# Магия госпожи Метелицы

Дарья Аркадьевна Донцова

Я, Виола Тараканова, тружусь в школе и терпеливо сею разумное, доброе, вечное, вот только всходов пока не дождалась… Спрашиваете, как меня сюда занесло? Очень просто – постарался влюбленный в меня Иван Зарецкий, новый владелец издательства, где печатаются мои книги. На самом деле я – участница телепрограммы, в которой звезды устраиваются на работу в непафосное место и пытаются избежать разоблачения. Меня занесло в храм образования, и я – основной претендент на победу! Вот только реалити-шоу неожиданно приняло криминальный оборот – убили директрису, а следом за ней библиотекаршу. Зарецкий мигом смекнул, как воспользоваться этим печальным обстоятельством, и уговорил теленачальство усложнить мою задачу: я должна раскрыть это преступление! Но он, похоже, переоценил мои силы, ведь вести расследование в женском коллективе все равно что прыгнуть в корзинку со змеями!

Донцова, Дарья Аркадьевна. Магия госпожи Метелицы: роман / Дарья Донцова. – Москва: Эксмо, 2015. – 320 с. – (Иронический детектив).

ISBN 978-5-699-77529-3

> © Донцова Д.А., 2015

> © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

## Глава 1

«У женщин есть день рождения, но года рождения нет».

Я оторвалась от планшетника и посмотрела на мальчика, сидящего за столом у окна.

– Что ты сказал, Эдик?

Ребенок подпер кулаком подбородок.

– Я прочитал в инете: «Сегодня певица Раиса Бастрыкина отмечает юбилей, тридцатилетнюю годовщину своего появления на свет. Когда Раиса сорок пять лет назад впервые вышла на сцену, она и предположить не могла…» Я удивился, получается, тетка начала петь задолго до того, как родилась, решил, что в статье ошибка, полез в Википедию, а там прочел: «Раиса Бастрыкина родилась двадцатого декабря, с юных лет пела в ресторане…» Почему они год не указывают? Когда в поисковике рылся, я на уроке сидел, спросил у Нины Максимовны, а она отмахнулась: «Обозов, тебе нужно думать об отметках, а не о глупостях! У актрис и певиц года рождения нет. Но тебя это интересовать не должно. Лучше скажи, когда доклад про семейную жизнь хомяков сдашь?»

Я постаралась сохранить серьезный вид. Семейная жизнь хомяков! Нина Максимовна Федотова, учительница биологии, на редкость стыдлива. Когда ей приходится объяснять детям раздел «Размножение», она нервничает, краснеет, потеет и называет процесс спаривания «семейной жизнью». Если урок проходит в младших классах и речь идет о белках, зайцах и прочих представителях фауны, Федотова еще как-то сохраняет лицо, но рассказать выпускникам про половую жизнь человека Нина Максимовна не способна. Она стоит перед большим плакатом и еле слышно лепечет:

– Ребята! Сегодня вы узнаете о том, откуда берутся дети. Но поскольку вы все бегло читаете, то вот брошюра, изучите ее самостоятельно и законспектируйте. Дома напишете доклад по этой теме, сдадите мне и получите заслуженные пятерки.

Думаете, ученики перешептываются и хихикают? Вовсе нет, Нину Максимовну дети любят, она добрая, не вредная, всегда готова прийти на помощь. Федотову легко разжалобить, нужно лишь заплакать на ее глазах, тогда она сразу начнет утешать ученика, угощать его на редкость противными самодельными конфетами из сухофруктов с какао и приговаривать:

– Ну, ну, успокойся. Почему ты рыдаешь? В четверти выходит тройка? Дружочек, сейчас исправим отметку, напиши-ка мне докладик на любую тему вот из этого списка, и я выставлю тебе твердую четверку.

– И почему у них года рождения нет? – продолжал недоумевать третьеклассник Обозов.

– Эдик, чем ты занимаешься? – спросила я.

– Сто раз пишу слово «нашёл», как вы велели, Виола Лебединовна, – заныл мальчик, – надоело.

– Зато ты хорошо усвоишь, что у этого глагола после буквы «ш» пишется «ё», а не «о», – не сдалась я. – Вот у меня перед глазами твое сочинение, здесь повсюду «нашОл».

– Вот же тупость! – воскликнул Эдик. – Ведь когда говоришь, там «ё» нет. Скоро пятый урок начнется! Шестой у нас инглиш, я должен к нему подготовиться.

– Эдик, быстро сделай задание – и свободен. Не задерживай сам себя, – посоветовала я. – Кстати, пятого урока у вас нет. Вместо него окно.

– Русский мне вообще не нужен будет никогда! – в сердцах воскликнул Эдик. – Мне без разницы, «ё» или «о» надо писать.

– Ты живешь в России, – сказала я, – и обязан хорошо знать родной язык.

– Скоро мы с папой отсюда далеко-далеко уедем! – сообщил Эдик. – Вот глупость ручкой писать! На компьютере удобнее.

– Если ты с родителями отправишься за границу, там придется заниматься английским! – заметила я. – И вдруг все ноутбуки в мире сломаются, а ты не знаешь, как писать от руки?

– В той стране по-английски не болтают, – продолжал глупый спор Обозов, – там говорят… не знаю, на каком… папа еще не объяснил, куда мы подадимся. Это секрет от всех.

Я заметила телефон, который лежал перед пареньком на парте.

– Эдик! Ты забыл, что на уроки нельзя приносить мобильные, айпады и другие гаджеты?

– Но вы меня дополнительно оставили, – возразил ученик. – Это не считается уроком!

– Ты же знаешь, что гаджеты прячут перед началом учебного дня, – сказала я, – не надо нарушать правила.

– Ну зачем я тут сижу? – надулся Эдик.

– Лучший способ запомнить трудное слово, это написать его сто раз, – менторски заявила я.

– Ну, Виола Лебединовна, – застонал грамотей, – отпустите.

– Отложи телефон, не ройся в Интернете, перестань болтать, быстро выполни упражнение – и ты свободен, – не сдалась я. – Мне тоже хочется пойти попить чаю.

Наверное, следовало в очередной раз напомнить Эдику, что мое отчество «Ленинидовна», но какой от этого толк? В колледже даже некоторые учителя не могут запомнить имени нового педагога по русскому языку и литературе. Как я, писательница Виола Тараканова, оказалась в роли учительницы? В эту авантюру меня втянул Иван Николаевич Зарецкий, новый владелец издательства «Элефант», выпускающего книги Арины Виоловой. Если кто не знает, это мой псевдоним. Зарецкий богатый и невероятно активный человек, он мой страстный фанат, кроме того, я нравлюсь издателю как женщина. Нет, нет, нас не связывают близкие отношения, Зарецкий несколько раз предлагал мне стать его женой, но слышал от меня в ответ:

– Иван Николаевич, я считаю вас прекрасным отзывчивым человеком. Давайте останемся друзьями.

Было бы логично закончить эту фразу словами: «Думаю, мне лучше перейти в другое издательство». Но я не могу этого сказать. Почему? Купив «Элефант», Зарецкий получил оптом и всех писателей, которые подписали договоры с Гариком, прежним его владельцем. А я, неразумная, как бабочка, в свое время подмахнула, не глядя, контракт, по которому обязывалась приносить рукописи только в «Элефант» в течение десяти лет.

Отказавшись в первый раз стать госпожой Зарецкой, я испугалась. А ну как обиженный владелец издательства решит отомстить и перестанет выпускать мои книги? Что мне тогда делать? Но Иван Николаевич оказался интеллигентным человеком, он сделал вид, будто и не было разговора о моем замужестве. Более того, Зарецкий собрался превратить меня в самого популярного автора России и взялся за дело со всем присущим ему пылом. Он начал широкомасштабное продвижение моих детективов, и я распрощалась с тихой размеренной жизнью. Мне начали звонить журналисты всех мастей, посыпались предложения выступать в телепрограммах. Я тратила много времени, объясняя редакторам, почему не хочу участвовать в ток-шоу, посвященном спасению популяции сороконожек, живущих в навозных кучах пингвинов ЮАР, и по какой причине отказалась от приглашения в радиопрограмму, где будут обсуждать, имеет ли право певица Иванова спать с мужем балерины Петровой. Я честно говорила:

– Извините, ни с поп-исполнительницей, ни с танцовщицей я не знакома, а сороконожек боюсь до беспамятства, если они вымрут, я от горя рыдать не стану.

Но редакторы не отставали, я нервничала, не сдала вовремя рукопись, и в конце концов Зарецкий сказал:

– Виола, дорогая, вам нужен пресс-секретарь, он будет отказывать малозначимым СМИ, договариваться с нужными людьми. Не царское это дело самой общаться с журналистами и редакторами телепрограмм. Не волнуйтесь, я подыщу подходящего человека, а пока его нет, сам временно буду исполнять обязанности вашего помощника.

– Огромное спасибо, – обрадовалась я.

И что получилось? Иван Николаевич не сумел найти грамотного специалиста, которому мог с легким сердцем меня доверить. Он стал сам заниматься моим расписанием, сделался моей чрезвычайно заботливой нянюшкой, администратором, решающим, на какие съемки мне можно ехать, будильником, никогда не забывающим вовремя разбудить ленивую писательницу, стилистом, подсказывающим, что лучше надеть на то или иное мероприятие, психологом, ежедневно восклицающим: «Виола, дорогая, вы гениальны», – диетологом, следящим за моим питанием…

Сегодняшнее утро началось со звонка Зарецкого.

– Дорогая, – заботливо произнес он, – на улице сильно похолодало, не надевайте коротенькую курточку, лучше накиньте новую шубку и непременно угги.

– А… – начала я.

Но Зарецкий не дал мне высказаться.

– Виола, милая, не спорьте. Знаю, вы не любите сапожки из овчины, но они идеальны для московского декабря.

Иван Николаевич на секунду умолк, и мне удалось вставить слово:

– Непременно надену австралийские валенки, а вот шуба останется в шкафу.

– Чем она вам не нравится? – изумился издатель. – Натуральный мех, сшита на заказ. Знаю вашу щепетильность в отношении дорогих подарков, но манто не мой презент! Это честно заработанная вами награда за победу в соревновании.

Я промолчала. Одно время Зарецкий пытался украсить меня кольцами, ожерельями, приобрел мне агрессивный внедорожник, но я всегда вежливо отказывалась от подарков, и в конце концов Иван Николаевич понял: максимум, что я приму из его рук, это коробку конфет и букет, ну ладно, еще могу взять плюшевого зайчика. Поэтому роскошную шубу издатель всучить мне не пытался, он схитрил. В сентябре на международной книжной ярмарке издательство «Элефант» объявило конкурс «Кумир». Всем посетителям предлагалось написать на бумажке имя своего любимого автора и бросить ее в здоровенный пластиковый ящик. В последний день конкурса урну вскрыли, там оказалась тьма листков с моим именем. Скажу честно, было очень приятно получить диплом победительницы, к которому прилагалась шикарная шуба. Правда, я не ношу мех, но не отказываться же от приза? Вот только радость длилась недолго. На следующий день я приехала в издательство и увидела, как Анастасия, секретарь Зарецкого, запихивает в мешок гору бумажек.

– Чем ты занимаешься? – спросила я.

– Ох уж эти девчонки из пиар-отдела, – сердито ответила Настя, – зачем-то приволокли сюда листки, которые народ для голосования использовал, теперь надо их выбросить и…

Договорить она не успела, прозвенел звонок, и помощница, забыв обо всем, помчалась в кабинет начальника. Я решила помочь Анастасии, начала укладывать цидульки в пластиковый мешок и увидела: подавляющее большинство бюллетеней заполнено одним хорошо знакомым мне почерком. Победа Арины Виоловой была подстроена Иваном. Я обомлела, потом чуть не заплакала, ну и дура я, на самом деле поверила, что стала любимицей читателей. В расстроенных чувствах я уехала домой, и лишь тогда мне в голову пришла мысль: а почему шуба, приготовленная для победителя конкурса, оказалась женской? Среди писателей много мужчин. И по какой причине она идеально мне подошла? Прекрасно знаю дам, которые пишут книги для «Элефанта», я среди них самая миниатюрная.

– Так чем плохо манто? – повторил свой вопрос Зарецкий.

– Оно замечательное, – покривила я душой. – Но может ли его себе позволить скромная учительница? Чтобы не проиграть в шоу, мне лучше надеть пуховик.

Вы опять ничего не понимаете? О каком шоу я веду речь?

## Глава 2

Некоторое время назад телеканал «Семейный TV» предложил мне поучаствовать в развлекательной программе «Чужой среди своих». Суть проекта проста. Несколько знаменитостей переодеваются и под видом обычных людей устраиваются на работу в непафосное место. Они должны слиться с общей массой, чтобы коллеги не узнали в них звезд. А вот эти самые коллеги должны вычислить засланного казачка. Программа «Чужой среди своих» рассчитана на девяносто дней. Та звезда, которая окажется неразоблаченной, победит. Сотрудники, вычислившие знаменитость, приглашаются в эфир и рассказывают, как они поняли, что в их офисе работает певец, писатель или артист.

Мне эта идея показалась донельзя глупой, но Иван Николаевич воодушевился.

– Виола, дорогая, вот увидите, программа окажется на вершине рейтинга, вы одержите победу, станете мегапопулярной.

Я принялась отказываться от участия в шоу.

– Не люблю соревнований, всегда оказываюсь на последнем месте.

Зарецкий был настойчив и в конце концов победил.

В конце ноября шесть участников шоу собрались в телестудии. На мой взгляд, назвать их звездами было никак нельзя. Певица Кикки, актер Никита, тележурналист Светлана, спортсмен Роман, диджей Олег и я. Своих соперников я никогда ранее не видела, а они ничего не слышали обо мне. Нас выстроили перед черной урной, и ведущий Федор предложил нам по очереди вытаскивать из нее бумажки, на которых указаны наши новые профессии.

– Там много чего лежит, – ухмылялся Федор, – я умру со смеху, если Кикки вытащит жребий «слесарь» или «водитель «КамАЗа».

Вот тут я испугалась, но отступать уже было поздно. Диджей должен был стать дворником, певица – поваром, актер – продавцом обуви, девушка из телевизора – горничной в дешевом отеле, гимнаст – диспетчером на автобазе, а я – учительницей русского языка и литературы. В первый момент я обрадовалась, но потом поняла, что меня разоблачат в один момент. Я не помню никаких грамматических правил, не умею общаться с детьми и даже не представляю, что читают современные школьники.

Но первой через день после старта проекта из него вылетела певица. Кикки совсем не умела готовить и сразу насторожила шеф-повара, который в студии рассказал дивную историю:

– Сначала я велел новой помощнице проверить готовность картошки, она спросила: «А как это сделать?»

Зрители и ведущий расхохотались, а шеф продолжил:

– Я решил, что она прикалывается, прикидывается дурой, сказал: «Потычь в клубни вилкой». Спустя полчаса спросил: «Яйца для салата готовы? Вкрутую сварила?» А новенькая взяла вилку, постучала ею по скорлупе и ответила: «Нет, еще твердые, не прокалываются». Вот тут до меня доперло: идиотка-то из шоу.

Тележурналистка продержалась неделю, на восьмой день она треснула подносом по голове постояльца отеля, который, получив вместо заказанного в номер кофе минералку без газа, велел ей исправить ошибку. Гимнаст и диджей тоже выбыли из игры. Основными претендентами на победу стали артист Никита и я. Меня почему-то до сих пор не вычислили, хотя педагог из меня, как из мартышки балерина. И разумное, доброе, вечное я сею под своим настоящим именем. Любой человек, вбивший в поисковик «Виола Ленинидовна Тараканова», мигом увидит, что я автор детективных романов Арина Виолова. У меня не самая благозвучная фамилия, не очень распространенное имя, а уж об отчестве я вообще промолчу. Но никто из сотрудников школы пока ничего не заподозрил. Я попала в частную гимназию, где педагогам велено не травмировать ребят строгими требованиями, не нагружать их, не нервировать, не поощрять дух соревнования.

– Давайте сохраним детям детство, – постоянно повторяет директриса, она же владелица заведения, Полина Владимировна Хатунова, – у нас упор на здоровый образ жизни, на духовное развитие.

Ученики тут воспитанные, ни одного хама-грубияна мне не попалось, все вежливо здороваются, на уроках сидят тихо. Если ребятам делается скучно, они просто засыпают. Школьное расписание не перегружено, занятия пять раз в неделю, и даже у выпускников больше шести уроков в день не бывает. После окончания учебного процесса многие плавают в бассейне, занимаются йогой, ушу, айкидо, есть и традиционные кружки: вязание, кулинария, шитье мягких игрушек, работает самодеятельный театр. Школьная столовая намного лучше той, что в издательстве «Элефант», еда очень вкусная, разнообразная и полезная. Шоколадных батончиков, чипсов, энергетических напитков, конфет-жвачек вы в буфете не найдете. Но я бы в такое заведение своего ребенка не отдала. Почему?

Уж не знаю, чем руководствовалась Полина Владимировна, формируя коллектив, но, похоже, фундаментальные знания предмета и владение навыками детской педагогики не являются сильными сторонами местных преподавателей. Хатунова подобрала тетушек, похожих на добрых нянечек. Не так давно, проходя мимо открытой двери кабинета математики, я услышала голос завуча Карелии Алексеевны Линьковой:

– Катюшенька, не плачь, золотце.

– Да-а-а, – всхлипнула девочка, – у меня по контрольной два-а-а!

– Заинька, не расстраивайся, – принялась утешать ее Карелия, – двоечка поставлена карандашом. Смотри, опля! Ее уже нет. Клеточка в журнале чистая. Садись, кисонька, за парту, вот тебе задание, решай спокойно, если не получится, я помогу. Мы с тобой живенько исправим плохую отметку.

Катя перестала рыдать, девочка была очень довольна, но получила ли она знания? Хотя большинство выпускников школы поступает в коммерческие вузы, а там, похоже, профессура исповедует те же правила, что и Хатунова, не желая травмировать психику студентов, ставит им незаслуженные «хорошо» и «отлично». Стоит ли удивляться, что у нас теперь встречаются врачи, не способные отличить глаз от ноги, психологи, никогда не читавшие Фрейда, Юнга, Адлера, журналисты, произносящие: «Наш гость приехал с Воронежу». Прекрасно, когда ученику в школе комфортно, но гимназия или вуз не СПА-центр, а место, где следует усердно учиться, а не расслабляться.

– Виола Лебединовна, – заныл Эдуард, – у меня уже рука отсохла!

– Сколько раз ты написал глагол? – спросила я.

– Семь! – ответил грамотей. – Осталось девяносто три.

– Ладно, – сжалилась я, – еще тринадцать, и можешь быть свободен.

– Ура!!! – завопил Обозов.

Дверь кабинета открылась, появилась Нина Максимовна.

– Простите, Виола Лабиринтовна, что помешала, выйдите на минуточку.

Я молча выполнила ее просьбу, Федотова схватила меня за руку.

– Никак не могу Полину Владимировну разбудить. Может, у вас получится?

– Директор спит в своем кабинете? – удивилась я. – Подождите секундочку.

Я приоткрыла дверь в класс и сказала Эдику:

– Отойду ненадолго, если выполнишь задание, а я не вернусь, можешь взять на моем столе свой дневник и уйти.

– Иес! – заликовал Обозов. – Супер! Спасибо, Виола Лебединовна.

Федотова схватила меня за руку и потащила по коридору.

– Вы не похожи на сплетницу, поэтому доверю вам тайну. Вчера Полина ходила к косметологу, колола средство от морщин. Только никому не говорите об этом. Сегодня она мне сказала: «Что-то с самого утра глаза открыть не могу, обычно легко пробуждаюсь, а сейчас веки слипаются». Я ей посоветовала зеленого чая выпить, в нем содержится больше кофеина, чем в арабике. Лена, секретарь Хатуновой, гриппом заболела, утром позвонила, сказала, что температура высокая. Поэтому Полина сама шкаф в приемной открыла, хотела чашку взять, а там! Бардак! Ложки рассыпаны, набора чашек нет, остались одна кружка, разрисованная собачками, пара тарелок, чайник для заварки, все разномастное, заварник в цветах, печенье раскрошено… Я увидела, какое лицо у директрисы стало, и предложила: «Полина Владимировна, давайте я живенько порядок наведу и вам сенчу заварю». А она схватила телефон и Елене позвонила!

Нина Максимовна закатила глаза.

– Не один год знаю Хатунову, она очень сдержанный человек, голос крайне редко повышает, а тут прямо заорала: «Где наши чашки?» И видно, случайно на громкую связь трубку включила, поэтому я ответ девицы услышала: «Ой, ой, Полина Владимировна, мне очень плохо еще вчера стало, знобило сильно, руки тряслись. Понесла посудку мыть вечером, уронила поднос! Извините, простите! У вас в шкафчике кружечка есть хорошенькая, с собачками-кошечками, пользуйтесь ею. Я скоро поправлюсь и за свой счет сервиз в школу куплю. Только не сердитесь, не виновата я, от гриппа слабость у меня возникла!» «Ты уволена!» – объявила Полина. Я прямо ахнула! Ну и ну! Хотя это правильно. Давно лентяйку пора вон гнать. Я предложила Хатуновой: «Посидите, заварю вам чаек». А она: «Это не ваша работа, сама чайник поставлю. Надеюсь, после пары чашек зеленого чая в себя приду, успокоюсь, и голова болеть перестанет».

Федотова толкнула дверь, мы миновали приемную и очутились в просторном кабинете, где в центре стоял огромный старинный письменный стол. На столешнице, смахивающей на взлетную полосу, справа высились стопки книг, рядом стояло фото покойных родителей Хатуновой, лежали какие-то бумаги и зеркальце. Слева я увидела чашку с изображением котят и щенят, в ней на самом дне осталась жидкость бледно-зеленого цвета, тут же громоздился пузатый заварочный чайник, разрисованный розами, рядом находилась открытая коробочка пастилы с несколькими пустыми ячейками. Белые крошки на тарелке с цветочным орнаментом говорили о том, что Хатунова лакомилась пастилой. Я перевела взгляд на владелицу гимназии, которая сидела в монументальном кожаном кресле с высокой спинкой. Полина Владимировна невысока ростом, весит она чуть больше пуделя, но всегда ходит с идеально прямой спиной, на каблуках, поэтому не кажется крошечной. Сейчас же она съежилась, голова свесилась на грудь.

– Уж я трясла ее, трясла, – запричитала Федотова, – а Полина никак не очнется.

Я наклонилась над директрисой и поняла: она не дышит. В первую секунду я хотела отпрыгнуть в сторону и закричать: «Помогите!» – но живо взяла себя в руки.

– Может, ей водичкой в лицо брызнуть? – суетилась Нина.

– Не стоит, – пробормотала я, отходя от покойницы.

Взгляд упал на часы, сейчас идет четвертый урок, педагоги в классах, ученики под их присмотром, никто по коридорам не бегает.

– Хорошо, что у вас занятия закончились, – частила Нина, – остальные на уроках, я прямо растерялась: куда бежать? А потом вспомнила, что вы говорили: «Сразу домой не пойду, позанимаюсь с Обозовым». Эдик милый мальчик, но учение ему никак не дается. Вы с ботоксом когда-нибудь дело имели? Не знаете, случайно, инъекция может женщину в глубокий сон погрузить? Хатунова словно в наркозе, а мне надо, чтобы она подписала открыточку для физрука, той пятьдесят исполнилось.

– Нина Максимовна, поздравление может подождать, – пробормотала я, оттесняя Федотову к двери, – я сейчас вызову своего приятеля, он сомнолог.

– Кто? – заморгала училка.

– Специалист по сну, – объяснила я, – он Полиной Владимировной займется.

– Оооо! А мне консультацию даст? – обрадовалась Федотова. – Правда, с деньгами у меня не густо, ипотеку выплачиваю и еще…

Я вытолкнула болтунью в приемную и спросила:

– Можете принести воды?

– Конечно, – засуетилась Нина, – из-под крана или из кулера?

– Из крана, – уточнила я, быстро сообразив, что до туалета Федотовой за одну минуту не добежать.

– Лечу! – заявила Нина Максимовна.

Не успела дверь за ней захлопнуться, как я схватила со стола зеркало, поднесла его к носу Полины и потом, выйдя в приемную, набрала номер Зарецкого.

– Умерла? – вскрикнул Иван Николаевич. – Виола, вы уверены?

– Она не дышит, пульс на шее не бьется, выглядит мертвой, – объяснила я, – ничего в кабинете я не трогала, Федотову временно услала. Надо звонить в полицию.

– Нет! – отрезал Зарецкий. – Только не сейчас! Вы еще не знаете, но сегодня актер Никита, работавший в отделе обуви, выбыл из шоу, у него во время новогодних распродаж сдали нервы, начал в покупателей туфли швырять и орать на них. Виола, вам надо выстоять до конца! А полицейские приедут, начнут копать, и вас разоблачат.

Я рассердилась.

– Предлагаете оставить труп Полины в кабинете до тех пор, пока не истечет время, отведенное для дурацкого представления?

– Это не получится, – протянул Зарецкий, – я решу проблему, дайте секундочку. Ну, конечно! Виола, дорогая, вы же знаете моего приятеля Андрея Платонова?

Знаю ли я Андрюшу? С другом Зарецкого я познакомилась на дне рождения Ивана Николаевича, а потом, когда снимала дачу в Павлинове и попала в неприятную историю, обратилась к нему за помощью. С тех пор у нас сложились дружеские отношения, вчера мы с ним обедали в кафе.

– Сядьте, выдохните, сейчас примчится Андрей, – пообещал издатель и отсоединился.

Не прошло и минуты, как позвонил Платонов:

– Что у тебя?

– Труп, – вздохнула я, – директриса гимназии скончалась.

– Так и знал, что идея участвовать в шоу добром не закончится, – пробурчал Андрей. – Встань у двери и никого не пускай внутрь. Не переживай, я все улажу.

– Кто умер? – взвизгнул за спиной женский голос.

Я обернулась и увидела Нину Максимовну с пластиковым стаканчиком в руках.

– Кто умер? – повторила она, роняя стакан. – Полина?

Мысленно ругая себя за то, что забыла про отправленную в туалет Федотову, и бормоча:

– У Хатуновой, похоже, инфаркт, – я попыталась вытеснить учительницу биологии в коридор.

– Скончалась! – взвизгнула Нина. – Ужас! Горе! Беда!

– Тише, не кричите, – попросила я, вытолкнув ее, наконец, в коридор.

Федотова зарыдала, по ее лицу потекла тушь с ресниц.

– Что случилось? – спросила библиотекарь Вера Борисовна Соева, спускаясь по лестнице.

Я понизила голос до шепота.

– Полина Владимировна умерла в своем кабинете. Наверное, это инфаркт, Нине Максимовне плохо, я отведу ее в учительскую и вернусь. Кабинет Хатуновой открыт, нельзя, чтобы туда случайно заглянул какой-нибудь ученик. Можете посторожить у двери? Я прибегу через минуту, полиция уже едет.

Произнеся эту тираду, я тут же пожалела о сказанном. Сейчас Соева, как и Федотова, зарыдает, ударится в истерику. Вилка, где твоя голова? Вон же на стене кнопка вызова охраны! Нужно было нажать на нее.

– Нет проблем, – неожиданно спокойно ответила Вера и исчезла за дверями приемной.

Я поразилась самообладанию библиотекарши, ткнула в красную кнопку, утащила Федотову в туалет и помогла ей умыться.

Когда мы с учительницей биологии вернулись в коридор, я увидела парня в черной форме, который входил в вестибюль.

– Охрану вызывали? – спросил он.

– Да, да, – закивала я, держа дрожащую Федотову под руку, – идите срочно в кабинет директора, отпустите Веру Борисовну и дождитесь там появления полиции, она уже в пути.

* * *

Когда Андрей появился в приемной, я кинулась к нему со словами:

– Как хорошо, что ты так быстро приехал.

Платонов не успел ничего ответить, из-за его спины показался Иван Николаевич, который мигом спросил:

– Вы на «ты»?

– Не выкать же человеку, с которым вместе работали, – удивился Андрей и повернулся ко мне. – Ты после вчерашнего обеда нормально себя чувствуешь?

– Да, – кивнула я, – но я слопала только овощи на пару, от них беды не будет.

– А у меня жуткая изжога, – пожаловался приятель, – зря креветки заказал.

На лице Зарецкого появилось выражение удивления, но быстро исчезло.

– Виола, дорогая, вам надо отдохнуть, Андрей без вас справится, потом расскажете ему, что видели. Можете уйти, или еще есть уроки?

– Нет, я закончила занятия, но надо зайти в кабинет русского языка, там осталась моя сумка. Заодно проверю, выполнил ли Обозов задание, – ответила я, ощущая, как дрожат ноги.

Со мной так всегда, в трудную минуту я собираюсь, действую разумно, и кое-кто думает, что я малоэмоциональный, даже черствый человек. Не так давно ко мне в квартиру ворвалась соседка по лестничной клетке Оля Терехина. Она рыдала во весь голос, и я с трудом поняла, что ее муж занимался мелким ремонтом и упал со стремянки. Я пошла к Терехиным, увидела, что у ее супруга сломаны обе ноги, вспомнила про пробки, решила, что «Скорая» доберется не меньше, чем через два часа, и начала действовать: нашла крепких парней, которые отнесли несчастного в мою машину, отвезла его в больницу, где работает мой приятель-травматолог, позаботилась об отдельной палате. И все это под аккомпанемент неутихающих стенаний Ольги:

– Сереженька умирает, как же я одна ипотеку выплачу.

Толку от Терехиной никакого не было, мне приходилось отвлекаться от Сергея, успокаивать ее. В конце концов сосед был прооперирован, уложен в кровать, а я вернулась домой еле живая от усталости. Через два дня, стоя у лифта, я случайно услышала громкий голос Ольги, доносившийся из-за запертой двери ее квартиры.

– Да, Тараканова помогла, думаешь, надо ей конфет купить? Ну ладно, раз ты так считаешь. А вот здесь ошибаешься, она не переживала, не нервничала, просто какой-то робот! Ни разу ни Сергея, ни меня не пожалела, я-то вся извелась от страха за мужа. Виоле же по барабану наши страдания, на удивление равнодушная баба.

В первый момент я испытала желание позвонить к Терехиной и сказать: «Я не автомат. Просто, в отличие от тебя, понимаю, что впадать в истерику, когда кому-то плохо, преступно. В такой момент надо сконцентрироваться, наступить на горло своим эмоциям и думать, как помочь человеку. У меня после того, как вернулась домой, долго тряслись ноги, пришлось выпить литр чая с вареньем, чтобы успокоиться. Я нервничала не меньше тебя, просто не позволила эмоциям взять верх над разумом». Вот и сейчас, не желая, чтобы в школе началась паника и дети узнали о смерти директрисы, я не вылетела из кабинета Хатуновой с воплем: «Умерла! Помогите». Нет, я позвонила кому надо, а теперь у меня дрожит все тело.

– Я с вами, – быстро произнес Зарецкий.

Когда мы вошли в класс, там было пусто. Я приблизилась к столу и увидела листок бумаги, на котором корявым почерком было нацарапано «нашел, нашел, нашел» и так девятнадцать раз. И тут у Эдика терпение иссякло, и мальчик удрал.

– Хорошо хоть столько сделал, – пробормотала я, – может, чуть грамотнее станет.

Иван Николаевич засмеялся.

– Виола, дорогая, обратите внимание на доску. Вам там послание.

Я оторвалась от работы Обозова и прочитала сделанную мелом надпись: «ВЕола ЛИбидинАвна я напЕсал задание про глагол нашёл. Я нашОл на вашем столе свой дневник. Эдик».

– Похоже, грамотею нужно выучить ваше имя, отчество и глагол «написать», – развеселился Иван Николаевич. – Поколение, воспитанное в эпоху сенсорных гаджетов не любит читать, отсюда и проблема. Одевайтесь и едем в «Элефант».

## Глава 3

Платонов позвонил часа через три, Зарецкий включил на телефоне громкую связь, и голос полицейского разлетелся по кабинету:

– Точно пока сказать не могу, но похоже на отравление.

– Ядом? – воскликнул Иван Николаевич. – Каким?

– Анализы еще не готовы, – терпеливо объяснил Андрей, – но наш эксперт редко ошибается.

– Значит, план «Б»! – заявил Зарецкий.

– Советую подождать до завтра, после обеда будет ясно, – сказал Андрей.

– Ладно, – с неохотой согласился издатель.

– О чем идет речь? – налетела я на Ивана. – Что вы придумали?

Издатель поднял руку.

– Виола, дорогая, не нападайте. Когда жизнь подбрасывает шанс, не грех им воспользоваться. Пока я ехал в школу, обдумывал ситуацию. Если директриса умерла от инфаркта-инсульта, то никакой активности проявлять не стоит, дело обычное, интереса не вызовет. Но если совершено преступление… Я позвонил на канал, сообщил о неожиданных обстоятельствах, поделился своей идеей, продюсер пришел в восторг!

– Может, и меня посвятите в свои планы? – вкрадчиво спросила я.

– Виолова станет победительницей проекта. После истерики, устроенной Никитой, всем понятно, кто на первом месте. Но вы не только окажетесь на пьедестале почета, вы еще станете сыщиком. Убийство в гимназии! Вот это поворот в шоу!

– С ума сойти, – подпрыгнула я. – Поисками отравителя должна заниматься полиция.

– Совершенно с вами согласен, – не стал спорить Иван Николаевич. – Платонов побежит по одной тропе, вы по другой. На стороне Андрея криминалистическая лаборатория, обученные сотрудники, а у вас лишь ваш мозг, интуиция и доброе сердце.

– Уши, лапы и хвост, – пробормотала я. – Здоровская идея.

– Вам нравится? – спросил Зарецкий.

– Нет, – отрезала я, – совершенно не нравится.

Но Иван Николаевич не захотел услышать мои слова.

– Устроители программы в восторге. Теперь только надо подождать, чтобы экспертиза установила насильственную смерть директрисы, и вперед. Шоу слегка изменит формат. Сначала вы получите приз, а потом, когда зритель расслабится, решит, что все интересное завершилось, его огорошат сообщением: «Писательница не только обошла всех в конкурсе, она еще раскрыла убийство. Шоу «Чужой среди своих» продолжается, оставайтесь с нами!» И вы, Виола, дорогая, станете главной героиней еще нескольких программ. Рейтинг попрет вверх ракетой!!! Огромная удача!

У меня неожиданно заболела голова. Ничего себе огромная удача – смерть Полины Владимировны. На мой взгляд, в произошедшем нет ни малейшего повода для радости.

– Виола, дорогая, вы побледнели, – забеспокоился Иван.

Я попыталась улыбнуться.

– Все в порядке, но в кабинете душно.

Зарецкий встал и приоткрыл окно.

– Виола, дорогая, вы расстроились, когда я сказал про огромную удачу? Извините дурака, я проявил редкостную толстокожесть. С директрисой я знаком не был, ее кончина для меня не трагедия, увидел возможность задержать вас на телевидении и обрадовался. Фу, сам себе противен.

– Иван Николаевич, к вам посетитель, – раздался из селектора голос секретарши.

– А ну иди сюда! – приказал босс.

– Здрассти, Арина, – прочирикала помощница Зарецкого, появляясь в кабинете.

– Привет, Танечка, – улыбнулась я.

– Кто сюда рвется? – недовольно спросил Иван.

– Прозаик Рогов-Ростовский, – отрапортовала Татьяна.

– Их двое? – спросил Иван.

Секретарша хихикнула.

– Нет! Фамилия двойная.

– У нас есть такой автор? – удивился Зарецкий. – Не помню что-то.

– Вы ж не можете всех в голове удержать, и не надо, а то мозг треснет, – вздохнула Таня. – Она представилась, как прозаик, написавший много бестселлеров. Сказала, хочет обсудить очень важный для издательства вопрос.

– Ясно, – поскучнел Иван, – сейчас начнет денег просить. Отфутболь его.

Таня попятилась.

– Не получится, она настырная, хуже мухи. Я не один раз повторила: «Зарецкого нет», – а она: «Ничего, я подожду», – и сидит. Лучше с ней минутку поговорить. Она вас все равно поймает, выйдете из кабинета, а баба тут как тут.

– Татьяна, перестань меня путать, – рассердился шеф. – Кто в приемной?

– Женщина! – отрапортовала секретарь.

– Тогда почему ты сказала: «Прозаик Рогов-Ростовский»? – вопросил Зарецкий.

– Тетка – его представитель, – внесла ясность Танюша, – липучка – рубль штучка. Мой вам совет с ней поговорить, в противном случае она у вас под дверью заночует.

Я встала.

– Иван Николаевич, я поеду домой.

Зарецкий хотел что-то сказать, но в этот момент створка приоткрылась, и в кабинет всунулась толстая дама в очках.

– Разрешите? Я прозаик Ногов-Архангельский.

– Прошу вас, – сухо отозвался Иван Николаевич.

Литагент сделала шаг, увидела меня. Прищурилась и воскликнула:

– Арина Виолова?

Я кивнула.

– Рада встрече, – и стала обходить посетительницу, но та, вместо того чтобы посторониться, указала на меня пальцем и тоном самодержца, беседующего с холопом, заявила:

– Виолова! Жди меня в приемной. Освобожусь, и мы побеседуем.

Последние слова прозвучали угрожающе, и Зарецкий, прекрасно понявший это, побагровел.

Мы с Таней вышли в холл.

– Похоже, мадам ку-ку, с приветом, – повертела пальцем у виска секретарша. – Сейчас ей босс коротенечко объяснит, как с Виолой Ленинидовной общаться надо. Вот же коза с претензиями!

– Ты вроде назвала ее Рогов-Ростовский, а она Ногов-Архангельский, – улыбнулась я.

– Города перепутала, не Ростов, а Архангельск, – не стала отрицать Таня.

– И рога с ногами тоже перепутала, – захихикала я.

– Да тут с ума сойдешь, – махнула рукой секретарша.

Я поболтала пару минут с Танечкой, вышла из «Элефанта» и позвонила Платонову с вопросом:

– Знаешь, что придумал Зарецкий? Хочет, чтобы я изображала частного детектива.

– Тебе не впервой, – отозвался Андрей, – и ты всегда проделываешь это с большим удовольствием.

– Не имею желания работать Шерлоком Холмсом для телепрограммы, – рассердилась я. – Да, иногда я ввязываюсь в расследование и потом пишу о нем книгу. Но делаю это исключительно по собственному желанию, а не для показа на экране.

– Ты же знаешь Ивана, – попытался остудить меня приятель, – если он чего вбил себе в голову, то умрет, но сделает.

– Зарецкий умный человек, он понимает, что иногда лучше дать задний ход, – заспорила я. – Не думаю, что ему захочется вступать в конфронтацию с твоим начальством. Сделай одолжение, звякни Ивану и объясни: твое руководство будет недовольно активностью писательницы…

– Не получится, – перебил меня Андрей, – Ваня оказался расторопнее, он уже связался с моим шефом, а тот пришел в экстаз, захлопал крыльями, затряс нимбом: «Отличная идея, надо рассказывать всем, как успешно работает полиция, легко раскрывая сложные преступления. Перед нами свыше поставлена задача создать положительный образ полицейского. Участие в шоу поможет ее выполнить. Пусть писательница ковыряется, как умеет, ничего у нее не выйдет, только насмешит народ, а наши профи окажутся на высоте». Мне придется топать в студию и вещать о том, как вел расследование. Извини, Вилка, рад бы помочь, да сам в костер угодил. У Вани родилась плохая идея – ты облажаешься, а мне придется прилюдно о твоих ошибках говорить. Наш босс хочет показать, что у него под началом работают асы, а любителям нечего лезть в расследование.

– Иван верит в мой ум, – засмеялась я, – предполагает, что я тебя умою. Кислый вид на финальной программе может быть у тебя. И ты не понял замысел Ивана Николаевича и телевизионщиков, не допер, что они затеяли.

– Сделать тупую программу, – ответил Платонов. – О чем еще тут думать?

– Нет, – усмехнулась я, – продюсеру нужен скандал, он привлекает зрителей. Иван это распрекрасно знает. Основная задача режиссеров шоу поссорить нас с тобой.

– Зачем? – удивился Андрей. – Если в команде разлад, положительного результата не жди.

– А он им и не нужен, – мрачно сказала я. – Зарецкий спит и видит, как мои книги бьют по тиражам Смолякову. Без разницы, смогу я найти преступника или нет, главное, чтобы я подольше оставалась на телеэкране. Писателей сейчас пруд пруди, заходит человек в магазин, у него глаза разбегаются: кого купить? Книги недешевы, жаль выкинуть несколько сотен рублей на некачественное чтиво. Поэтому люди предпочитают авторов, чье имя на слуху. Массовый читатель наивно полагает: если писатель светится на экране, значит, он хорошо пишет, плохого в эфир не позовут. Начнет человек рыться на полках: Иванов, Петров, Сидоров… О! Виолова! Я видел ее в шоу! Возьму детектив Арины, она известный человек. Вот зачем надо подольше мельтешить в телевизоре, чтобы тебя запомнили, выделили из общей массы. Ну а дальше все зависит от тебя, если ты интересно пишешь, тираж пойдет вверх. Если из-под твоего пера выходит тягомотная нудятина, тогда ничего хорошего не получится. Никакая реклама не спасет того, кто не может увлечь читателя. Кстати, зритель больше сочувствует проигравшему, чем победителю, последний часто вызывает зависть. Телевизионному начальству же не нужен успех следователя, как-то сладко получится, мужик быстро раскрыл дело, фу, неинтересно. Вот если он запутается, спасует, тогда можно вволю поглумиться, создать еще пару программ под названием «Неудачник из полиции». Если мы с тобой объединимся в команду, то, вполне вероятно, сумеем вычислить преступника, и скандала не будет. Поэтому сейчас меня и тебя пытаются развести по разные стороны баррикады. Андрюша, нам надо быть хитрее. Давай изобразим, что поругались, терпеть друг друга не можем, а сами будем работать в паре.

– Неплохая идея, – обрадовался Андрей, – мне нужен информатор в школьном коллективе. Работаем сообща. Ты бежишь по следу в гимназии, я копаю в других местах.

– Узнал что-нибудь про Полину Владимировну? – поинтересовалась я. – Кому она могла насолить?

## Глава 4

Андрей издал странный звук, потом закашлялся.

– Извини, подавился, – объяснил он. – О Хатуновой я не узнал ничего особенного. По образованию она хирург. Окончила с отличием институт, потом работала в больнице, характеристики безупречные. Полина была у академика нейрохирурга Разгонова в помощниках, сама не оперировала, но ассистировала профессору. В Интернете есть фанатская группа, где благодарные пациенты до сих пор оставляют восхищенные отзывы о Разгонове, называют его чуть ли не Богом. Среди этих хвалебных сообщений немало посвященных Полине: умница, очень внимательна, переживает за больного, быстро ставит его на ноги. После смерти хирурга не один год миновал, а Разгонова до сих пор помнят и чтут его память. Когда академик умер, Полина не захотела работать с другим начальником и вскоре ушла из профессии, одно время она преподавала в мединституте, потом, похоже, ей это надоело. Пару лет Полина Владимировна была домашней хозяйкой, благо ее муж Григорий Пенкин весьма обеспечен. Знаешь, кто он?

– Пенкин? – переспросила я. – Что-то знакомое. Аааа! Певец! Замечательный у него голос, недавно по радио слышала.

– Нет, – возразил Андрей, – конечно, такой исполнитель есть, но его зовут Сергей. Григорий Пенкин одиозный политик, начинал карьеру в конце восьмидесятых, всплыл на волне перестройки. Едва в России начались перемены, он основал партию под названием «Сила народа», очень хотел попасть во власть, стать влиятельным политиком. Свою карьеру Пенкин строил на ненависти к гомосексуалистам, сделал несколько громких заявлений о необходимости расстреливать всех лиц нетрадиционной ориентации, но быстро понял, что на этой ниве ему хорошего урожая не собрать, и метнулся в сторону антисемитизма. В эфире одной популярной тогда, а сейчас уже всеми забытой радиостанции милый Гриша сказал ведущему: «Необходимо ввести для евреев черту оседлости, запретить им получать высшее образование. У нас куда ни плюнь, повсюду жиды сидят: врачи, юристы, академики. Как простому русскому ребенку из Курской области поступить в московский вуз? Экзамены у него будут принимать всякие там Абрамовичи-Мандельштамы-Зенненхунды. Конечно, они своим пятерки поставят, а Ване одни двойки».

Заявление наделало много шума, в эфир стали звонить люди, одни поддерживали Григория, другие называли его мерзавцем. Ведущий потирал руки от радости, программа явно удалась, и тут в радийное пространство прорвалась женщина со словами:

– Господин Пенкин, меня зовут Анна Яковлевна Николаева, в девичестве Цукерман. Лозунг «Бей жидов, спасай Россию!» в нашей стране существует давно, не одно поколение политиков сделало карьеру на антисемитизме. Замечу вскользь, что ненависть к евреям присуща не только россиянам, но и европейцам, американцам, гражданам других государств. Неприятие человека по национальному признаку говорит не только о плохом воспитании и моральном убожестве, оно свидетельствует о его никчемности, неумении отвечать за свои ошибки. Почему я не поступил в институт? Надо бы честно ответить: потому что плохо учился в школе, не подготовлен к экзаменам. Но признание собственной вины удел сильного человека, готового сделать вывод из своих ошибок и впредь их не повторять. Слабым людям комфортнее обвинять в своих неудачах врага. «Почему я не поступила в институт? Потому что профессор еврей поставил пятерку абитуриенту-иудею». Но я звоню не для того, чтобы говорить на всю страну элементарные вещи. Я нарушу закон и сделаю это сознательно. Отлично понимаю, что завтра меня за звонок на радио выгонят с работы, но иначе поступить не могу. Я заведующая Домом младенца. Тридцать пять лет назад к нам поступил мальчик, здоровенький, без каких-либо патологий. Ребенка подкинули, он был завернут в пеленки и теплое одеяльце, на шее на шнурке висел золотой медальон в виде звезды Давида. Та, что подбросила крошку к дверям моего интерната, волновалась, как бы новорожденный не простудился, положила его на две резиновые грелки, наполненные горячей водой, позвонила в дверь и убежала. Дело было в районе полуночи. Когда дежурный врач вышла на крыльцо, матери и след простыл. При малыше нашли записку: «Его зовут Гриша». Спустя месяц ко мне приехала пятнадцатилетняя Роза Вайншток, разрыдалась и рассказала, что родила от одноклассника Давида Гольдфедера сына. Сегодня беременная школьница никого не удивляет и не шокирует. Но у советских людей был другой менталитет. Розу и Давида могли исключить из комсомола, заклеймить позором. Розе удалось скрыть свое положение от взрослых, девочка тайком от всех разрешилась мальчиком и подбросила его на крыльцо приюта.

– Пожалуйста, разрешите мне иногда навещать Гришеньку, – плакала она в моем кабинете, – я окончу школу, университет, напишу кандидатскую диссертацию и заберу сына!

Я объяснила ей, что жизнь в детдоме не сахар, пройдет не менее десяти лет, пока она выполнит намеченный план. Зачем ребеночку мучиться? Пусть он попадет к хорошим людям, будет считать их своими родителями, а она выйдет замуж, у нее появятся другие дети.

Девочка забилась в истерике, еле успокоилась и попросила:

– Пожалуйста, сохраните медальон, разрешите Гришеньке его носить. Он принадлежал моей прабабушке, пусть оберегает мальчика от беды. Вы правы, моему сыну лучше обрести хороших родителей. Вы же постараетесь, чтобы они были на самом деле замечательными?

Подкидыш попал к Алексею и Валентине Пенкиным, прекрасным людям, ученым-физикам, работавшим на оборону. К сожалению, Алексей получил во время эксперимента большую дозу радиации, и врачи настоятельно не рекомендовали супругам заводить детей. Доктора опасались, что ребенок родится с генетическими дефектами. Первое, на что я обратила внимание, увидев Пенкиных в своем кабинете, это на схожесть приемной матери и Розы. У обеих были большие, чуть выпуклые карие глаза и кудрявые каштановые волосы. Я даже подумала, что в жилах Валентины есть доля семитской крови, но потом выяснила, что ее дед армянин. Алексей выглядел антиподом жене: блондин с голубыми глазами. Внешность потенциальных родителей меня порадовала, если Гриша будет брюнетом, станут считать, что сын удался в мать, если мальчик вырастет светловолосым, значит, он копия отца. Пара прекрасно зарабатывала, жила в громадной квартире, имела благоустроенную дачу, дом в Крыму. Никакой отрицательной информации о Пенкиных не нашли, всем бы таких родителей. Перед тем как отвести Валентину и Алексея посмотреть на младенца, я показала им звезду Давида и сообщила:

– Медальон нашли вместе с малышом, можно предположить, что он еврей. Вас это не отталкивает?

Пенкины переглянулись и хором спросили:

– Какая разница, кто он по национальности?

И я со спокойной душой отдала им Гришу, попросив сохранить мальчику имя. О биологической матери Розе Вайншток я приемным родителям не доложила. Через год Роза опять навестила меня, стала просить адрес семьи, которая усыновила ее Гришу, но я солгала:

– Извини, милая, нам никогда не сообщают такую информацию. Гриша понравился нескольким парам, а уж кому он достался, директору Дома малютки не сообщили.

Григорий Алексеевич, я, если пожелаете, готова предоставить вам вашу младенческую медкарту, вы можете сделать анализ крови и убедитесь, что Пенкины не являются вашими биологическими родителями.

Сейчас, выступая в радиоэфире, я назвала вашу настоящую мать Розой Вайншток, в действительности ее звали иначе, по понятным соображениям я никогда не назову ее имя и фамилию. Но все данные у меня имеются, приезжайте, дам вам телефон родной матери. Напоследок мне хочется выразить вам, еврею по крови и антисемиту по менталитету, глубокое неуважение. И, кстати, вы упомянули в начале эфира семитские фамилии Абрамович-Мандельштам-Зенненхунд. Две первые на самом деле довольно часто встречаются в паспортах иудеев. А вот с Зенненхундом вы ошиблись, это название породы собак.