это ненадолго – хвойные великаны скоро возьмут свое, а все, на что они бросают тень, быстро чахнет.

Дирт притаился за трухлявым стволом давно упавшего дерева и не мигая смотрел вниз. Там, за кустами, просматривалось подозрительное движение, не гармонирующее с колебанием веток, раскачиваемых едва заметными порывами утреннего ветерка. Никто из людей не мог забраться так далеко от опушки, зверь – вот кто там бродит. Не белка, и не заяц, что-то гораздо крупнее. Но и не взрослый лось, уж он бы даже за такими зарослями не укрылся.

Кто?

Для всех жителей Хеннигвиля, за единственным исключением в лице Дирта, ответ был всего один. И подразумевал столь же единственно правильное действие: мчаться прочь, не останавливаясь, не разбирая дороги, скривив физиономию в гримасе крайнего ужаса и прилагая нешуточные усилия ради сохранности чистоты штанов. И бежать таким образом до тех пор, пока нестерпимая боль не скрутит обессиленные легкие и каждый глоток воздуха начнет причинять нестерпимые страдания.

Нет – исключение не одно. Он позабыл про лэрда Далсера. Хотя, если говорить откровенно, его трудно причислить к жителям Хеннигвиля.

Как, впрочем, и самого Дирта.

Преподобный Дэгфинн тоже не очень-то боится леса, хотя во всем селении знают об этом лишь трое, включая его самого. Но с ним все сложно, да и традиционный ответ хеннигвильцев его вполне устраивает.

Дирта традиционный ответ не устраивал. Он ведь знал, что в этом лесу обитает далеко не одно существо. Лоси, медведи, олени, волки, косули, кабаны, зайцы, лисы, барсуки, еноты и прочие: в их присутствии легко убедиться, бегло изучив следы на первой попавшейся тропе. А однажды ему встретились отпечатки копыт неведомого создания, судя по всему, крупного. Наверное – это был зубр, хотя уверенности в подобном выводе у Дирта не было, ему ведь так и не удалось взглянуть на редкого зверя даже издали.

Следов демонов, которыми так любили пугать друг друга суеверные жители Хеннигвиля, он не встречал ни разу. Ну… наверное. А ведь, кроме него, никто не отваживался забираться в лес так далеко. Да что там говорить: редкий смельчак находил в себе силы сделать больше десятка шагов от опушки, да и таких не хватало даже на жалкую полусотню.

Интересно: почему они так неистово верят в древних демонов, если у них даже возможности взглянуть на следы нет? Вот уж прав лэрд Далсер, когда называет человека самым парадоксальным существом. Ведь мудрость и глупость зачастую мирно уживаются в одной голове, занимаясь разными вопросами.

Хорошо, если за кустами скрывается олень. Под сотню имперских фунтов отборного мяса, да и требуха у него очень даже ничего, если приготовить как следует. Ее Дирт пускал в котел в первую очередь, после того как брезгливый лэрд Далсер, от души покрутив носом, неохотно давал добро. Уж очень он не любил паразитов. Без них дичи да и домашнего скота не бывает, но есть черви безобидные, хоть и омерзительные с виду, а есть такие, которым даже длительное кипячение немногим страшнее ласкового летнего дождичка. При одном намеке на их присутствие придирчивый ведун безжалостно браковал добычу, заставляя Дирта относить мясо туда, где взял.

Нашел дурака: в Хеннигвиле и тухлятине применение найдут, а уж червями здесь даже младенца не напугать. Как Дирта ни заставляй, а у преподобного Дэгфинна свое мнение: что в селение попало, то там и останется, и плевать, если кто-то против.

Оленя он разделает на месте, расстелет шкуру, набросает на нее крапивы, разложит поверх нее куски парного мяса, завернет как следует, подвесит за углы в теньке, после чего заберется на вершину Сторожевого холма и помчится вниз, к дому лэрда. Тот осмотрит печенку, почки и легкие, брезгливо скривится и, очень может быть, что признает дичь годной, не потребует ее выбросить. Или даже разрешит взять лакомую часть туши на свои нужды, а не относить почти все вечно голодным хеннигвильцам, ведь удачливый охотник заслужил небольшой приз. Тогда Дирту придется возвратиться, забрать добычу и спуститься вниз, к Смородиновому ручью. Там, на подмытом водой склоне, у него вырыта добротная коптильня.

При воспоминании о том, как нестерпимо вкусно пахнет на совесть прокопченная полоска оленины, желудок Дирта забурчал от нетерпения. Звук показался ненормально громким. Хотя что тут странного? Когда он в последний раз наедался досыта, тем более мясом? Такое ощущение, что никогда.

Нет, не олень: Дирт разглядел голову. Серенькая, с рыжим налетом, украшенная аккуратными ветвящимися рожками.

Косуля. Самец.

Тоже ничего, хотя с оленем, конечно, не сравнить. Мясо недурственное, но, увы, у косули его гораздо меньше. Зато и нести будет легче. Дирт за последний год порядком вымахал, но до взрослого мужика еще недотягивает. Да и телосложение у него хрупкое, до сих пор дразнят худышкой.

Пальцы на тетиве напряглись, и в этот момент ветерок затих. Дирт и раньше не шевелился, а тут и вовсе застыл словно камень.

Ну же! Ветер! Давай, задувай! Ты просто обязан отправиться на прогулку в сторону вершины, прямиком на Дирта. Утро ведь, в эту пору твое направление меняется редко.

Изменение может привести к непоправимому. Как бы Дирт ни мылся в неделю по два-три раза, до смеха удивляя грязнуль вроде Фроди, чуткие ноздри косули неминуемо уловят человеческий запах, и шустрое животное помчится по склону длинными прыжками, забавно вскидывая высокий круп. Глупо браться за лук, когда между целью и тобой густое переплетение зеленеющих веток. Стрела, зацепив хотя бы одну из них, непредсказуемо изменит направление, и придется попрощаться с рогатым мясом.

А потом неизвестно, сколько будешь стрелу разыскивать: в таких случаях они имеют нехорошую привычку теряться.

Дирт взмолился силам, насылающим ветер. Жители Хеннигвиля не одобрили бы попахивающую язычеством молитву, но ему давным-давно было глубоко безразлично их мнение почти по всем вопросам, а уж в том, что касается божественного, – в самую первую очередь.

Высшие силы решили сжалиться, видимо, хоровое бурчание желудков хеннигвильцев достигло небес, мешая спать их обитателям: листва на кустах затрепетала, лицо ощутило еле заметное движение воздуха. Косуля, объедая листву и молодые побеги, все заметнее приближалась к удобному просвету, где ничто не помешает полету стрелы. Жалкие тридцать с небольшим шагов, на такой дистанции Дирт и по только что вылупившемуся цыпленку не промахнется. Мало того, острием легко угодит в глаз, левый или правый – как выберет.

Над головой захлопали крылья. Похолодев, он опять взмолился всем высшим силам сразу, чтобы избавили его от этого, пощадили, не лезли в такой ответственный момент: реакцию пугливой косули на резкий тревожный шум поблизости предсказать было несложно.

Похоже, поздно взмолился: хлопанье крыльев стихло, и следом раздался оглушительный треск. Дирт стремительно оттянул тетиву, выстрелил в уже дернувшееся животное, после чего оставалось печальным взглядом проводить улепетывавшую косулю, так и не ставшую добычей.

Он поднял голову, нехорошим взглядом оценил продолжавшую стрекотать сороку. Прикончить шумную тварь? Отомстить за ее гнуснейшую подлость? Да ну ее, еще стрелу потеряет. Нечего мараться о глупую негодяйку. Сохраняй она тишину, могла бы всласть поклевать склизкие кишки, оставшиеся после свежевания туши. Крикливые белобоки обожают разорять чужие гнезда, пожирая яйца и птенцов, но и падаль уважают немногим меньше воронья. Да и не только они, в лесу ее почти все уважают.

Стрела, перерубив пару веток, по самое оперение зарылась в изъеденный гнилью ствол давно упавшей сосны. Удачно получилось, недолго пришлось искать. Осторожно ее вытащив, Дирт проверил заточку наконечника и состояние древка, после чего спрятал в колчан. Покосился на солнце. Высоковато успело подняться. Очередное неудачное утро: он опять вернется без добычи. Ну что ж, может быть, повезет завтра, или в Хеннигвиле что-нибудь изменится в лучшую сторону.

Вершина была уже рядом, когда Дирт заметил гриб. Настоящий белый гриб, с прошлого года их не видел: с непомерно раздутой понизу ножкой и чистенькой тугой шляпкой. Хорошая примета – это ведь первый, и появился он не просто так, а с целью разведать обстановку. Если вылез один, значит, и другие следом попрут, они не испугаются исчезновения разведчика. Этот склон получает много тепла, вот и опередил своих собратьев. Будет, чем сдобрить похлебку – это куда лучше того, что в нее приходится бросать последнее время.

На вершине Дирт остановился. Лес здесь расступался, будто опасаясь приближаться к древнему капищу: восемь каменных столбов, расположенных по кругу, узкие плиты, уложенные на них поверху, и черный, в пятнах серого лишайника, алтарь посредине. Если приглядеться, там и сям можно заметить следы давних раскопок. Это Дирт, будучи совсем еще глупым пацаном, рыл ямы в надежде поживиться древним золотишком.

И что бы он потом делал с найденным золотом? Вот ведь дуралей…

Но сейчас Дирт вырос и значительно поумнел, поэтому даже не покосился в сторону своих мальчишеских экспериментов. Он неотрывно смотрел вдаль, на ту линию, где небо сливалось с насыщенной синевой моря. Там можно было разглядеть россыпь едва заметных бугорков. Крошечный архипелаг: шесть каменистых островков, он был там однажды с рыбаками. Им тогда пришлось поспешно вытаскивать лодки на покрытый галькой пляж, спасаясь от приближающейся грозы с неминуемой бурей. Ничего интересного Дирт там не нашел, зато с пригорка смог взглянуть еще дальше, и там уже не увидел никаких признаков суши: только воду.

Возле ближнего острова что-то двигается? Да нет… вряд ли… Померещилось, должно быть. Или из волн морских исполинский кит показал мокрую спину. Хотя откуда здесь исполинские киты? Даже мелкие не очень-то любят выходить на мелководье залива. За все время здоровенную тушу Дирт видел лишь однажды, позапрошлой осенью. Ее в шторм вынесло к берегу, ох и вони он тогда нанюхался. Преподобный, не обращая внимания на тошнотворный запашок, собрал всех жителей и, показывая на невразумительные прорехи в гнилой плоти, долго пояснял, что море кишмя кишит чудовищами, для которых даже такой исполин – не более чем легкая закуска.

Впрочем, если верить Дэгфинну, весь мир переполнен чудовищами, одно другого страшнее.

Дирт перевел взор ниже. Сторожевой холм спускался к морю тушей матерого медведя, заявившегося на водопой, образуя в итоге широкий мыс, прикрывавший бухту, на берегу которой и располагался Хеннигвиль. Две с лишним дюжины домишек да втрое больше сараев и хлевов со стенами из небрежно отесанного камня и крышами, поверх глиняных скатов накрытых зеленеющим дерном. Никаких заборов, изгородей, запоров на дверях: свои не воруют, а пришлых в селении нет.

Ну не считая парочки исключений, которым можно доверять, почти как своим.

Несмотря на большое расстояние, Дирт разглядел в широком устье Смородинового ручья россыпь белых точек. Непроизвольно улыбнулся. Он знал, чья очередь сегодня пасти гусей. Погасил в себе естественный порыв направиться туда в первую очередь. Нет – уважающему себя мужчине нельзя покорным барашком идти на поводу сиюминутных желаний. Вчера была сильная волна, кто знает, может быть, море решило подарить что-нибудь: затянувшееся безрыбье напрашивалось на хоть какую-нибудь компенсацию.

Настроение у моря меняется чаще, чем у капризной девицы: утром подарит, в полдень отнимет да еще и слезами обольет. Остается повесить лук и колчан под камнем, что покоился на двух столбах, и можно спускаться. Показываться в селении с оружием не стоит.

Море сегодня не поскупилось, выбросив множество водорослей и склизких медуз, еще не успевших растаять в солнечных лучах. Но ничего более ценного Дирту не встречалось. Его это не слишком огорчило, ведь давно уже понял, что живет на берегу самого скупого скряги в мире.

Впереди показался конкурент: на урезе воды сидел мальчишка и разгребал палкой груду водорослей. Подойдя поближе, Дирт узнал Ивара, первенца младшего Вегарда. Странно, что сразу, еще издали, не понял, кто здесь ошивается. Этого непоседу хлебом не корми, дай возле воды полазить. Первым бежит встречать лодки, сразу видно – настоящий рыбак растет.

Возле увлекшегося мальчишки крутилась шелудивая собачонка. Мелкий кобелек, один из многочисленных щенков любвеобильной Тучки. Что она ни на что не годная, что ее глупое потомство. Вот и этот даже для приличия не гавкнул, Дирт подошел незамеченным.

– Привет, Ивар. Что нашел?

– Ой! Дирт! Не подходи так тихо!

– Испугался?

– Нет. – Мальчишка что было силы затряс головой, пытаясь убедить главным образом себя. – А ты откуда взялся?

– В лесу был.

– Зверя видел?!

– Нет. Косулю видел.

– Застрелил?

– Не получилось. Что ты там роешься в этой куче?

– Краба нашел. – Инвар показал панцирь, лишившийся всех ножек. Каким-то чудом сохранилась лишь одна клешня, да и та наполовину.

– Он же дохлый.

– Ага. Пустой совсем и даже не воняет. А вчера Гермунд из ловушки вытащил большущего и живого. А тот в лодке укусил Рауда за палец ноги. До крови. Я сам видел, как он хромал и ругался. Даже Фроди так не ругается, хоть больше всех плохих слов знает, а ведь Рауд всегда такой молчун. Очень смешно было.

Сенсационную новость с укушенным за палец Раудом еще вчера весело обсудили всем Хеннигвилем, но она продолжала оставаться достаточно свежей: вон как глаза у мальчишки засверкали.

– Весной я после шторма нашел доску с гвоздями. Помнишь?

– Помню.

– Хочу еще такую найти, нам железо пригодится.

– Тебе разрешили уходить так далеко?

– Да. Отец сам сказал пройтись по берегу. Вчера волны были высокие, может, вынесло ствол дерева, на дрова пойдет.

Дирт оценил расстояние до окраины селения и показал на лес, который возвышался над не таким уж крутым береговым обрывом:

– Там полно деревьев, пусть берет любое.

– Сухих поблизости нет.

– Живое срубить недолго.

– Такое горит плохо. – Плохо, потому что живое и мокрое.

– Сосна-то мокрая? Насмешил.

– Мокрее, чем сухое.

– Оно по лету быстро высохнет. Уж не медленнее того, что море выбрасывает.

– Преподобный Дэгфинн говорит, что живые деревья в лесу трогать нельзя ни в коем случае. Зверь очень злится, когда видит такое.

При упоминании Дэгфинна Дирт поморщился. Спорить с непререкаемым авторитетом преподобного было очень сложно. Пожалуй, даже невозможно. Почти все хеннигвильцы ловили каждое его слово, будто кусок хлеба в голодный год, и свято верили в любую чушь, вырывавшуюся изо рта человека, служащего проводником между божеством и верующими.

– Ивар, а как, по-твоему, из каких деревьев строили Хиннигвиль?

– Из сухих, конечно.

– И где же столько сухих и при этом не гнилых нашли?

– Не знаю. Наверное, таких раньше было много, но все срубили. Разве сам не видел, сколько пней у опушки?

Вот и попробуй поспорить: даже у детей любое мнение совпадает с мнением преподобного.

Ивар тем временем резко сменил тему:

– Слышал, что Мади сказал?

– Ты о каком Мади спрашиваешь: у нас их три.

– Младший ничего не скажет, потому что у него даже зубы еще не прорезались, куда ему говорить? Он в ответ разве что испачкается. Я о сынке Гуди.

– Если к языку Мади привязать лопату, получится незаменимый работник: ни мгновения отдыха себе не позволит. Откуда мне знать, о каких словах ты сейчас говоришь, если он никогда не умолкает.

– Он утром заявил Керите, что поколотит тебя как следует. Это мне Бруни рассказал. Бруни, хоть и дурачок, но не врет никогда. Мама говорит, чтобы уметь врать, нужен ум, а откуда он у него возьмется?

– И зачем ты мне это выкладываешь? Ведь твой отец – родной брат Гуди, и Мади, получается, тоже твой брат, только двоюродный.

– Да, правильно, двоюродный. Но он мне не нравится. Кроме подзатыльников, я от него никогда ничего не видел. И разговаривает со мною так, будто я только что из колыбели выбрался. А ты вот нормальный, правильно все делаешь. Как с равным разговариваешь. Ну, почти. Мади выше тебя на полголовы, он точно поколотит, раз пообещал. Керита нравится ему, может, свадьба у них будет.

– Селедка тухлая ему будет, а не Керита, – резко помрачнел Дирт.

Ивар рассмеялся искренним смехом ребенка, которому все равно, чему радоваться: шутке удачной или просто выставленному перед носом пальцу.

– Ой, Дирт! Ну ты и сказанул! Можно я Мади это передам?

– Я сам ему передам.

– Ну тогда он точно тебя поколотит.

– Значит, сразу два дела сделаю.

* * *

Лодка уже вернулась и подсыхала, наполовину вытащенная на галечный берег. Дирт не спрашивал у Ивара насчет сегодняшнего улова, да и нет смысла спрашивать: по отсутствию малейшей суеты возле рыбного сарая все понятно. Вспомнив, что сам ничего сегодня не добыл, помрачнел еще больше и целеустремленно направился к загону для скота. Мади, наверное, там, навоз разгребает, вчера ведь вряд ли успел закончить с той кучей. Очень удачно, именно в ней Дирт его и закопает: лучше места для мерзавца не придумать.

Ишь! Свадьбу он с Керитой захотел. С боровом грязным ему свадьба будет, прелестная получится пара: один другого краше, и оба мастера хрюкать.

Увы, толстяка на месте не оказалось. Но это не означало, что его здесь совсем нет. По другую сторону загона, на выщипанной скотом лужайке, толпилось чуть ли не все население Хеннигвиля. Оттуда доносился зычный, проникновенный голос преподобного Дэгфинна:

– Сети давно пусты, нет крабов и раков морских в наших ловушках. Весна выдалась поздняя, на полях наших и огородах лишь всходы, да и тех немного. Почему так? За что такое наказание? Вы спрашиваете это у небес каждый день. Но разве сами не знаете ответа? Проклят был тот день, когда корабли наши нашли гибель на острых камнях в заливе. Смерть забрала многих из нас, а те, что остались, получили эту землю, окруженную чащей, в которой кишат богопротивные демоны и страшные твари, пережившие древность. Все знают, что мы в этих проклятых местах лишь гости, именно там обитают их настоящие хозяева.

Из-за толпы Дирт не мог разглядеть преподобного, но не сомневался, что в этот момент он указывает на лес, покрывавший Сторожевой холм.

– Они – источник всех бед наших. Грехами кормятся и грязную скверну источают. Даже рыба брезгует подходить к берегу нашему. Что делать? Наш бог слишком слаб здесь и не всегда может помочь верной пастве. Молитвами не спасаемся, ведь лето настало, а мы все еще голодаем. Когда такое было? Зверь, который владеет лесом, сильно ослабел. Он так же голоден, как все мы. Что можно ему предложить? Как вернуть силу защитнику? Нет ни горсти зерна, ни ссохшейся луковицы. Нам нечем поддержать его силы, и потому демоны осмелели, начали вторгаться в его владения. Что же делать? Как быть? Мне противно это говорить, но нам остается лишь один выход: откупиться от демонов.

Дирт, уже было развернувшийся, замер и начал прислушиваться с повышенным интересом. Столь сумасшедшего бреда он от Дэгфинна еще не слышал. Откупаться от демонов? С какой стати? Он ведь ничего, кроме стандартных церковных проклятий в их адрес, ни разу не произносил. Странно как-то. И вдвойне странно, что никаких демонов в лесу и в помине нет. От кого он тогда собрался откупаться? И каким образом?

Преподобный, приподнявшись на цыпочках, уставился в сторону Дирта и крикнул:

– Эй! Ты! Мальчишка! Говори! Ты принес добычу из проклятого леса?!

Дирт поднял пустые руки, неохотно крикнул в ответ:

– Дичи мало, и она пуганая. Ничего не принес.

– Видите! Даже у этого пустоголового безбожника ничего не получается. Демоны взялись за нас всерьез, даже дичь распугали. Мы заплатим им, чтобы выжили наши дети. На этот раз заплатим, как это ни больно. Пусть только отстанут. Оставят нас в покое хоть ненадолго. А там вернется рыба, соберем щедрый урожай и не будем голодать.

– И чего же мы им дадим? – ворчливо спросил Фроди, до последней крайности раздраженный вынужденной трезвостью последних месяцев.

– А что нужно демонам? Разве сами не знаете? Грешные души и свежая кровь. Души, даже грешные, – собственность Господа нашего. Им остается лишь кровь. Мы оставим возле леса корову. Старую корову. Жалко ее, но у нас нет другого выхода.

– Они же ее порвут или заберут! – охнула Сигруна.

Учитывая ее хроническую тупость, Дирт стал свидетелем случая прямо-таки гениального предвидения ближайшего будущего.

– Нет, – возразил преподобный. – Демоны не едят мясо. Они насытятся ее кровью и перестанут насылать на нас беды.

– А когда опять проголодаются, то что будет? – не унималась разволновавшаяся старуха.

– Тогда тебя оставим возле леса, ты ведь тоже старая, – нагло вклинился все тот же Фроди и сам расхохотался над своей шуткой.

Смеялся он один, остальные были серьезными, будто на похоронах.

Гермунд, главный рыбак, мрачно поинтересовался:

– Не мое, конечно, дело о коровах судачить, но ведь разговор идет о Русалочке? Так она не такая уж старая, молоко дает еще.

– Мало молока, – своим неповторимо скрипучим голосом заявила толстая Хельга. – Уж я-то лучше тебя, вонючего селедочника, знаю.

– Все равно ведь дает, пусть и мало. Значит, и к быку ее сводить можно.

– В последний раз у нее мертвый теленок родился. Пустая утроба, молока мало дает, плохая корова. – Старуха покачала головой.

Гермунд поднял руки:

– Ладно – это твоя корова, ты лучше знаешь, прекрати в ухо орать. Хоть возле леса привязывайте, хоть топите с камнем на шее, не мое это дело.

– Я не хочу привязывать ее возле леса. Но мне опротивело каждый день кормить детей крапивой. Где твоя рыба, Гермунд? Где?! Как можно голодать, живя на берегу щедрого моря?! Как?!

– Щедрого?! Совсем сдурела на старости лет?! Ты разве не знаешь, что рыбы давно уже нет? Одна мелочь, да и той так мало, что худую кошку не накормить. К тому же никакая она не моя. Я тебе что, рыбий пастух? Хозяин селедки? Император трески?

– Значит, надо сделать так, как предлагает преподобный Дэгфинн. Демоны выпьют кровь и оставят нас в покое. Мы накормим детей и засолим рыбу впрок, а там и урожай подоспеет, не так долго ждать осталось.

– Неслыханное дело, богопротивных демонов кормить! – Упрямый рыбак никак не мог угомониться. – Разве нельзя корову отдать Зверю? К нему вернется сила, и он изгонит демонов из леса. Все знают, что когда он в силе, то никого не пускает в свой лес. Пускай уж лучше он Русалочку сожрет, чем эти твари.

Толпа дружно и как-то невесело рассмеялась, а Фроди пропитым голосом выкрикнул:

– Ты бы Зверю еще селедки своей вонючей предложил! Вот же умора! Зверю твои подачки не нужны! Зверь сам возьмет, если ему надо будет!

– Сам его покорми, селедочник, – добавила толстуха, чем вызвала новый взрыв странно-мрачного веселья.

Дэгфинн, перекрикивая смех, заявил:

– Русалочку привяжем возле дальней опушки, там ее найдут быстро.

Не услышав возражений, преподобный прошел через толпу, направляясь прямиком к Дирту. Приблизившись, с загадочным выражением лица заявил:

– Все слышал?

– Почти.

– Мы уподобились язычникам, – с неожиданной горечью произнес преподобный. – Оставляем жертву демонам, чтобы накормить наших детей.

Дирт покачал головой:

– Корова быстрее сдохнет от старости, чем за ней демоны придут.

– Они придут. Они всегда приходят. Они заберут свое. Возьмут только кровь, оставят мясо. Это противно и богомерзко, но потом я позволю людям взять мясо. Им нужна еда, их дети начинают болеть.

– Будете доедать за демонами?!

– Нас мало, мы в окружении страшных тварей. Иногда надо мириться с неизбежным. Демоны заберут кровь, а мы возьмем мясо. Ты все понял, чужак?

– Это не мое дело.

– Твое. Вы живете с нами, не забывай это.

– Мы больше даем, чем берем у вас.

– Вам не надо кормить детей, а нам надо.

– Преподобный, я вообще не пойму, о чем мы спорим.

– Запомни, демоны выпьют кровь, и завтра у нас будет мясо. Ты все понял?

Сказав это, Дэгфинн скрылся за углом хлева. Дирт, проводив его задумчивым взглядом, обернулся, разглядел в толпе Мади, понял, что при таком столпотворении не стоит затевать конфликт, и отправился вслед за преподобным.

Ему еще надо сварить похлебку. И хорошо бы дров наколоть, запас почти вышел. Или лучше из лесу вязанку-другую хвороста принести?

Нет, лучше наколоть. На опушке скоро не то что веток – даже хвои сухой не останется, все подчистую для очагов выгребают. За сушняком придется идти дальше, причем делать это на глазах хеннигвильцев. А им очень не нравится, что какой-то мальчишка нагло игнорирует главный закон и не испытывает при этом даже намека на страх. Опять будут плеваться вслед, а то и комом грязи кинут. Делать обход по берегу, чтобы никто не увидел, слишком долго, а бродить с грузом Дирту не нравилось.

Решено: заглянет к кузнецу. Колун в селении всего один, и хранится он у него.

* * *

На подходе к кузне нос Дирта уловил необычайно насыщенный хвойный аромат. Такое впечатление, будто ноздри свежей живицей обмазали.

Разгадка обнаружилась быстро: на очаге перед входом в кузню Агнар в крошечном котелке кипятил какую-то густую массу, непрерывно ее перемешивая. Именно она являлась источником сногсшибательного хвойного аромата.

– Ну и запах. Это что такое?

Агнар, проигнорировав праздный вопрос, задал свой:

– Ты руду принес?

– Какую руду?

– Не притворяйся трухлявым пнем, ты прекрасно знаешь, о чем я.

– Но ты не просил ничего приносить.

– А сам разве не можешь сообразить? Когда я видел руду в последний раз? Как только снег на вершинах сошел. Оглянись: на дворе уже лето.

– Мальчишки нашли обломок лодки недавно, гвозди ты забрал.

– Там тех гвоздей на пару дрянных ножей. Руда нужна.

– Ну, раз нужна, принесу. Только я сейчас занят очень, каждое утро на охоту хожу, а до болота дальний путь, целый день уйдет.

– Руда нужнее дичи.

– Дэгфинн думает иначе. Сам спрашивал про дичь сегодня.

– Ты был на собрании?

– Проходил мимо в самом конце.

– Чего это тебя за хлев понесло?

– Мади искал.

– И зачем он тебе понадобился? Вы ведь вроде не друзья.

– Да вот… хотел поколотить его как следует.

– А… Ну это дело нужное. Что там еще Дэгфинн говорил?

– Говорил, что у дальней опушки на ночь привяжут Русалочку.

– Это еще зачем?! Хочет, чтобы ее лось полюбил?!

– Он думает, что демоны в темноте придут и выпьют ее кровь. И еще сказал, что они не едят мясо, оно останется и можно будет его забрать.

– А почему Русалочку? У нас хряк уже староват, молодой может его подменить. Лучше его пусть привяжут, корову как-то жалко.

– Не знаю. Может, Дэгфинн думает, что хряк вонючий и демоны им побрезгуют.

– Преподобный уже сам не знает что думать. Мне начинает надоедать все это. Слышал, что с младшим тезкой Мади делается?

– Вроде пухнет он.

– Вот-вот. От голода все. Дети первыми мрут, уж я-то знаю. Так ты принесешь руду?

– Поговори с Дэгфинном. Если он скажет, что я могу день-другой не охотиться, то схожу. Не хочу с ним ссориться, он злопамятный.

– Что тебе Дэгфинн и ссоры с ним? Поругается, и все. Я говорю: принеси руду.

– А он потом будет обзывать меня нахлебником, а за ним все старухи начнут в спину плеваться.

– Много не наплюют.

– Мне не нравится, когда они так делают.

– Как трудно с тобой толковать. Ладно, увижу преподобного, договорюсь, твоя взяла.

– Колун можно взять?

– Бери. Только вернуть не забудь.

## Глава 2

На полпути к дверям дома Дирта перехватил пес со сложной родословной: примесь волчьей крови была столь серьезной, что он даже лаять не умел. Зато умел вилять хвостом и делать невыносимо жалобные глаза, чем сейчас и занимался.

– Для тебя ничего нет, – категорично заявил ему Дирт. – Иди, мышей полови в поле: и людям польза, и брюху радость.

Пес вздохнул, будто человек, полностью разочаровавшийся в жизни, и печально опустил голову, а Дирт, продолжая продвигаться к двери, решил его немного утешить:

– Если завтра что-нибудь добуду, все кишки тебе принесу. Требухи не дам, сам должен понимать, время голодное. Да и насчет всех кишок загнул, но что-нибудь точно тебе перепадет – обещаю.

Руки Дирта были заняты мисками. Класть их на землю он считал слишком простым вариантом решения проблемы и потому с дверью управлялся усилиями ног. То, что створка отворялась наружу, его ничуть не смущало, главное, правильно поддеть носком угол и не делать резких движений, иначе неминуемо обольешь руки горячей похлебкой.

Далсер был единственным человеком во всем мире, к которому Дирт обращался на «вы» без душевного скрежета. И ему даже в голову никогда не приходило, что в этом есть что-то неправильное. Лэрд и «ты» гармонировали друг с другом так же, как донельзя злющая кошка с разъяренной собакой.

Справившись с дверью, Дирт, заходя, ухитрился подцепить створку ногой, и она захлопнулась почти до конца, оставив узкую щель. Комната в доме была всего одна, зато приличных размеров. Центральную часть занимал огромный стол, сколоченный из толстых корабельных досок, по одну его сторону тянулась широкая лавка, по другую стояло грубое кресло, сплетенное из ивовых прутьев. На нем восседал Далсер и при мертвенном свете волшебной палочки, подвешенной под потолком, чертил на широком куске выровненной бересты что-то невообразимо сложное.

Обычное занятие.

Дирт в который раз отметил, что лэрд очень сильно отличается от хеннигвильцев. И дело даже не в том, что брюнетов среди них были единицы. Слишком высокий и худой, но вид не болезненный, а скорее цветущий, несмотря на возраст, явно не маленький. И лицо тощее, строгое, лоб высоченный, нос будто клюв старого ворона. То ли дело жители селения – морды широкие, щеки розовые, почти все мужики плечистые, даже нестарые считают своим главным долгом отрастить пузо. Голод последних месяцев, конечно, взял с них дань, но весь жирок не отобрал. Нельзя сказать, что все такие, но никого, хоть немного похожего на Далсера, среди них не было.

Дирт деликатно кашлянул, привлекая внимание, но лэрд и ухом не повел. Впрочем, это его стандартная реакция, за годы, проведенные вместе, у них выработался целый набор неизменных ритуалов.

– Лэрд, я принес похлебку. Повезло: Фрита, что рядом живет, щелок варила как раз.

– Я знаю, где живет Фрита, – произнес Далсер, не отрываясь от своего занятия. – И, Дирт, когда говоришь о человеке, употребляй слово «кто», а не «что», не уподобляйся невежественным простолюдинам.

– Я помню, но в этом случае тогда уж «которая», а не «что».

– Именно это я имел в виду.

– Огонь не пришлось разводить, я в ее очаге приготовил.

– Фрита всегда была добра к нам. Не будь ее, ты бы умер ребенком, от той болезни.

– Я ее отблагодарил. Дал ей половинку гриба.

– Жалкую половину гриба?

– Гриб ведь немаленький. Белый. Первый белый гриб в этом году. Ни у кого нет, а я нашел. Вы бы поели, пока горячая.

– Оставь на столе.

– Вот опять холодной хлебать будете. – Дирт, усевшись на узкую лавку, запустил ложку в миску, подул, отправил содержимое в рот, пожаловался: – Одна крапива да морская соль. Сети опять пустые, видел косулю, но взять не смог.

– Возьмешь в другой раз – это твой долг.

– Кому это я должен?!

– Каждый аристократ, пусть даже самого захудалого рода, – это прежде всего убийца. Убивать – наша главная задача. Здесь нет войн, нет врагов, мы живем мирной жизнью, но это не повод забывать то, кем ты являешься. Чтобы помнить, кто ты есть, убивай хотя бы дичь при любой возможности – это не только добыча пропитания и развлечение, но и способ не превратиться в чахлое растение, пугающееся одного вида крови. Там, на имперских землях, простолюдинам нет хода в охотничьи угодья. За нарушение границы их ждет плеть, а за браконьерство смерть или отрубленные руки, если барон милостив. Крестьяне не имеют права убивать, ведь разница между диким зверем и человеком, в сущности, невелика, и в глупые головы может прийти мысль, что не только аристократы имеют право поднимать руку на подобных себе. Тот, кто считает, что смуты надо подавлять в зародыше, – глупец. Надо делать так, чтобы смуты вообще не зарождались, для чего следует неотрывно присматривать за простолюдинами, не позволяя им пачкать то, что по праву принадлежит элите.

– А домашний скот? Его тоже аристократы режут?

– Дирт, не ехидничай. Разница между благородным оленем и грязной свиньей больше, чем между жабой и орлом. Зарезать в стойле и загнать, выследить, взять в честном бою – совершенно разные вещи. Вонючий скот пусть режут простолюдины, но строптивая дичь – это наша, и только наша добыча. Так было всегда, на подобных вещах, с виду не таких уж и серьезных, держатся сословные различия. Везде должны быть границы, путь через которые открыт только тем, кто достоин. Тронь одно, и рассыплется все, отсюда и проистекает незыблемость традиций.

– Кстати, насчет жаб: может, стоит поохотиться на них? Оленей я давно уже не видел, и вообще дичи мало, уже который день ничего серьезного добыть не могу.

– Все меняется, изменится и это, – рассеянно произнес лэрд, мгновенно потерявший интерес к разговору и начавший подтачивать крошечным ножичком пишущий уголек.

Но Дирту хотелось поболтать:

– Дэгфинн сегодня смешно чудил. Голод даже его достал до печенки. Сказал, что надо привязать Русалочку на дальней опушке.

– Какую такую Русалочку?! О чем он вообще?! – Далсер вскинул бровь, что демонстрировало высокую степень удивления.

Рассеянность лэрда во всем, что касалось повседневной жизни селения, Дирта уже давно не удивляла. Такой уж он человек. И потому ответил подробно:

– Русалочкой корову зовут. Старую. Ее не так жалко. Дэгфинн сказал, что все наши беды оттого, что демоны за нас всерьез взялись. А Зверь не может больше защищать лес, потому что ослабел, мы ведь его давно не кормим. А если демоны выпьют из коровы всю кровь, то отстанут на некоторое время.

– Мне кажется, что логика преподобного не лишена некоторых изъянов…

– Ага. Я тоже думаю, что он полный дурак.

– Ошибаешься. Он умен, и даже очень. Ум его, конечно, своеобразен и не походит на наш, но глупо говорить, что слаб. Вот только условия жизни не позволяют ему этот ум использовать в полной мере.

– После собрания он мне раз десять сказал, что демоны выпьют кровь, а мясо останется, и его можно будет съесть.

– Именно тебе это сказал?

– Да. Специально подошел. Странный, ведь знает, что я в демонов ни капли не верю.

– Дирт, ты вроде бы неглуп, но не устаешь меня удивлять. Где твой ум? Он, похоже, спрятан еще тщательнее, чем у преподобного Дэгфинна…

– Что я сейчас не так сказал?!

– Абсолютно все. Попробуй подумать сам. Мы имеем преподобного Дэгфинна, духовного и светского лидера Хеннигвиля. Он не знает, что предпринять, как справиться с голодом. Готов на все, лишь бы день-другой кормить своих людей. Имеем тебя, не верующего в демонов. Да и как воспитанный человек поверит в чушь, которую никогда не видел? И преподобный почему-то именно тебе, отдельно от толпы, втолковывает про выпитую кровь и оставшееся мясо, к тому же делает это весьма настойчиво. Ты все еще считаешь его глупым?

Дирт насупился, покачал головой:

– Нет. Сглупил я. Но почему он не скажет об этом прямо?

– Ах, Дирт, Дирт… Скота осталось мало, и они сами установили железное правило: не резать его ни в коем случае. Только если животное вот-вот умрет. А бывало и дохлых в котел отправляли. Дай угадаю: корова, наверное, не на грани издыхания?

– Старая, но молоко еще дает, пусть и немного.

– Вот и ответ.

– Получается, этот преподобный хочет сам себя обмануть.

– Он вынужден существовать в узких рамках никчемных предрассудков и коллективной глупости. Простолюдины без сюзерена всегда ведут себя забавно. Они словно стадо без пастуха.

– Как бы волки не задрали Русалочку. Я видел следы позавчера. Вот смеху-то будет.

– Летом волк не так страшен…

– Здешние волки об этом не знают. Снебьерра они загрызли как раз летом, прямо на берегу, одни косточки оставили.

– Дикий край, дикие звери… А что касается демонов, то посмотри сюда.

Лэрд перевернул кусок бересты и начал торопливо рисовать.

– Вот линия побережья, вот наша бухта в глубине залива.

– Сторожевой мыс гораздо короче.

– Я сейчас не гоняюсь за точностью, так что не придирайся. Вот гряда холмов, которая окружает долину Хеннигвиля. Дальше они тянутся в разные стороны, на юг и юго-запад. Где-то здесь располагается огромная долина. Она плоская, как наш стол, и заболоченная.

– Помню. Вы говорили, что в ее начале располагается то самое гиблое место, магическая прорва, через которую хода нет почти никому.

– Да. А за ней, не за долиной, начинаются пологие холмы, на которых стоят каменные руины. Остатки древнего города.

– Откуда здесь мог взяться город? Это ведь дикие земли.

– Оттуда же, откуда появилось, как ты его называешь, гиблое место.

– Война против демонов?! С тех самых времен?!

– Так ее назвали победители. На деле демоны – лишь одни из ее участников. Сражались люди друг с другом, демонов привлекали и те и другие.

– Язычники?

– Можно сказать и так. А можно по-другому: они молились другим богам. Те, которые жили в том городе, проиграли войну.

– И что?

– Город превратился в кладбище. А что касается демонов… Их ведь, по слухам, уничтожили не всех. Часть, возможно, до сих пор скрывается на этом интересном материке. Не зря ведь здесь почти никто не живет. Дурная слава пугает желающих переселиться, да и не только слава…

– А кто-нибудь видел здесь демонов, или, как преподобный, все только рассказывают сказки, лишнего шагу в лес не делая?

Далсер задумчиво провел по бересте несколько параллельных линий, перечеркнул их, вздохнул:

– Я не знаю таких людей. Но императорская экспедиция, добравшись до этого города, развернулась назад, причем поспешно. Они сообщали, что видели следы демонов. В такие походы робких не берут, но даже они испугались, ведь древние знания забыты, и как сражаться с этими тварями, никто уже не знает. И это лишь одна из причин того, что они не пошли дальше: встречали и другое, ведь вернулась лишь десятая часть, причем люди погибали вовсе не из-за демонов. Здесь много всего… разного… страшные места… Отчеты той экспедиции хранились в секретной канцелярии при морском министерстве, но у меня был к ней доступ, я читал их лично. Не знаю, насколько им можно верить, но интересного узнал немало…

– И что было потом? После той экспедиции?

– Потом? Потом ничего не было. Императора зарезала родная сестра, а среди его преемников больше не нашлось любознательных. Здешняя земля, Дирт, хранит много тайн, ох как много…

– У вас похлебка остыла.

– Это не страшно. Что сегодня делать будешь?

– Поброжу вдоль ручья, может, хотя бы рябчика подобью, они там частенько попадаются.

– Поброди, в твоем возрасте прогулки только на пользу.

– Лэрд, я не буду ночевать дома сегодня.

– Неужели из-за женщины?

– Если бы так. Из-за Дэгфинна.

Далсер улыбнулся:

– У тебя дурной вкус.

– А у Дэгфинна дурной способ обращаться с просьбами убить старую корову. Сами говорите, что не наше дело резать домашний скот.

– Иногда обстоятельства выше нас. К тому же предполагаю, что он найдет, чем тебя отблагодарить.

– Если не выделит лучший кусок говядины, пусть в другой раз даже не смотрит в мою сторону. А другой раз непременно будет. Хеннигвиль голодает все чаще и чаще. Раньше такого не было. С каждым годом все хуже и хуже, все началось с того, как оскудели ближние поля. Земля там была самая плодородная, в других местах урожай куда скуднее.

– Дело не только в тех полях. Ты же знаешь, что новые не расчищаются: слишком далеко располагаются удобные места, да и запрет мешает, перебороть его даже Дэгфинну непросто. Неудачное место они выбрали под селение, слишком сильно все зависят от моря, а оно не каждый день готово делиться своим добром. Люди стареют, детей вырастает мало, рабочих рук не хватает. Чтобы успешно вести промысел, нужны не лодки, а серьезные баркасы, но там уже парой рыбаков не обойтись, потребуются команды серьезнее. А где их брать? Если всех выгонять в море, кто будет заниматься остальным? На женщин оставить? Среди них маловато на что-то годных, сами они все не осилят. Дети не выживают из-за нехватки еды, селение стареет и вымирает. Человек не может жить без стада себе подобных, и стадо это не должно быть столь малочисленным.

– И что будет дальше?

– Попробуй сам найти ответ.

– Агнар говорил, что он с братом не только лодки делать умеет. Корабль тоже может. На нем мы сумеем добраться до обитаемых земель.

– Они и баркас сделать не могут, куда уж корабль…

– Ну а если сделают?

– Мы никому не нужны на обитаемых землях.

– Везде плохо?

– Хеннигвильцы пришли сюда не просто так. Они бежали, ты же сам знаешь.

– Знаю: им грозил костер.

– Да, еретиков принято сжигать, такие вот милые обычаи в обитаемых землях.

– Поголодают еще пару лет и согласятся сменить веру.

– Конклав Четырех верит лишь в один вид покаяния: через очищающий огонь. Рассчитывать на их милость глупо – в этом вопросе судьи магов как минимум непредсказуемы. Да и мало сменить веру, надо еще головы заменить. Посмотри на хеннигвильцев: их мир – селение и огороды, а дальше шагу нельзя ступить, потому что демоны, Зверь, твари морские. Надо будет, еще что-нибудь придумают, уж в этом их фантазия неиссякаема. Прямо-таки во вражеском окружении живут, если верить преподобному Дэгфинну. Думаешь, это выдумки его полоумного отца? Вовсе нет – это естественная реакция простолюдинов, я такое не раз наблюдал. Разве они видят большой мир? Нет, они копаются в своем навозе день за днем. А оттуда, из большого мира, к ним приходят сборщики податей, грабители, мародеры или те же баронские сынки, охочие до прелестей молоденьких крестьянок. Понимаешь? Ничего хорошего за пределами своего мирка они не видят. Отсюда и реакция: закрыться, спрятать свой мирок от всех и шагу лишнего не делать, чтобы никто о них не узнал, не пришел, не отнял. Ересь дмартов основана в том числе и на этом стремлении: отгородиться от того, что окружает твой маленький мирок. Простолюдины и без религиозности бывают нелепы в этом вопросе. Был свидетелем, как в одной из деревень праздновали свадьбу сразу нескольких пар, у крестьян так принято по осени. В том краю как раз мятеж происходил. Вдали, там и сям, можно было видеть дымы от горящих поселений, бароны, по своему обычаю, разоряли владения противников. Но эти простолюдины будто не замечали, что к ним приближается беда, веселились, ни в чем себе не отказывая. У них и выбора-то не было: в лихие времена передвигаться по дорогам – верный способ найти неприятности.

– Они могли хотя бы спрятаться.

– В тех краях не было лесов. Степь, возделанная чуть ли не до последнего клочка. Беззащитный мирок, и ничего с этим не поделать. Вот и старались не замечать то, на что повлиять невозможно. Лакали свою брагу, делая вид, что рады до беспамятства, а в мыслях молились, чтобы беды большого мира на этот раз прошли мимо, не заглянули в их маленький рай. А ведь даже глупец понимал, что мародеры мимо не пройдут, достанется всем, как это всегда бывает. Хеннигвильцы прекрасно устроились, спрятавшись здесь и окружив себя ордами выдуманной нечисти, они по-своему счастливы, и менять хоть что-либо хотят очень немногие. За границами селения – вековые страхи крестьянина, ни за какие блага эти простолюдины не сделают шаг к страшному. Они будут терпеть лишения, голод, смерть младенцев, лишь бы не сталкиваться с тем, что обступило их игрушечный мирок со всех сторон. Заставь их оставить селение – это будет трагедией.

– Неужели с этим ничего нельзя сделать?

– Не знаю, Дирт, но мало верится в то, что они способны измениться, разве что некоторые вроде кузнеца. Мы слишком много времени отрезаны от мира, а страх все не проходит. Да и как пройдет то, на чем они выросли, чем жили с первого дня появления на свет? – Далсер, как это у него случалось, без причины или хотя бы паузы сменил тему: – Новостей, кстати, не было уже шесть лет. Я о том, что происходит за пределами этой деревни. Помнишь?

– Тот корабль? Да, хотя мне тогда не больше десяти было, конечно, помню. Им тогда не позволили сойти на берег.

– Им на лодке привезли воду и немного досок для ремонта судна. Они отдали кое-что в обмен и поделились новостями. Если им верить, у нас теперь новый император, и он ничуть не лучше прежнего. Да и Конклав набрал силу, трудно сказать, у кого сейчас реальная власть. Аристократия слабеет, единая церковь окончательно срослась с гильдиями магов – это очень серьезно. Когда власть перетекает из рук в руки, жди перемен. Хотя кто бы из них ни перетянул одеяло на себя, нам лучше не станет.

Дирт слушал как завороженный. Лэрд нечасто рассказывал о внешнем мире, и даже крохи таких знаний были безумно интересны подростку.

– А если мы уплывем сами, без хеннигвильцев? Мы ведь не еретики?

– Дирт, весь мир – это огромная волчья стая. Очень голодная стая.

– Зимняя?

– Можно сказать и так. А мы на островке посреди нее. Хищникам надо питаться. Питаться мясом. Мы сейчас – просто мясо, глупо соваться в стаю. У нас еще много бересты? – Лэрд вновь резко сменил тему, скатившись с интересного до обыденного.

Дирту оставалось печально вздохнуть и ответить:

– Если вы будете подчищать то, что вам не нужно, то до весны хватит.

– Это хорошо.

– Жаль, что ее нельзя есть. Было бы просто здорово.

– Дирт, наша жизнь – это чередование случайностей, накладывающихся на общую закономерность. Голод не продлится вечно, тем более летом.

– А почему вы так не любите весь мир?

– Почему ты так подумал?

– Вы сказали, что весь мир – это волчья стая.

– Да, я сказал именно так.

– Выходит, не любите.

– Ошибаешься, Дирт, это он меня не любит. И тебя, кстати, тоже. Мир разорвет нас куда быстрее, чем волки. Гораздо быстрее…

## Глава 3

Неизвестно, что там насчет мира, а гуси Дирта точно не любили. Он это осознал очень давно, в том нежном возрасте, когда воспоминания только-только начинают задерживаться в детской голове. Одно из первых возникало перед глазами при мысли об этих омерзительных тварях: огромная белая птица, угрожающе вытянув шею, подбирается чуть ли не со змеиным шипением и больно, до слез, щиплет грязным клювом.

Ему не один раз доводилось конфликтовать с волками. Было дело, сталкивался с медведем. Разошлись миром, но Дирт был готов драться, несмотря на скромный возраст и такие же силы. Он считал, что многое видел и пережил, но тот, первый детский страх, глупый и постыдный, не хотел исчезать. Боялся признаться в этой слабости самому себе и потому всеми способами избегал контактов с ненавистными птицами.

Но сегодня придется сделать исключение. Керите выпала очередь приглядывать за гусями, которые с утра до вечера торчали на Смородиновом ручье. Слишком большую ценность они представляли для Хеннигвиля, чтобы позволять им резвиться самостоятельно. Лес начинался на другом берегу, а здешние лисы чудовищно хитрые и вечно голодные. Но у животных хватало ума не лезть на рожон перед человеком, пусть это даже невысокая девчонка полутора годами младше Дирта и к тому же выглядевшая крайне несерьезно из-за обилия веснушек и непослушной гривы вьющихся рыжих волос.

Керита, увидев его, улыбнулась:

– Привет, Дирт. Что несешь?

Он поднял трофей:

– Рябчик.

– Всего один?

– Там был выводок, но цыплята совсем мелкие.

– Ты убил их маму?! Зачем?!

– Нет, ее я не тронул. Этот рябчик был один, крутился неподалеку.

– Наверное, отец.

– Если и так, они не умрут без него.

– Дэгфинн опять будет ругаться, если увидит тебя с луком.

– Ваш преподобный очень глупый человек. Как же я буду охотиться без лука? Он сам-то хоть понимает, какую чушь несет?

– Не говори про него так. Ты же знаешь, что лук – это оружие, а оружие нельзя брать в руки. Это большой грех. Господь такое не одобряет. Руки нам даны не для того, чтобы грешить. Они ведь пусты, когда мы рождаемся? Так зачем осквернять их касанием к орудиям убийства.

– Нож тоже оружие, и топор, но все ваши к ним прикасаются. А что вы будете делать, если на селение нападет стая волков?

– Волки так не поступают.

– Ну а вдруг решатся? Что тогда? Будете им рассказывать, что грешно рвать клыками живых людей? Или споете гимн о спасении души?

– Дирт, ты же знаешь, что я не люблю с тобой спорить на эти темы.

– Вот и не начинай.

– Я и не начинала!

– Ну ладно тебе. – Примирительно улыбнувшись, он протянул Керите туесок из бересты.

– Что это?

– Брусники немного осталось с прошлого года. Ссохлась вся, но на вкус ничего.

– Зачем по лесу бродил с туеском?

– Он лежал у меня в тайнике.

– Тайник? Покажешь?

– Он на вершине холма, ты же туда не пойдешь.

– Конечно, не пойду.

– Да там ничего интересного. Я там лук храню в непогоду и мелочи разные. Ягоды зимой нужны, когда петли на птиц ставлю. Приманка хорошая, заметная, ведь красное они издали замечают. Ешь, вкусные ведь.

Керита осторожно сняла тугую крышку, вздохнула:

– Мало совсем.

– Ну да. Остатки. Хорошо, что я о них вспомнил раньше, чем мыши добрались.

– А ты? Хочешь?

– У меня от брусники зубы сводит, – соврал Дирт.

Во всем Хеннигвиле было лишь два человека, которые чуть ли не в любой момент точно знали, чем именно занимается Дирт и где именно бродит: лэрд Далсер и Керита. Остальные верили или делали вид, что верят, будто он встает чуть свет только ради того, чтобы пробежаться по опушке в надежде добыть неосторожно выбравшегося из лесу зверя или птицу. Считалось, что глубоко в чащу Дирт не забредает, потому как это не просто боязно, а запрещено, да и грозит нешуточными неприятностями потерявшему страх ослушнику.

Преподобный Дэгфинн тоже знал правду, но считать его равным лэрду Далсеру и Керите нельзя. Он прекрасно понимал, в чем дело, но даже себе в этом не признавался. Из своих, довольно запутанных, соображений закрывал глаза почти на все. И пусть на людях не упускал возможности пристыдить Дирта за то, что тот оскверняет свои руки прикосновениями к луку – предмету, созданному исключительно ради желания причинять страдания другим, при личном общении вел себя иначе. И даже когда однажды застал его в кузне за изготовлением наконечников, сделал вид, будто ничего не заметил.

Хеннигвилю до зарезу был нужен человек, не пугающийся леса и всех суеверий, связанных с ним. Как говорил лэрд Далсер, крестьянина не переделать, ему нужен посредник, связывающий его мирок с большим миром. Лучший вариант – феодал. У простолюдинов в крови привычка жить под властью тех, в чьих жилах течет благородная кровь. И даже ересь дмартов не могла совладать с этой привычкой. Хеннигвильцы закрылись в селении, но им нужен был кто-то, способный пересекать границу. Взять хотя бы железную руду. Кроме как на болотах, раздобыть ее негде, а самые богатые трясины располагаются посреди леса. Потому доходило до смешного.

Вот как в тот раз…

Прошлой зимой Дирт убил матерого лося. Две стрелы получило могучее животное, долго пришлось его преследовать, доводить до изнеможения, а потом пытаться выжать из зверя остатки сил, пугать, заставляя повернуть обратно, к морю. И все равно, не дойдя до побережья, сохатый свалился. Его хватало лишь на то, чтобы шумно, предсмертно дышать.

Дотащить тушу до селения целиком Дирт не мог. Разделать и по кускам тягать на волокуше – не выход. Налетит воронье, запах крови почуют волки, а с ними зимой шутки плохи. Терять мясо было нельзя – запасов в Хеннигвиле немного, вот-вот до голода дело дойдет. Сто тридцать четыре человека, считая детей, – столь матерого лося хватит, чтобы несколько дней не ломать голову, чем заполнять котлы.