Тахира Мафи
Зажги меня (cборник)

Tahereh Mafi

FRACTURE ME

IGNITE ME

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Writers House LLC и Synopsis.

© Tahereh Mafi, 2013, 2014

© Художник. В. Ненов, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Сломи меня

Глава 1

– Адди! Адди, просыпайся, Адди…

Я со стоном перекатываюсь на кровати и потягиваюсь, протирая глаза ладонью. Еще слишком рано.

– Адди…

Находясь все еще в полусне, я хватаю Джеймса за воротник и дергаю вниз, засовывая его голову под одеяло. Он кричит, а я смеюсь, заворачиваю его в простыни, откуда ему уже не выбраться.

– Прекрати-и-и-и! – визжит он, молотя кулачками по простыни. – Адди, немедленно выпусти меня отсюда…

– Послушай, сколько раз я уже просил тебя – не называй меня так!

Джеймс пытается ударить меня через одеяло. Я поднимаю его, подбрасываю в воздух, и он кричит, бешено работая ногами.

– Какой же ты противный! – вопит он, извиваясь в моих крепких объятиях. – Если бы Кенджи был здесь, он тебе бы ни за что не позволил…

При этих словах я застываю на месте, и Джеймс сразу же это понимает. Он успокаивается у меня на руках, и я отпускаю его. Он выпутывается из простыней, и мы молча смотрим друг на друга.

Джеймс часто моргает. Нижняя губа у него дрожит, и он прикусывает ее.

– Ты не знаешь, с ним все в порядке?

Я отрицательно мотаю головой.

Кенджи до сих пор находится в медицинском отсеке. Никто точно не знает, что именно с ним произошло, но разные слухи уже поползли. Люди перешептываются, выдавая одну теорию за другой.

Я смотрю вперед на стену. Джеймс еще что-то говорит, но я слишком отвлекся и не обращаю на него внимания.

Мне очень тяжело поверить в то, что Джульетта смогла вот так причинить боль другому человеку.

– И все говорят, что он сбежал, – слышу я голос Джеймса.

Вот это меня уже тревожит.

– Что? – Я обеспокоенно поворачиваюсь к нему. – Как это?

Джеймс пожимает плечами:

– Я не знаю. Говорят, вырвался из своей комнаты.

– О чем это ты говоришь? Как он мог вырваться из комнаты?..

Джеймс снова пожимает плечами.

– Я думаю, что ему не захотелось больше тут жить.

– Но… как это возможно? – Я хмурюсь, я в смятении. – Может ли это означать, что ему стало гораздо лучше? Тебе кто-нибудь говорил, что ему уже лучше?

Теперь Джеймс в растерянности.

– А тебе хочется, чтобы ему стало лучше? Мне всегда казалось, что ты его недолюбливаешь.

Я вздыхаю. Провожу ладонью по волосам.

– Конечно же, он мне очень нравится. Я понимаю, что мы не всегда с ним ладили, но тут у нас такое стесненное пространство, а у него всегда имеется мнение по любому вопросу…

Джеймс как-то странно смотрит на меня:

– Значит… ты уже не хочешь убивать его? Ты же всегда говорил, что тебе так и хочется убить его.

– Ну, я же говорю это не серьезно. – Я пытаюсь сдерживать себя и не закатывать глаза к потолку. – Мы же с ним долгое время были самыми настоящими друзьями. Я сейчас очень беспокоюсь за него.

– Ну ладно, – осторожно произносит Джеймс. – И все-таки ты какой-то странный, Адди.

Тут я уже не могу сдержаться и смеюсь.

– Почему это я странный? И хватит, перестань называть меня Адди. Ты знаешь, что я не люблю, когда…

– Да, но я никак не могу понять почему, – обрывает он меня. – Мамочка всегда называла тебя Адди…

– Да, но мама умерла, ее больше нет, верно? – Голос у меня становится жестким. Руки сжаты в кулаки. Но, увидев выражение лица братишки, я тут же жалею о том, что был настолько грубым с ним. Я разжимаю кулаки. Глубоко вздыхаю.

Джеймс шумно сглатывает.

– Прости, – тихо говорит он.

Я киваю и отворачиваюсь.

– Ладно. И ты меня прости. – Я надеваю рубашку. – Значит, Кенджи сбежал, да? Не могу поверить, чтобы он просто так вот взял и ушел, бросил нас всех.

– А зачем Кенджи уходить? – спрашивает Джеймс. – Мне показалось, ты даже ничего не знаешь о том, как он себя…

– Но мне показалось, что ты сам только что сказал…

Мы замолкаем и смотрит друг на друга.

Первым тишину нарушает Джеймс.

– Я сказал, что это Уорнер сбежал. Все говорят, что это случилось прошлой ночью.

Я слышу это имя, и меня тут же охватывает злость.

– Оставайся здесь, – говорю я, кивая Джеймсу, и быстро обуваюсь.

– Но…

– И никуда не уходи, пока я не вернусь! – кричу я и бросаюсь к двери.

Вот ведь ублюдок. Я не могу в это поверить.

* * *

Я громко стучу в дверь Касла, и тут меня замечает Иан, идущий по коридору.

– Его здесь нет, – сообщает он, не останавливаясь.

Я хватаю его за руку:

– Это правда? Уорнер от нас сбежал?

Иан вздыхает. Сует руки в карманы. Потом нехотя кивает.

Мне хочется проломить кулаком стену.

– Мне пора идти переодеваться, – говорит Иан, отделываясь от моей руки. – Тебе, кстати, тоже. Мы выступаем сразу после завтрака.

– Ты серьезно? – спрашиваю я. – Мы все равно пойдем сражаться, несмотря на все то дерьмо, которое тут происходит?

– Конечно, мы будем сражаться! – резко бросает Иан. – И ты сам знаешь, что больше ждать нельзя. Верховный не собирается менять свои планы и начнет наступление на гражданское население. Теперь уже поздно поворачивать назад.

– А что насчет Уорнера? – требую я ответа. – Разве нам не надо попытаться отыскать его?

– Возможно. – Иан пожимает плечами. – Попробуй найти его на поле сражения.

– Боже мой. – Я так рассердился, что не могу соображать логично. – Я же мог убить Касла за то, что все это произошло. За то, что он был так любезен с ним…

– Держи себя в руках, парень, – перебивает меня Иан. – У нас имеются и другие проблемы. И вот еще что. – Тут он хватает меня за плечо и смотрит в глаза. – Ты не единственный, кто сейчас обвиняет во всем Касла. Но теперь не время это обсуждать.

Я стряхиваю с плеча его ладонь, бросаю в его сторону сердитый взгляд и шагаю по коридору назад к себе в комнату.

Джеймс задает мне сто вопросов, когда я возвращаюсь, но я еще настолько зол, что мне сейчас не до него. Но это ему не мешает, он такой упрямый, как черт знает что. Я начинаю надевать кобуру, проверяю оружие перед боем, а он все не отступает.

– И что он тебе сказал? – наседает Джеймс. – Когда ты сказал, что надо идти искать Уорнера?

Я поправляю штаны, затягиваю потуже шнурки на ботинках.

Джеймс аккуратно пальцем стучит мне по руке.

– Адам. – И снова стучит. – Он сам знал, где сейчас Касл находится? – И снова постукивание. – Он сказал тебе, когда все бойцы отправляются сегодня на войну? – Еще раз – тук-тук-тук по руке. – Адам, а когда ты сам…

Я поднимаю его в воздух, и он начинает пищать. Я ставлю его в дальний угол комнаты.

– Адди…

Я набрасываю ему на голову одеяло.

Джеймс кричит и барахтается, сражаясь с одеялом, пока ему не удается отделаться от него. Он швыряет его на пол. Лицо у него покраснело, руки сжаты в кулаки, он буквально взбешен.

Я начинаю смеяться, не в силах сдержать себя.

Джеймс так измучился, что слова у него вылетают по одному, когда он начинает говорить:

– Кенджи… сказал… что я тоже… имею право знать… про все то… что тут происходит. Кенджи… никогда не сердится… когда я… задаю ему вопросы. Он никогда меня не игнорирует. И никогда не вредничает, а ты такая вре-едина. И еще… мне не нравится… когда ты смеешься надо мной.

Тут он замолкает, и только, подняв на него взгляд, я вдруг замечаю, что по его щекам текут слезы.

– Эй, – обращаюсь я к нему, идя навстречу брату через всю комнату. – Эй, эй! – Я хватаю его за плечи и опускаюсь на одно колено. – Что тут случилось? Почему появились эти слезы? Что вообще происходит?

– Ты уходишь. – Джеймс начинает икать.

– Ну перестань, – вздыхаю я. – Ты и раньше знал об этом, помнишь? Помнишь, мы тогда еще долго разговаривали об этом?

– И тебя там убьют. – И снова икота.

Я удивленно приподнимаю брови:

– Я и не знал, что ты умеешь смотреть в будущее.

– Адди…

– Эй…

– Но я тебя ни при ком же не называю так, – возражает Джеймс, прежде чем я успеваю как-то отреагировать. – Я не знаю, почему ты так бесишься. Ты говорил, что тебе нравится, когда мамочка тебя так называла. А почему теперь мне нельзя?

Я снова вздыхаю, поднимаюсь на ноги, одновременно ероша ему волосы. Джеймс издает какой-то сдавленный звук и отдергивает голову.

– Что такое? – спрашиваю я. Подтягиваю штаны, чтобы пристегнуть еще одну кобуру с полуавтоматическим оружием под них. – Я уже давно солдат. И ты всегда знал, насколько это рискованно. Что же теперь такое произошло с тобой?

Джемс так долго молчит, что это не может оставаться незамеченным. Я поднимаю на него взгляд.

– Я хочу пойти с тобой, – говорит он, утирая нос дрожащей рукой. – Я тоже хочу сражаться.

Я каменею.

– Разговор окончен.

– Но Кенджи говорил…

– Мне сто раз плевать на то, что тебе говорил Кенджи! Ты всего-навсего десятилетний ребенок. И ты не будешь сражаться ни в какой войне. Я не пущу тебя ни на одно поле боя. Это понятно?

Джеймс молча смотрит на меня.

– Я спрашиваю: это понятно? – Я подхожу к нему и хватаю его за обе руки.

Он чуть вздрагивает и шепчет:

– Да.

– И не просто «да».

– Да, сэр. – Теперь он смотрит себе под ноги.

Я тяжело дышу, моя грудь взволнованно поднимается и опускается.

– Никогда больше, – уже тише говорю я, – мы с тобой не будем разговаривать на данную тему. Никогда.

– Хорошо, Адди.

Я только нервно сглатываю.

– Прости, Адди.

– Обувайся. – Я смотрю на стену. – Нам пора завтракать.

Глава 2

– Привет.

Возле моего стола стоит Джульетта и смотрит на меня так, будто сейчас она сильно нервничает. Как будто раньше ничего подобного не происходило.

– Привет, – отвечаю я.

Даже только при виде ее лица у меня начинает болеть в груди, но правда заключается в том, что я и сам не понимаю, что сейчас на самом деле происходит между нами. Я обещал ей, что постараюсь найти выход из сложившегося положения. Я тренируюсь как черт, но после вчерашнего вечера лгать больше не могу и скажу честно: все это начинает понемногу бесить меня. Дотрагиваться до нее оказалось действительно весьма опасно. Причем даже более опасно, чем я мог предположить.

Она могла вообще убить Кенджи. Впрочем, я не уверен, что этого не произошло.

И все равно, даже после всего случившегося, я хочу иметь будущее с ней. Я хочу быть уверенным в том, что в один прекрасный день мы сможем обосноваться с ней где-нибудь в уютном безопасном уголке и жить там мирно и спокойно всю оставшуюся жизнь. Я никак не могу забыть эту свою мечту. И я не сдаюсь, потому что мы должны быть вместе.

Я киваю на пустое место:

– Ты не хочешь присесть?

Она повинуется.

Мы некоторое время сидим в тишине, она ковыряет вилкой в своей тарелке, а я – в своей. Обычно каждое утро мы едим одно и то же: ложку риса, овощной бульон и кусок черствого хлеба. По праздникам нам еще достается по крохотной порции пудинга. Это, конечно, немного, но нам хватает, и мы благодарны даже за такую пищу. Правда, сегодня почему-то ни у кого из нас нет аппетита.

И голоса тоже.

Я вздыхаю и отворачиваюсь. Не понимаю, почему сегодня утром с ней так трудно разговаривать. Может быть, нам не хватает Кенджи, но между нами в последнее время вообще отношения стали весьма странные. Я очень хочу быть с ней, однако теперь это стало особенно опасно. Каждый день мы становимся как будто чуточку дальше друг от друга. Иногда мне кажется, что чем больше я стараюсь держаться, тем сильнее она пытается убежать от меня.

Мне очень хочется, чтобы сейчас сюда примчался Джеймс и уселся за свой завтрак. Может быть, он бы разрядил обстановку. Я выпрямляюсь и начинаю осматривать зал. Джеймса я нахожу возле входа, он разговаривает с друзьями. Я пытаюсь привлечь его внимание, машу ему рукой, но он так увлечен беседой, хохочет над чем-то и, похоже, даже не замечает меня. Удивительный ребенок – мой брат. Он такой общительный и такой популярный здесь у мальчишек, что иногда я даже удивляюсь – откуда это все у него? Во многом он представляет собой полную противоположность мне. Он любит общаться с огромным количеством людей. Я же почти никого не допускаю к себе.

И Джульетта является единственным исключением из этого правила.

Я снова смотрю на нее и замечаю красные ободки вокруг ее глаз, пока она сама оглядывает зал. Она смотрится одновременно так, как будто хорошо выспалась и вместе с тем смертельно устала, и ей почему-то не сидится на месте. Она выстукивает ногой под столом какой-то такт, а руки у нее чуть заметно дрожат.

– Послушай, с тобой все в порядке? – спрашиваю я.

– Да, абсолютно, – слишком уж быстро отзывается она. Но вместе с тем зачем-то трясет головой.

– Ты сегодня ночью… м-м-м… хорошо выспалась?

– Да, – говорит она и потом повторяет это слово еще несколько раз. Впрочем, это ее привычка, повторять одно и то же слово опять и опять. Иногда мне кажется, что она это делает неосознанно.

– А ты хорошо спал? – Теперь она барабанит пальцами по столу, потом по своим рукам. И все время смотрит куда-то в зал. Она даже не ждет моего ответа и добавляет: – Ты что-нибудь о Кенджи уже слышал?

И тогда мне становится понятно все.

Конечно, ей не может быть хорошо сегодня. И разумеется, она совсем не спала прошлой ночью. Еще бы! Вчера чуть не погиб один из ее лучших друзей. Она только что начала доверять себе и не бояться, теперь она отброшена во времени назад, в самое начало. Вот черт! Я теперь жалею, что вообще завел об этом разговор.

– Нет, пока еще ничего, – говорю я, поеживаясь. – Но, – тут же добавляю я в надежде изменить тему беседы, – я слышал другое. Народ очень недоволен Каслом за то, что случилось с Уорнером. – Я прокашливаюсь. – Ты уже знаешь, что он сбежал отсюда?

Джульетта роняет ложку.

Она со звоном падает на пол, но Джульетта этого даже не замечает.

– Да, – тихо отвечает она и часто моргает, сворачивая и разворачивая на коленях свою салфетку и глядя на чашку с водой. – Люди в коридоре как раз это обсуждали. А уже известно, как именно ему удалось сбежать?

– Не думаю, – отвечаю я и хмурюсь.

– Понятно, – говорит она и повторяет это слово снова несколько раз подряд.

Голос ее звучит сегодня как-то странно. Как будто она напугана чем-то. Джульетта, конечно, всегда отличалась от всех остальных. Когда я впервые встретился с ней в ее камере-палате, она показалась мне безумным игривым котенком, однако за последние несколько месяцев она значительно изменилась в лучшую сторону. Как только она начала доверять мне, дела у нее пошли на лад. Она тут же принялась общаться с людьми, делиться своими наблюдениями со мной, у нее даже аппетит улучшился. Иногда она даже дерзила мне. Я был счастлив наблюдать за тем, как она возвращается к жизни. Мне нравилось быть с ней рядом. Я видел, что она вновь обретает саму себя.

По-моему, этот случай с Кенджи серьезно отшвырнул ее назад.

Я могу сказать, что она сейчас присутствует здесь лишь наполовину. Взгляд у нее не сосредоточен, руки как будто двигаются сами по себе. Впрочем, такое с ней бывает часто. Она как будто исчезает, забивается в уголок своего мозга и остается там на некоторое время, размышляя о том, о чем она никогда и ни с кем не станет разговаривать вслух. Сейчас она ведет себя совсем как тогда, когда мы только что встретились с ней. При этом поедает холодный рис с тарелки, одну крупнику за другой, и зачем-то считает каждое движение своих челюстей.

Я пытаюсь снова как-то заговорить с ней, но в этот момент наконец возле стола появляется Джеймс. Я мгновенно встаю, радуясь тому, что можно стряхнуть с себя этот налет скованности и дискомфорта.

– Эй, приятель, почему бы нам не попрощаться с тобой по-настоящему?

– Ну да, – соглашается Джеймс, ставя свой поднос на стол. – Конечно. – Он смотрит сначала на меня, потом на Джульетту, которая подцепила очередную крупинку риса на вилку и теперь молча пережевывает ее.

– Привет, – обращается он к ней.

Она моргает несколько раз, потом на ее лице расцветает широкая улыбка, как только она замечает Джеймса рядом с собой. Эта улыбка меняет ее коренным образом. Такие моменты буквально убивают меня.

– Привет, – отвечает она, такая счастливая, как будто Джеймс только что повесил на небо для нее персональную луну. – Как твои дела? Ты хорошо спал? Хочешь присесть? А я рис ем. Ты хочешь немного риса?

Джеймс краснеет. Он, наверное, съел бы что угодно, если бы только это предложила ему она. Я закатываю глаза к потолку, потом хватаю Джеймса в охапку и сообщаю Джульетте, что мы скоро вернемся.

Она кивает. Выходя из зала столовой, я оглядываюсь и вижу, что она прекрасно себя чувствует и вовсе не возражает против того, чтобы посидеть за столом в одиночку. Она прицеливается к чему-то на своей тарелке и промахивается. Больше я ее не вижу, потому что как раз в этот момент мы заходим за угол коридора.

Глава 3

– Что случилось? Зачем нам снова надо поговорить? – Вопросы сыплются от Джеймса один за другим. Он просто какая-то невероятная машина, штампующая вопросы в неограниченном количестве. – Все в порядке? Ты можешь сказать Джульетте, чтобы она не ела мой завтрак? – Он выгибает шею, чтобы посмотреть на нее, в одиночестве сидящую за столом. – А то она иногда у меня пудинг съедает.

– Эй! – Я хватаю его за плечи. – Посмотри-ка на меня.

Джеймс поворачивается ко мне.

– Что случилось, Адам? – Он внимательно смотрит мне в глаза. – Ты ведь не собираешься умирать, да? Ты же не умрешь?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Может быть, нет, а может, и да.

– Не надо так говорить, – тихо говорит он, опуская глаза. – Не надо. Я не хочу этого слышать.

– Джеймс.

Он медленно поднимает на меня взгляд.

Я опускаюсь на колени и притягиваю его поближе к себе, пока наши лбы не соприкасаются друг с другом. Я гляжу в пол и знаю, что он тоже уставился туда же. Я слышу, как в тишине бьются наши сердца.

– Я люблю тебя, – наконец произношу я. – Ты ведь это знаешь, да? Ты всегда у меня первый. Все, что я делаю, это только для тебя, чтобы тебе было хорошо. Я всегда буду заботиться и защищать тебя.

Джеймс кивает.

– Ты всегда будешь первым, – говорю я. – Ты первый, а все остальные уже на втором месте. И это никогда не изменится. Договорились?

Джеймс снова кивает. Между нами на пол падает одинокая слеза.

– Хорошо, Адди.

– Иди сюда, – шепчу я, крепко обнимая его. – У нас с тобой все будет хорошо.

Джеймс прижимается ко мне. Сейчас он ведет себя как самый настоящий ребенок. Я давно не видел его таким, и рад, что он не меняется. Иногда мне становится не по себе оттого, что он слишком быстро взрослеет в нашем дрянном мире. И хотя я понимаю, что не могу защитить его от всего зла, я все равно пытаюсь это сделать. Он является единственным постоянным элементом моей жизни, насколько я себя помню. И я знаю, что мое сердце разорвется на части, если с ним хоть что-то случится.

Я знаю, что никогда не смогу никого полюбить так, как я люблю этого мальчишку.

Глава 4

После завтрака столовая становится практически пустой. Джеймсу нужно отметиться в комнате Отдела безопасности вместе с другими ребятишками, а также стариками, чтобы они записали его как остающегося. Все остальные собираются идти в бой. Некоторые семьи продолжают прощаться. Джульетта и я не смотрим друг на друга уже несколько минут. Она изучает свои руки, словно проверяя, на месте ли все ее пальцы.

– Черт! Кто помер-то?

Вот это да! Этот голос. И это лицо…

Но это невозможно.

Я вскакиваю со своего места.

– Вот это да! Не может быть!

– Я тоже рад тебя видеть, Кент, – улыбается Кенджи и кивает мне. Он выглядит ужасно. Усталые глаза, бледное лицо, руки немного дрожат, и это особенно заметно, когда он хватается за край стола. Но что еще хуже – он уже в полном обмундировании, как будто думает, что кто-то разрешит ему отправиться на поле боя и участвовать в сражении. – Вы готовы сегодня надрать им задницы?

Я смотрю на него в изумлении, стараясь найти нужные слова, но в это время Джульетта буквально прыгает на него, чуть ли не сбивая при этом с ног. Конечно, она просто хочет по-дружески обнять его, но все же…

Мне кажется, это ему еще рановато.

– Ух ты… Эй… ну… то есть… – Кенджи прокашливается. Он старается выглядеть так, будто не обиделся и не испугался, но по всему видно, что он пытается отстранить от себя Джульетту, и она наконец сама замечает это. Она бледнеет, ее лицо вытягивается от удивления, глаза широко раскрыты. Она прячет руки за спину, хотя сейчас на них надеты надежные перчатки. Сейчас она не представляет собой никакой угрозы для Кенджи, но я его прекрасно понимаю.

Парень чуть не погиб. Он просто пытался прекратить драку, так же как и сама Джульетта, но вдруг что-то произошло, и – бац! – он падает на пол и теряет сознание. Это было очень страшно, и хотя я знаю, что Джульетта не хотела этого, других объяснений данному происшествию не нахожу. Значит, виновата все равно она одна.

– Эй, послушай, давай-ка ты временно перестанешь пытаться дотронуться до меня, ладно? – улыбается Кенджи. Он снова становится милым парнем, но в это уже никто не верит. – Я еще на ногах-то не твердо стою.

Джульетта так перепугана, и у меня сердце от этого кровью обливается. Она изо всех сил старается быть спокойной и не подает виду, будто что-то произошло. Она действительно желает всем только добра, но иногда получается так, будто сам мир не позволяет ей так вести себя. С ней постоянно что-то происходит, и все это мне очень не нравится.

Сейчас мне нужно самому что-то сказать.

– Она тут ни при чем, – обращаюсь я к Кенджи. Я бросаю на него резкий многозначительный взгляд и одними губами произношу: «Оставь ее в покое». Вслух же я добавляю совсем другое: – Ты ведь сам знаешь, что она даже не притронулась к тебе.

– Как раз это мне и неизвестно, – говорит Кенджи, игнорируя мои знаки немедленно сменить тему. – Но я не собираюсь обвинять ее, просто предположил, что, может быть, она начала проецировать свой дар и просто еще сама не знает об этом? Потому что я еще раз все обдумал и другого объяснения случившемуся найти не могу. Ну это, конечно, был не ты, – говорит он мне. – Черт побери, то, что Уорнер может дотрагиваться до Джульетты, как мы решили, – это просто счастливая для него случайность. Кстати, о нем нам вообще еще ничего не известно. – Пауза. – Верно? Может быть, конечно, Уорнер достал из своей задницы какого-нибудь волшебного кролика, пока я усердно занимался тем, что находился на грани жизни и смерти.

Я хмурюсь и отворачиваюсь.

– Верно, – продолжает Кенджи. – Так я думал. Поэтому, я полагаю, будет лучше пока что мне держаться подальше, если, конечно, не возникнет другая крайняя необходимость. – Он поворачивается к Джульетте. – Хорошо? Только без обид. Я ведь чуть не умер. Поэтому не будьте ко мне слишком строги.

– Да, конечно, – спокойно отвечает Джульетта. Она пытается засмеяться, но у нее ничего не получается. Мне хочется дотянуться сейчас до нее, обнять ее и крепко прижать к себе. Мне хочется защитить ее, я хочу заботиться о ней, но сейчас все это кажется мне невозможным.

– Ну и ладно, – отмахивается Кенджи. – Когда мы выступаем?

Я настораживаюсь.

– Ты с ума сошел, – обращаюсь я к нему. – Ты никуда не пойдешь.

– Еще чего!

– Да ты на ногах еле стоишь!

– Да я лучше погибну там наверху, чем буду сидеть здесь, как последний идиот.

– Кенджи… – пытается урезонить его Джульетта.

– Ну хва-а-а-а-атит. Между прочим, одна очень говорливая сорока принесла на хвосте весточку о том, что Уорнер все же унес свою задницу подальше отсюда. – Кенджи смотрит на нас обоих. – Как же это вышло?

– Да, – говорю я, чувствуя, что у меня мгновенно портится настроение. – Но кто ж его знает? Я вообще с самого начала был против того, чтобы его держали здесь заложником. Но еще глупее было доверять ему.

Кенджи удивленно приподнимает брови.

– То есть сначала ты высмеял мою идею, а потом Касла, да?

– Это были плохие идеи, – говорю я, отказываясь сдаваться. – Причем обе в равной степени. Теперь мы за них расплачиваемся.

Это Кенджи предложил взять Уорнера в заложники, а Касл стал позволять ему выходить из своей комнаты. Теперь страдают все. Иногда мне начинает казаться, что все это движение возглавляет кучка идиотов.

– Ну откуда же я мог знать, что Андерсон согласится на то, чтобы его сыночек сгнил заживо в аду?

Я невольно вздрагиваю.

Упоминание о моем отце и о том, что он желает своему родному сыну, этим утром становится для меня тяжелым испытанием. Я сглатываю горечь желчи, поднимающейся к моему горлу.

Кенджи замечает это:

– Ой… Прости, парень… Я совсем не то хотел сказать…

– Ладно, забудь, – говорю я. Я рад, что Кенджи не умер, но иногда мне хочется просто хорошенько надавать ему по заднице. – Может быть, тебе сейчас лучше вернуться в медицинский отсек? Мы скоро все уходим.

– Нет, я никуда отсюда не пойду.

– Кенджи, ну пожалуйста… – вступает в переговоры Джульетта.

– Ни за что.

– Ты ведешь себя безрассудно. Это не шутки, – говорит она. – Сегодня многие погибнут.

Кенджи смеется прямо ей в лицо.

– Прости, мне показалось, что ты пытаешься объяснить мне что-то насчет ужасов войны. – Он укоризненно качает головой. – Ты не забыла, что я был солдатом в армии у Уорнера? Ты представляешь себе, чего я успел там насмотреться?! – Он указывает на меня. – Мы знаем, что можно ожидать там сегодня. Уорнер был безумен. И если Андерсон вдвое хуже своего сына, значит, нам предстоит искупаться в кровавой бойне. И я не могу вас пустить туда одних, ребята.

Джульетта так и застыла на месте. Рот у нее чуточку приоткрыт, глаза широко раскрыты, и в них читается самый настоящий ужас. Мне кажется, что ее реакция слишком уж преувеличена.

С ней определенно творится сегодня что-то неладное.

Я понимаю, что частично это имеет отношение к Кенджи, но вдруг я понимаю, что не могу быть уверен и в том, что тут не присутствует еще что-то. Скорее всего, это так, и она переживает за что-то еще, о чем не рассказывает нам.

Но я ее не понимаю.

Хотя, чего уж там скрывать, я перестал ее понимать уже давно.

– Неужели он был настолько жестоким?.. – спрашивает Джульетта.

– Кто? – в свою очередь интересуемся мы с Кенджи в один голос.

– Уорнер. Неужели он такой безжалостный?

Боже, она просто стала одержима этим типом. Она почему-то заинтересовалась его извращенной личностью, чего я никак не могу понять, и это меня бесит. Я чувствую, что уже начинаю злиться. Я раздражен и даже немножко ревную, а это уже смешно. Уорнера даже человеком назвать сложно, и я не должен сравнивать его с собой. И потом, она совсем не в его вкусе. Он, наверное, с удовольствием сожрал бы ее заживо.

Кенджи, кстати, не видит в этом вообще никакой проблемы. Он так громко смеется, что уже начинает хрипеть.

– Безжалостный? Джульетта, этот парень болен на всю голову. Он самое настоящее животное. Мне кажется, он не представляет себе, что это значит – быть человеком. Если ад где-то действительно существует, мне кажется, он был изобретен специально для него.

Я успеваю посмотреть на Джульетту, и тут же слышу топот ног по коридору. Мы все переглядываемся, но я снова бросаю на нее взгляд. Как мне хочется сейчас прочитать ее мысли! Я не знаю, о чем сейчас она думает и что ее так напугало. Мне хочется поговорить с ней наедине, чтобы выяснить, что же все-таки с ней происходит. Но как раз в этот момент Кенджи кивает мне, и я понимаю, что нужно срочно привести свои мысли в порядок и думать совсем о другом.

Нам пора идти.

Мы все поднимаемся из-за стола.

– Послушай-ка, а Касл вообще в курсе того, что ты задумал? – спрашиваю я Кенджи. – Я думаю, он вряд ли одобрит твой план участвовать в сегодняшней операции.

– Касл всегда хотел, чтобы я был счастливым, – отвечает Кенджи. – А если я останусь здесь, то счастливым точно не стану. Мне надо многое сделать. Спасти людей. Произвести впечатление на дам.

– А как же остальные? – интересуется Джульетта. – Все за тебя так переживали – ты видел их? Ты успел рассказать о том, что тебе лучше?

– Не-а, – спокойно отвечает Кенджи. – Они бы сразу обделались, наверное, если б узнали, что я собрался наверх. Я подумал, будет спокойнее, если не стану шуметь. Я не хочу никого ни пугать, ни расстраивать. Что касается Сони и Сары – бедняжки! – они вырубились. Из-за моей персоны они здорово вымотались, но все равно сами-то они собираются выступить. Им хочется сражаться наравне с остальными, хотя им будет немало работы потом, когда мы разделаемся с армией Андерсона. Я пытался убедить их остаться тут, но они слишком упрямые. Им надо бы поберечь свои силы, – говорит он. – Они и без того много их растратили на меня.

– Это важные растраты… – пытается успокоить его Джульетта.

– Ну, все равно, – парирует Кенджи. – А теперь давайте пойдем, а? Я знаю, что вы все нацелились на Андерсона. – Он поворачивается ко мне. – Но что касается личных желаний, мне бы хотелось выследить Уорнера. Я бы выпустил пулю в этого урода, чтобы навсегда покончить с ним и закрыть эту тему.

Я хочу рассмеяться. Вот, наконец, хоть кто-то со мной согласен. Но тут я вижу, что Джульетта буквально согнулась пополам. Правда, она очень быстро пришла в себя, но она часто моргает и тяжело дышит, глядя вверх, в потолок.

– Эй! С тобой все в порядке? – Я отвожу ее в сторону и внимательно изучаю ее лицо. Я беспокоюсь о ней не меньше, чем о Джеймсе.

– Все хорошо, – говорит она и повторяет эти слова несколько раз. Потом начинает кивать и трясти головой снова и снова. – Просто я мало спала ночью, но скоро все пройдет.

Я колеблюсь и спрашиваю:

– Точно?

– Абсолютно, – снова уверяет она меня. Потом с диким взглядом зачем-то хватает меня за рубашку. – Послушай… будь там, наверху, поосторожнее, ладно?

Я киваю, но теперь еще более смущен ее поведением.

– Хорошо. И ты тоже.

– Пошли-пошли-пошли! – перебивает нас Кенджи. – Сегодня наш день, чтобы достойно умереть, дамочки.

Я расслабляюсь и шутливо толкаю его в бок, но не сильно, конечно. Как здорово, что он опять с нами, и смог сразу же исправить монотонность нашего существования здесь.

Он тут же бьет меня по руке:

– Ах вот как? Ты нападаешь на маленького несчастного калеку, да?

Я смеюсь и отвожу его удар.

– Прибереги свои нервишки для боя, брат, – усмехается он. – Тебе они еще пригодятся.

Глава 5

Дождь хлещет как из ведра.

Холодно и сыро, под ногами слякоть и грязь, в общем, погода отвратительная. Я хмурюсь, глядя на Джульетту и Кенджи, немного завидуя их костюмам, пошитым на заказ. Они смоделированы так, чтобы максимально защищать своего хозяина от непогоды. Особенно они хороши, наверное, в эти сумасшедшие зимние деньки. Надо было мне тоже попросить такой.

Я уже изрядно промерз.

Мы находимся на пустоши. Холодная земля, лишенная растительности, расположена у самого входа в «Омегу пойнт». Все наши уже рассредоточились по близлежащей территории. Наша единственная защита – это партизанское движение, поэтому, согласно правилам, мы разделились на небольшие группы. В нашу входим я, еще не совсем выздоровевший и с трудом передвигающийся Кенджи и Джульетта (которая сегодня думает только о чем-то своем). Вот такая мне достается команда.

Поэтому я серьезно обеспокоен.

Как бы там ни было, Кенджи, по крайней мере, знает свое дело. Он уже сделал нас всех невидимыми. Но теперь нам пора найти место сражения и присоединиться к воюющим. Звуки выстрелов явно слышны где-то невдалеке, а это означает, что мы перемещаемся в правильном направлении. Никто не разговаривает, но мы уже знаем свою задачу. Мы боремся с тем, чтобы защитить невинных и чтобы выжить самим. Вот и все нехитрые правила.

Дождь сильно мешает нам сегодня. Теперь он пошел еще сильнее. Он хлещет мне по лицу, и я почти ничего не вижу перед собой. Я пытаюсь убрать воду с лица, постоянно вытираюсь, но это бесполезно. Слишком уж много сейчас везде этой воды.

Я понимаю, что мы приближаемся к жилым кварталам регулируемой территории. Хотя бы так. Вдали уже видны контуры домов, и я начинаю внутренне возбуждаться. Я вооружен до зубов и готов драться. Я вообще готов на все, чтобы только свергнуть Оздоровление. Но лгать себе я тоже не намерен и чувствую, что где-то тут нас поджидает серьезное препятствие.

Джульетта раньше никогда не участвовала в настоящих боях.

Если бы что-то зависело от меня, она бы осталась на базе вместе с Джеймсом, где находилась в полной безопасности, и так мне было бы спокойней. Но она, конечно, не стала бы слушаться меня, даже если бы я попросил об этом. Кенджи и Касл постоянно подзадоривали ее даже там, где в этом не было никакой необходимости. А если говорить честно – это же огромная опасность. И не нужно было убеждать ее в том, что она легко справится с этими задачами, ведь ее тут могут запросто убить. Она не солдат, она не знает, как надо драться, и она еще не научилась владеть собственной силой. Это еще больше осложняет дело. Это похоже на то, как если бы годовалому ребенку дали в руки динамитную шашку и велели идти прямо в огонь.

Поэтому, разумеется, я сильно волнуюсь за нее. Я боюсь, что с ней может что-то случиться. Или даже со всеми нами, если серьезно.

Но так как меня никто никогда не слушает, мы трое сейчас передвигаемся по пустоши навстречу войне.

Я вздыхаю и направляюсь вперед. Я раздражен и замерз, но тут внезапно где-то вдали слышу пронзительный крик. Мы все настораживаемся. Кенджи сжимает мне ладонь, и я в ответ тоже сжимаю его руку, чтобы показать ему, что все уже понял сам.

Жилые кварталы впереди, и Кенджи уводит нас туда, пока мы не упираемся в стену первого дома. У крыши имеется небольшой навес, но достаточный для того, чтобы укрыть нас от дождевых капель. Мне просто постоянно не везет, вот и сейчас выступление назначено на дождливый день. Я так здорово промок, что мне начинает казаться, будто это я сам промочил свои штаны.

Кенджи легонько ударяет меня локтем, чтобы снова привлечь мое внимание. Я слышу, как открылась дверь в доме, и застываю на месте, машинально доставая пистолет. Я успел побывать в похожих ситуациях миллион раз, но могу сказать честно, что привыкнуть к этому невозможно.

– Это последняя! – кричит кто-то. – Пряталась вон там.

Солдат выволакивает из дома какую-то женщину, и та не перестает громко кричать. Мое сердце бешено колотится в груди, я крепче сжимаю рукоятку пистолета. Это просто невыносимо – смотреть на то, как обращаются солдаты с гражданским населением. Я, конечно, понимаю, что он получил приказ. Но несчастная женщина просит пощады, а он волочит ее за волосы и прикрикивает, чтобы она перестала причитать.

Кенджи находится рядом со мной, и он почти не дышит. Я бросаю взгляд в сторону Джульетты и тут же понимаю всю бессмысленность этого – мы же остаемся невидимыми, тогда я снова поворачиваю голову и замечаю еще одного солдата. Он бежит откуда-то с поля и что-то кричит первому солдату. Это какой-то условный сигнал, и я только надеюсь, что не тот, которого мне так не хочется слышать.

Вот черт!

– Отправим ее к остальным, – говорит второй солдат, – и можно считать, что эту зону мы очистили полностью.

Внезапно он исчезает за углом, и перед нами не остается никого, кроме первого солдата и женщины-заложницы. Остальные солдаты, наверное, разбираются с другими жилыми кварталами.

Тут женщина окончательно сходит с ума. Она впадает в истерику и, похоже, уже не может управлять движениями своего тела. Она превращается в какое-то дикое животное, машет руками, стараясь расцарапать солдата, путается в своих ногах и падает. Она продолжает рыдать, без конца спрашивая, что случилось с ее мужем и дочерью. Мне так и хочется закрыть глаза. Невозможно за всем этим наблюдать, особенно, когда знаешь, чем закончится эта трагедия. Но война не становится проще, если ты с чем-то не согласен. Иногда мне так и хочется скорее рвануться в бой. Я постоянно убеждаю себя в том, что действую на всеобщее благо. Но воевать с другим солдатом все же гораздо проще, чем иметь дело с такой вот дамой, которой сейчас предстоит увидеть, как ее собственной дочери пустят пулю в лоб.

Возможно, Джульетту даже вырвет.

Действие перемещается ближе к нам, и я инстинктивно вжимаюсь в стену, снова забывая о том, что мы остаемся невидимыми. Солдат хватает женщину и с силой прикладывает ее к стене. Мы все трое испытываем прилив ярости, но успеваем вовремя успокоиться. В этот момент солдат упирает дуло ружья в шею женщине и раздраженно кричит:

– Если ты сейчас же не заткнешься, я тебя пристрелю!

Идиот!

Женщина тут же теряет сознание.

Солдату, похоже, все равно.

Он тащит ее куда-то, в том направлении, откуда недавно появлялся второй солдат, и мы осторожно следуем за ним. Я слышу, как Кенджи тихо ругается себе под нос. Он очень чувствительный парень и не выносит подобные сцены. Мы впервые встретились с ним на одной подобной операции. Когда мы возвращались, он потерял самообладание. Ему даже назначили наказание в виде одиночного заключения на какое-то время, и с тех пор он старался не демонстрировать больше свои эмоции. Большинство солдат прекрасно понимают, что на войне лучше больше помалкивать и не жаловаться вслух. Уже тогда я должен был догадаться, что Кенджи не из наших.

Я дрожу от холода.

Мы продолжаем идти за солдатом, но в такую погоду можно легко потерять его из виду. Видимости практически никакой, ветер разбрасывает вокруг дождевые струи, и иногда мне даже кажется, что мы попали в самый настоящий ураган. Но скоро все кончится, хотя впереди нас еще ждет самая отвратительная картина.

И тут раздается тоненький голосок:

– Как ты думаешь, что здесь происходит?

Это Джульетта.

Разумеется, она пока не понимает – что это задумали солдаты делать с гражданскими?

Конечно, было бы куда разумнее спрятать ее где-нибудь, там, где она оставалась бы в безопасности. Слабое звено может навредить всем остальным, а сейчас совсем не время рисковать. Но Кенджи, как всегда, не соглашается со мной. Видимо, он решил показать ей все, что может произойти на войне в нашем Секторе. И даже вызвался комментировать различные события.

– Они собирают гражданских в группы, – поясняет он. – Потом их будут убивать.

– И эта женщина…

– Да, – перебивает ее Кенджи. – Да. И ее тоже расстреляют, как и всех тех, кто, по их мнению, хоть каким-то образом связан с мятежниками. Они теперь убивают не только самых рьяных подстрекателей. Казнят и членов их семей, и друзей тоже. Так легче всего держать народ в повиновении. В результате те, кто остается в живых, как правило, предельно напуганы.

Мне приходится вмешаться в их беседу, прежде чем Джульетта задаст еще какие-нибудь вопросы. Солдаты не будут спокойно ждать, когда мы нагоним их и тоже окажемся на месте казни. Нам нужно продолжать движение, а еще требуется срочно разработать план.

– Мы должны каким-то образом выручить их, – говорит Джульетта. – Может быть, нам удастся уничтожить солдат.

– Не исключено, только, ребята, в этом случае мне придется отпустить вас, верно? – говорит Кенджи. – Я уже теряю силу, энергия убывает с удвоенной скоростью. И вы станете видимыми. Вы превратитесь в прекрасные мишени.

– Но у нас не остается выбора, так ведь? – спрашивает Джульетта.

Она очень напоминает мне Джеймса. Я ощущаю рукой пистолет, осторожно сгибая и разгибая палец на спусковом крючке. Нам надо двигаться вперед.

– Можно попробовать снять их снайперским методом, – предлагает Кенджи. – Совсем не обязательно вступать с ними в открытый бой. Такой вариант никто не запрещает. – Он замолкает, но тут же добавляет: – Джульетта, тебе раньше не приходилось оказываться в подобной ситуации. Пойми, я с радостью приму твое решение оставаться вне линии огня. Не все смогут выдержать то зрелище, которое очень скоро откроется нам, если мы все же решим следовать за этими солдатами. И я тебя не стану в этом винить. Тут нет ничего постыдного, пойми.

Вот так. Это уже лучше. Пусть остается там, где она будет в безопасности.

– Со мной все будет в полном порядке.

Я чертыхаюсь про себя.

– Просто… ну, хорошо… в таком случае, прошу тебя, не бойся использовать свои способности, чтобы защищаться, – говорит Кенджи. Кажется, он тоже нервничает и переживает за нее. – Я понимаю, что тебе не нравится причинять людям боль и так далее, но эти ребята сюда тоже не прогуляться вышли. Уж они-то обязательно воспользуются своим шансом убить тебя.

– Хорошо, – говорит она. – Пошли.

Глава 6

Джульетте не надо было бы видеть все это.

Шестеро солдат окружили группу штатских человек в тридцать – мужчин, женщин и детей, и они приготовились убить их всех. Это команда, первоначально назначенная для проведения расстрелов. Они просто пройдут вдоль шеренги – бах! бах! бах! – и уберут трупы, чтобы сжечь их в кремационной печи. Все опять тут будет чисто и опрятно.

Это просто отвратительно.

Но теперь мне становится непонятно, чего же еще ждут солдаты. Может быть, им требуется подтверждение со стороны, но пока что они просто переговариваются друг с другом, почему-то медля с казнью. Дождь, похоже, постоянно усиливается, может быть, это тоже стало причиной задержки? Возможно, они сами не смогут четко определить, куда им надо стрелять. Надо обязательно воспользоваться такой ситуацией. Кажется, эта дрянная погода в конце концов решила нам помочь.

Я прищуриваюсь, чтобы получше рассмотреть людей, и одновременно стараюсь держаться спокойно, чтобы не потерять самообладания. Они, судя по всему, чувствуют себя отвратительно, да и я сам, если признаться, тоже. У некоторых начинается истерика, и я задумываюсь над тем, а как бы я сам повел себя, окажись в подобной ситуации. Может быть, я был бы похож на парня, который стоит в самом центре. У него вообще отсутствует какое-либо выражение на лице. Наверное, он уже успел смириться со своей участью, и эта безысходность действует на меня даже еще сильнее, чем слезы.

Раздается первый выстрел.

Проклятие!

Парень с левого фланга падает замертво, и меня начинает трясти от ярости. Эти люди остро нуждаются в нашей помощи. Мы не можем прятаться вот тут и наблюдать за тем, как солдаты расстреливают одного за другим тридцать безоружных людей. Мы могли бы найти способ спасти их! Мы должны действовать, но вместо этого мы почему-то даже не шевелимся. Я не могу понять причин этого. Может быть, причина тому – это то, что Кенджи еще не пришел в себя окончательно после травмы или Джульетте стало страшно. Но, наверное, все же правда заключается в том, что мы представляем собой жалкую кучку паршивых тинейджеров, двое из которых не могут твердо стоять на ногах или прицельно стрелять, и это становится невыносимым. Я уже открываю рот, чтобы высказаться по данному поводу, но в это мгновение Кенджи отпускает мою руку.

Как раз вовремя!

Мы бросаемся вперед, я уже выхватил свой пистолет из кобуры и прицелился. Я уже вижу того солдата, который успел выстрелить, и понимаю, что теперь наступает моя очередь. Времени на сомнения и колебания уже нет. Мне повезло, он сразу же падает на землю как подкошенный. Остается убрать еще пятерых солдат (надеюсь, они все мне незнакомы), и я стараюсь сделать это побыстрее, хотя это и нелегко. С первой целью мне просто повезло, стрелять в таких условиях весьма затруднительно. Я почти не вижу, куда я сам направляюсь, не говоря уже о том, куда стреляю. Я ложусь на землю, чтобы не попасть под шальную пулю. Но, по крайней мере, меня утешает то, что солдатам так же трудно стрелять, как и нам.

Кенджи сегодня творит сплошные чудеса.

Он снова стал невидимым и работает на предельной скорости. Он не обращает внимания на свое состояние, бросается поближе к месту казни и за одну «ходку», став частью ветра, уничтожает сразу троих солдат. Остается двое, но они отвлечены присутствием рядом невидимого Кенджи, и я, пользуясь моментом, убираю еще одного. Когда я собираюсь выстрелить в последнего, неожиданно Джульетта сама убивает его выстрелом сзади.

Неплохо.

В это же время проявляется Кенджи. Он кричит собравшимся, чтобы они следовали за нами в убежище. Джульетта и я присоединяемся к нему, и мы как можно быстрее отводим их в безопасное место. На этой территории есть несколько уцелевших домов, и этого пока что нам будет достаточно. Гражданское население может спокойно переждать там сражение, равно как и этот невыносимый дождь. И хотя они безгранично благодарны нам, мы не можем терять время и выслушивать их признательность. Нам надо двигаться дальше.

Чем я, кстати, и занимаюсь все время.

Я постоянно нахожусь в движении.

Мы бежим вперед, и я смотрю на Джульетту, думая о том, как она сейчас себя чувствует. На секунду я понимаю, что меня что-то смущает в ней. Это струйки воды текут по ее щекам или слезы? Надеюсь только, что с ней сейчас все в порядке, хотя мне очень больно смотреть на то, что ей тоже приходится участвовать в этом кошмаре. Конечно, мне хотелось бы, чтобы она оставалась в стороне.

Итак, мы продолжаем свой бег по управляемой территории после того, как устроили всех спасенных в домах. Но это была лишь краткая остановка на пути к нашей цели, мы еще даже не достигли поля боя, где наши соратники, мужчины и женщины, сражаются с солдатами Оздоровления, стараясь не допустить дальнейшей их расправы над гражданским населением. Там ситуация будет, конечно, намного хуже.

Кенджи уводит нас по полуразрушенной территории. Я понимаю, что мы приближаемся к полю боя, потому что, глядя по сторонам, замечаю горящие дома, их содержимое разбросано как попало. Здесь и распоротые диваны, сломанные светильники, одежда и обувь и, конечно, тела, через которые приходится время от времени переступать. Похоже, эти кварталы никогда не закончатся. И чем дальше мы передвигаемся, тем ужаснее становятся разрушения.

– Мы уже рядом! – кричу я Кенджи.

Он кивает, и мне даже странно, что он меня слышит.

Затем до меня доносится знакомый звук. Я подбегаю к Кенджи и хватаю его за руку.

– Танки! – ору я. – Ты их слышишь?

Кенджи как-то странно смотрит на меня.

– Побежали дальше! – кричит он в ответ и машет рукой. – Теперь уже недалеко.

Но чтобы попасть на поле боя, надо изрядно постараться: ветер свистит в ушах и порывами бросается нам в лица. Злые дождевые струи исполосовали нас до предела, насквозь промочили волосы и одежду. Я промерз до костей, но сейчас не время обращать на все это внимание. Адреналин потоком льется мне в кровь, и этого пока что вполне достаточно.

Земля дрожит под нашими ногами, и в это время в небе раздается какой-то взрыв. Через мгновение горизонт озаряется ярким пламенем, где-то вдали начинает бушевать пламя. Кто-то начал бомбардировку, и это означает, что мы практически проиграли. Сердце у меня бешено колотится, и хотя я никогда бы не признался в этом открыто, но понимаю, что начинаю серьезно нервничать.

Я снова смотрю на Джульетту. Я понимаю, что она сильно напугана, и мне хочется приободрить ее, сказать, что, мол, все будет в итоге очень хорошо, но она совсем не смотрит в мою сторону. Она как будто живет сейчас в другом мире, ее взгляд холодный и сосредоточенный, она смотрит на дальний пожар. Сейчас она даже выглядит как-то по-другому, отчего мне становится немного не по себе. Иногда она меня даже пугает.

Я так пристально смотрю на нее, что чуть не падаю на землю. Почва здесь скользкая, и я уже увяз по щиколотку в грязи. Я вытаскиваю ноги, и мы снова бежим вперед, при этом я крепко сжимаю в руке пистолет. Вот оно. Начинается. Здесь все предельно серьезно, и я знаю о войне достаточно много, чтобы быть честным перед самим собой. Да, я могу отправиться на поле боя с бьющимся сердцем, а назад меня могут принести уже замолкнувшим навсегда.

Я набираю в легкие побольше воздуха, и мы уже приближаемся к своей цели, трое невидимых ребят, прошедших через жилые кварталы. Мы прорываемся через рухнувшие дома, разбитые окна и осколки стекла, обходим кучи разбросанного мусора и заставляем себя не слышать криков людей. Я не знаю, как другие, но мне приходится применить силу воли, чтобы не развернуться и не броситься туда, откуда мы сегодня ушли.

Неожиданно единственным человеком, о котором я могу думать, становится Джеймс.

Глава 7

Вот черт!

Все оказалось еще страшнее и хуже, чем я мог предположить. Повсюду валяются поверженные тела, наваленные одно на другое, уже мертвые или только еще истекающие кровью. Невозможно отличить руки от ног, своих от чужих. Дождь и кровь смешиваются и наводняют землю. Мои сапоги сразу становятся скользкими от грязи и крови какого-то человека, мертвого или живого, мне неизвестно.

Врагу требуется одна секунда, чтобы определить, что мы тут новички. Определив это, они уже не колеблются. Мы в осаде. У меня есть пара секунд, чтобы оглянуться и увидеть, что Кенджи и Джульетта благополучно передвигаются вперед. В следующее мгновение я уже чувствую, как что-то острое царапнуло меня по спине. Я резко оборачиваюсь и метким ударом ломаю челюсть нападавшему. Он сгибается и пытается выхватить свой пистолет, но я успеваю еще раз нанести удар. Теперь он отключился окончательно и лежит на земле, а я могу переместиться к следующему.

Мы настолько плотно расположены относительно друг друга, что рукопашный бой тут просто неизбежен. Я нагибаюсь, уходя от удара, и сам бью в живот солдата, что напротив меня, одновременно выхватывая нож с ремня. Теперь удар лезвием внутрь, вверх, один раз повернуть, и противник мертв. Я выдергиваю нож у него из груди, и он валится на землю замертво. Кто-то налетает на меня сзади, и я едва успеваю повернуться, как вижу, что он харкает кровью и сам падает на колени.

На сей раз мою задницу спасает Кенджи.

Он продолжает двигаться вперед, и у него это неплохо получается. Видимо, он серьезно решил не обращать внимания на состояние своего здоровья. Теперь мы сражаемся вдвоем, и я чувствую каждое его движение возле себя. Мы выкрикиваем друг другу предупреждения об опасности, при случае стараемся помочь, и, в общем, пока что у нас это неплохо выходит. Мы продвигаемся сквозь это безумие, и тут я слышу, как Кенджи зовет меня по имени, причем голос у него полон тревоги.

Внезапно я становлюсь невидимым, а Кенджи кричит что-то насчет Джульетты. Я не понимаю, что происходит, но я вместе с тем прекрасно сознаю, что сейчас не то время, чтобы задавать вопросы. Мы пробираемся к началу поля боя, туда, откуда мы явились, и буквально вылетаем на дорогу. Кенджи в ужасе рассказывает мне о том, будто он видел, как Джульетта упала и ее куда-то уволокли. Больше я ничего не слышу, но мне и не требуется. Я в ужасе, я взбешен.

Я так и знал, что это все же случится.

Я же знал, что она не должна была идти вместе с нами. Я знал, что лучше ее оставить дома. Она не создана для боя, недостаточно сильна и натренирована, чтобы участвовать в таких крупных сражениях. Если бы она оставалась на месте, была бы в безопасности. Ну почему меня никто никогда не слушает?

Проклятие!

Мне хочется пронзительно закричать во весь голос.

Очутившись на дороге, я выбегаю вперед, но Кенджи отдергивает меня назад. И хотя мы оба сильно измотаны и едва стоим на ногах, мы при этом хорошо видим, что происходит недалеко от нас. Мы видим, как солдаты грузят безвольное, обмякшее, но достаточно тяжелое тело Джульетты в танк.

Все происходит за несколько секунд. И вот танк уже уезжает.

Джульетты тут больше нет.

У меня как будто разрывается грудь.

Кенджи положил руку мне на плечо, и я понимаю, что повторяю только «О боже, о боже!» снова и снова. Наконец Кенджи решает привести меня в чувства.

– Немедленно соберись с мыслями! – говорит он. – Нам надо следовать за ними.

Ноги у меня подгибаются, хотя я понимаю, что он абсолютно прав.

– Куда они направились, как ты считаешь?

– Наверняка они хотят вернуть ее на базу…

– Черт! Ну разумеется! Уорнер…

– Хочет, чтобы она снова была у него. – Кенджи понимающе кивает. – Скорее всего, это он послал за ней своих людей с заданием непременно привезти ее. – Он чуть слышно чертыхается. – Тут есть, конечно, и один плюс. По крайней мере, мы знаем, что он хочет видеть ее живой и не желает ей смерти.

Я начинаю скрипеть зубами, чтобы не сойти с ума в эту же секунду.

– Ну тогда еще ладно. Пошли.

Боже, я не могу дождаться того момента, когда я доберусь до этого психопата. С каким удовольствием я его прикончу! Я буду делать это очень медленно. Постепенно. Резать его на кусочки, по одному пальцу за раз.

Но Кенджи колеблется, и я удивленно смотрю на него.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Я больше не могу проецировать свою силу, брат. Моя энергия на исходе. – Он вздыхает. – Ну, прости уж. Мне пришлось здорово перенапрячься.

Черт!

– У нас есть какой-нибудь резервный план?

– Можно избегать крупных магистралей, – говорит он. – Идти обходным путем. Так или иначе мы все равно найдем базу. Конечно, было бы проще идти за танком, но если выбрать этот вариант, помни, что ты становишься отличной мишенью для стрелков. Так что тебе решать.

Я мрачнею.

– Что ж, в таком случае, я голосую за тот план, где меня не должны убить в первую же минуту.

Кенджи усмехается.

– Договорились. Ну а теперь нам надо вернуть себе нашу девушку.

– Мою девушку, – поправляю я его. – Это моя девушка.

Кенджи фыркает, и мы направляемся к жилым кварталам.

– Возможно. Если не считать того, что она уже давно не твоя. Особенно в последнее время.

– Заткнись.

– Ну-ну. Как скажешь.

Глава 8

Нам требуется какое-то время, чтобы добраться до базы, потому что приходится быть очень осторожными из-за того, что я остаюсь видимым. Мы передвигаемся медленно, забегая и прячась в опустевшие дома, и выжидаем каждый раз такой момент, чтобы «горизонт оказался чист». Но когда мы уже приближаемся к базе, тут происходит самое интересное.

Оказывается, не мы одни пробираемся к цели этим обходным путем.

Мы встречаем на пути Касла, Иана, Алию и Лили. Они прятались в том самом доме, который, как нам показалось, должен был оказаться совершенно пустым. В первый момент я здорово испугался, когда они выскочили из-за старой кровати. Мы едва успели пересказать то, что произошло с нами, как Касл тут же принялся рассказывать свою историю.

Они выручили Брендана и Уинстона – выкрали их из базы Сектора 45, как и предполагалось ранее, но эти двое оказались в плохой форме, когда их обнаружили.

– Мы надеемся, что они скоро поправятся, – говорит Касл, – но нам нужно, как можно быстрее, передать их нашим девушкам. Я надеюсь, они смогут им помочь.

– А ведь девушки находятся на поле боя, – широко раскрыв глаза, сообщает Кенджи. – И я теперь уже не скажу, в какой его части именно. Они настояли на том, чтобы мы их взяли с собой.

У Касла, кажется, все внутри обрывается при этих словах, и, хотя он больше ничего не говорит вслух, все понимают, что он очень волнуется за состояние своих людей.

– Где они сейчас? – спрашиваю я. – Брендан и Уинстон?

– Прячутся, – поясняет Касл.

– Что? – Кенджи беспомощно оглядывается по сторонам. – Но почему? Почему вы не взяли их с собой, чтобы отвести назад в «Омегу пойнт»?

Касл бледнеет.

Слово берет Лили:

– Мы слышали, пока были на базе и спасали их, что противник готовит новый план.

– Они мобилизуют силы и готовятся к воздушному налету, – подхватывает Иан. – Мы как раз недавно слышали, что они собираются бомбить «Омегу пойнт». Мы обсуждали, что нам теперь делать и как поступить, когда услышали, что сюда кто-то идет. Поэтому сразу разбежались кто куда, чтобы спрятаться. – Он показывает на внутреннюю часть дома.

– Что? – Кенджи начинает паниковать. – Но… как же вы…

– Все верно, – подтверждает его слова Касл. Взгляд у него глубокий и измученный. И еще напуганный. – Я сам слышал приказ. Они рассчитывают на то, что если сильно бомбить территорию, то все внутри «Омеги пойнт» разрушится само собой, и весь центр сложится, как карточный домик.

– Но как же так, ведь точное месторасположение «Омеги пойнт» никто не знает, это невозможно…

– Возможно, – вмешивается в разговор Алия. Я никогда еще не слышал, чтобы она говорила, и теперь удивлен ее мягким приятным голосом. – Они пытками выудили эту информацию у кого-то из наших.

– У тех, кто сражается сегодня на поле боя, – уточняет Иан. – Перед тем, как убить их.

Кенджи выглядит так, будто его вот-вот стошнит.

– Нам надо идти, – резко говорит он. – Надо вывести всех оттуда, всех тех, кого мы там оставили…

И только тогда до меня доходит весь ужас ситуации.

– Джеймс.

Я не узнаю свой собственный голос. В нем слышится и ужас, и паника, и страх, которые сейчас переполняют меня всего. Никогда раньше я не испытывал таких чувств одновременно и в таком количестве.

– Нам надо выручать Джеймса! – кричу я, а Кенджи пытается меня успокоить, но на этот раз я его не слушаю. И мне плевать, даже если придется отправиться туда одному. Я должен вывести оттуда своего брата.

– Пошли! – рявкаю я на Кенджи. – Надо раздобыть танк и как можно быстрее попасть в центр…

– А как же Джульетта? – спрашивает Кенджи. – Может быть, мы разделимся на две группы? Мы с Каслом, например, отправимся в «Омегу пойнт», ты можешь пока побыть здесь вместе с Ианом и Лили…

– Нет, я должен идти к Джеймсу. Я обязан быть там. Именно я должен быть там сейчас…

– Но Джульетта…

– Ты сам говорил, что Уорнер не убьет ее. С ней там все будет в порядке, по крайней мере некоторое время. Но именно сейчас они вознамерились взорвать «Омегу пойнт». И тогда Джеймс, да и все остальные, они же все погибнут. Надо немедленно отправляться туда…

– Может быть, тогда я останусь здесь и поищу Джульетту, а вы можете отправиться…

– С Джульеттой все будет в порядке. Ей сейчас ничто не угрожает. Уорнер ее точно уж не обидит…

– Но…

– Кенджи, пожалуйста! – Я в отчаянии и не могу больше ни о чем думать. – В «Омегу пойнт» должно отправиться как можно больше людей. Там осталось много народу, и они не выживут, если мы немедленно не бросимся им на помощь.

Кенджи долго и пристально смотрит на меня, потом согласно кивает.

– Вы сначала идите за Бренданом и Уинстоном, – говорит он Каслу и всем остальным. – Кент и я захватим танк и встретим вас здесь же. Потом мы как можно быстрее все вместе рванем в «Омегу пойнт».

Как только все выходят наружу, я хватаю Кенджи за руку:

– Если что-то случится с Джеймсом…

– Мы сделаем все возможное, я тебе обещаю…

– Мне этого недостаточно, я должен сам выручить его, должен немедленно отправиться туда…

– Ты не можешь в эту же секунду отправиться туда, – отрезает Кенджи. – Побереги свою глупость на потом, Кент. Сейчас, как никогда, ты должен сохранять хладнокровие и рассуждать разумно. Если ты сейчас рванешь в «Омегу пойнт», то ты погибнешь даже раньше, чем попадешь туда, и тогда спасать Джеймса уже будет некому. Если ты хочешь, чтобы твой брат уцелел, то должен сам оставаться живым.

Я чувствую, как у меня перехватывает горло.

– Он не может умереть, – срывающимся голосом говорю я. – Я сам не могу стать причиной его смерти, Кенджи, я не могу…

Кенджи часто моргает, сражаясь со своими собственными эмоциями.

– Я тебя понимаю, приятель. Но сейчас не могу так думать. Мы должны двигаться вперед…

Он еще что-то говорит, но я больше его не слышу.

Джеймс…

Боже мой!

Что я натворил.

Глава 9

Я не знаю, как нам всем удалось уместиться в одном танке. Восемь человек умудрились как-то сжаться, кто-то устроился на чьих-то коленях. Но сейчас на это никто не обращает внимания. Напряжение настолько велико, что стало осязаемым и тоже потребовало своего места в нашем танке. Я перестаю соображать.

Я стараюсь ровно дышать, стараюсь сохранять самообладание, но у меня из этого ничего не получается.

Самолеты уже над нами, и мне плохо, но так, что я не могу этого объяснить. Это глубже, чем мои внутренности, и больше, чем сердце. Это нечто ошеломляющее, напоминающее страх, который стал мною и надел мое тело, как старый костюм, и теперь ходит в нем.

Кроме страха во мне больше ничего не осталось.

Мне кажется, что сейчас все ощущают нечто подобное. Кенджи ведет танк. Каким-то образом ему удается соображать и управлять им, несмотря ни на что. Все остальные даже не шевелятся. И не разговаривают. И даже, по-моему, не дышат, а если и дышат, то очень тихо.

Мне очень плохо.

О боже, о боже.

«Езжай быстрее», – хочется сказать мне, но я этого не делаю. Я сам не могу понять, хочется мне ускориться или, наоборот, замедлиться. Я даже не знаю, что будет больнее. Я сам видел, как умирает моя мать, но и тогда мне не было так больно, как сейчас.

Внезапно меня начинает выворачивать наизнанку.

Прямо на коврики на полу танка.

Я представил себе труп моего десятилетнего братишки…

Я тяжело дышу, вытирая рот рукавом рубашки.

Насколько будет больно, когда он умрет? Он почувствует это? Его убьют сразу или он будет сильно покалечен и ему предстоит медленная смерть? Неужели он будет истекать кровью в полном одиночестве? Мой десятилетний братишка?

Я смотрю на приборную доску, стараясь успокоить сердце и дыхание. Но это невозможно. Из глаз у меня текут слезы, плечи дрожат, меня всего начинает трясти. Самолеты слышны все отчетливее, они приближаются. Я хорошо слышу их. И все остальные тоже.

А мы еще туда и не добрались.

Мы слышим, как где-то вдалеке рвутся бомбы, и тогда я начинаю чувствовать нечто другое: кости внутри меня ломаются, маленькое землетрясение разрывает меня на части.

Танк останавливается.

Вперед уже не имеет смысла ехать. Не к кому больше торопиться, и мы все прекрасно понимаем это. А бомбы все падают и падают, и я слышу, как взрывы вдруг становятся эхом моих всхлипываний, громкие и звонкие в тишине. У меня больше не осталось ничего.

Ничего не осталось.

Ничего дорогого мне, что было бы моей кровью и плотью.

Я уронил голову на руки, и вдруг тишину прорезает пронзительный крик:

– Кенджи! Смотри!

Это Алия визжит с заднего места. Она распахивает дверцу и выпрыгивает наружу. Я слежу за ней взглядом и только теперь вижу то, что увидела она. Мне требуется всего пара секунд, чтобы я выскочил из танка и обогнав ее, упал на колени перед тем единственным человеком, которого, как мне казалось, я больше не увижу. Никогда.

Глава 10

Чувства переполняют меня настолько, что я не в состоянии вымолвить ни слова.

Джеймс стоит передо мной и всхлипывает, и я не знаю, сплю я сейчас или нет.

– Джеймс? – слышу я голос Кенджи. Я оглядываюсь и вижу, что почти все уже выбрались из танка. – Это ты, приятель?

– Адди, п-прости меня. – Тут он начинает икать. – Я помню, что т-ты говорил… ты говорил, что я не должен воевать, но я не мог т-там больше оставаться, и я сбежал…

Я сгребаю его в охапку, крепко прижимая к себе. Мне не хватает воздуха.

– Я хотел сражаться с т-тобой, – запинается он. – Я н-не хочу, чтобы меня все считали малышом. Я хотел вам п-помочь…

– Ш-ш-ш, – успокаиваю его я. – Все в порядке, Джеймс. Все хорошо. И мы в полном порядке. И все будет хорошо.

– Но, Адди, – продолжает он, – ты не знаешь, что п-произошло. Только я ушел, как вдруг увидел с-самолеты…

Я снова пытаюсь успокоить его и повторяю, что все будет хорошо. И что мы уже тоже знаем, что произошло. И что сейчас он в полной безопасности.

– Прости, что я так и не смог вам п-помочь, – говорит он и немного отстраняется от меня, чтобы заглянуть мне в глаза. На щеках его красные пятна, и по ним текут ручейки слез. – Я знаю, что ты сказал, что мне не надо туда, но я и вправду хотел вам п-помочь…

Я подхватываю его на руки, устраивая поудобнее, и несу назад к танку, и только теперь понимаю, что штаны у него промокли спереди совсем не от дождя.

Джеймс страшно перепугался. Он, наверное, был здорово напуган всем происходящим, но тем не менее он не побоялся сбежать из «Омеги пойнт», потому что уж очень хотел нам помочь. Потому что хотел сражаться вместе с нами.

А я мог наказать его за это.

Черт пробери, да он самый храбрый человек на всем белом свете!

Глава 11

Как только мы все снова устраиваемся в танке, начинаем понимать, что теперь и сами не знаем, что нам делать дальше.

Нам некуда ехать.

Глубина и серьезность всего случившегося только теперь начинают доходить до нас. И даже если мне повезло, и я смог бы похвастаться добрыми новостями, это совсем не означает, что нам не о чем горевать.

Касл находится в каком-то полукоматозном состоянии.

Кенджи, пожалуй, единственный, кто пытается поддерживать жизнь в нас всех. Он единственный, у кого еще срабатывает инстинкт самосохранения. Мне кажется, что в этом не последнюю роль играет Касл. Так как мы лишились своего лидера и никто теперь нами не руководит, кому-то надо было занять место ведущего.

Но хотя Кенджи пытается завладеть нашим вниманием, мало кто отвечает на его попытки действовать дальше. День закончился гораздо раньше, чем мы ожидали. Солнце опускается, погружая всех нас в темноту.

Мы все устали, мы сломлены изнутри, и мы больше не в состоянии функционировать.

Похоже, сон – это сейчас единственное, что нам всем остается.

Глава 12

Джеймс шевелится у меня на руках.

Я мгновенно просыпаюсь, моргаю и замечаю, что все вокруг еще спят. Солнце поднимается над горизонтом и наполняет все вокруг своим светом. Утро сегодня такое спокойное и тихое, и кажется невероятным, что где-то на земле что-то не в порядке.

Реальность тем не менее очень быстро напоминает о себе.

На мою грудь будто набросали кирпичей, в легких страшное давление, все суставы ноют, во рту почему-то металлический привкус. Все это служит напоминанием о долгом дне, еще более долгой ночи и о мальчике, свернувшемся калачиком у меня на руках.

Смерть и разрушения. И крохотный лучик надежды.

Кенджи отвез нас в какое-то пустынное место и применил остатки своей силы, сделав танк невидимым на большую часть ночи. Это был единственный способ, чтобы у нас была возможность немного поспать и переждать сражение. Я до сих пор не могу понять, как устроен этот человек. Он, конечно, намного сильнее, чем я мог предположить, надо отдать ему должное.

Мир вокруг нас как-то жутковато притих. Я немного подвигаюсь на своем месте, и Джеймс тут же просыпается. Как только у него открывается рот, он мгновенно начинает задавать свои вопросы. Его голос мешает остальным, и мои друзья начинают просыпаться один за другим. Я протираю глаза ладонью и устраиваю Джеймса на своих коленях поудобнее, прижимая его поближе к себе. Потом я целую его в макушку и прошу немного помолчать или, по крайней мере, говорить потише.

– А почему? – интересуется он.

Я сам закрываю ему рот рукой.

Он отводит мою руку в сторону.

– Доброе утро, солнышко. – Кенджи моргает и смотрит куда-то в нашем направлении.

– Доброе утро, – отзываюсь я.

– Я с тобой не заговаривал, – говорит он, стараясь улыбнуться. – Я обращался к солнышку.

Я усмехаюсь в ответ, не зная, как еще реагировать на эти слова. У нас есть многое, о чем мы хотим поговорить, но есть и такие вещи, о которых мы разговаривать не желаем, и я не знаю, будем ли мы вообще их когда-либо обсуждать. Я смотрю на Касла и замечаю, что он уже проснулся и теперь смотрит в окно. Я приветливо машу ему рукой.

– Вы хорошо выспались? – спрашиваю я.

Касл молча смотрит на меня.

Я перевожу взгляд на Кенджи.

Но он сразу начинает смотреть в окно.

Я шумно выдыхаю.

Все остальные медленно, но верно возвращаются в реальную жизнь. Итак, пока мы все пришли в полурабочее состояние, включая Уинстона и Брендана, Кенджи начинает активно действовать.

– Нам надо определить, куда мы направимся, – начинает он. – Мы не можем так рисковать и оставаться долгое время на дороге, и к тому же я сам не знаю, сколько еще времени смогу проецировать свою силу. Энергия моя возвращается, конечно, но довольно медленно, и она временами отказывает. Во всяком случае, полностью рассчитывать на нее я пока что не могу и не буду.

– Нам еще нужно подумать о еде, – сонным голосом отзывается Иан.

– Да, я тоже здорово проголодался, – поддерживает его Джеймс.

Я сжимаю его плечи. Мы все сейчас голодны.

– Верно, – соглашается Кенджи. – У кого-нибудь появились какие-то идеи?

В ответ только тишина.

– Ну, давайте же, ребята, – просит он. – Думайте. Кто-то, может, знает какие-нибудь убежища, потайные места. Вспоминайте, где тут поблизости есть подходящее местечко для нас…

– А как насчет нашего старого дома? – спрашивает Джеймс и оглядывается по сторонам.

Я выпрямляюсь на своем месте, удивляясь самому себе – почему мне это первому не пришло в голову?

– Верно. Ну конечно же! Отличная мысль, Джеймс. – Я ерошу ему волосы. – Это здорово придумано.

Кенджи победно бьет кулаком по рулю.

– Да! – громко восклицает он. – Хорошо. Отлично. Идеально. Слава богу.

– А вдруг они начнут нас искать и приедут туда? – волнуется Лили. – Разве Уорнер не знает это место?

– Знает, – честно признаюсь я. – Но если они поймут, что все обитатели «Омеги пойнт» погибли, не станут меня искать. Или кого-то еще из нас.

При этих словах внутри танка снова становится очень тихо.

Мы вспомнили самое страшное, и теперь никто не знает, какие слова надо произнести. Все взгляды устремлены на Касла. Мы должны иметь руководителя, а он должен говорить нам направление, куда двигаться и что делать. Но он в ответ не произносит ни слова. Смотрит куда-то вперед, и мы понимаем, что он парализован изнутри.

– Ну, поехали, – тихо произносит Алия. Она единственная, кто отвечает мне, и теперь она вместо лишних слов мило улыбается. Наверное, из-за этого она начинает мне нравиться. – Нам нужно как можно быстрее оказаться в безопасном месте, в убежище. И может быть, попробовать отыскать какую-нибудь еду для Джеймса.

Я просто сияю, глядя на нее. Это так трогательно, что она в первую очередь подумала о состоянии Джеймса.

– Может быть, мы найдем еду для всех нас, – встревает раздраженный Иан. Я хмурюсь, но при всем этом не могу винить его. Мой желудок уже сам неоднократно давал о себе знать громким урчанием.

– У меня в доме достаточно еды на всех нас, – объявляю я. – И за все уплачено до конца года, так что у нас там будет практически все, что требуется, – вода, электричество и крыша над головой. Правда, нам придется туговато, но я надеюсь, что это все временно. Мы очень скоро что-нибудь обязательно придумаем и разработаем план на будущее.

– Что ж, пока что все звучит обнадеживающе, – соглашается со мной Кенджи. Он оборачивается и смотрит на всех остальных. – Все согласны с его словами?

Раздается невнятный шепот, будто люди советуются друг с другом, но на этом дискуссия и заканчивается. И вот мы уже тронулись с места и теперь направляемся назад в мой старый дом. Назад к самому началу.

Меня охватывает неимоверное облегчение, которое разливается по всему моему телу.

Я так рад возможности забрать Джеймса домой. Чтобы дать ему поспать в своей собственной кровати. Ну конечно, вслух я этого говорить никогда не стану, не такой я глупый, но все же я счастлив оттого, что официальная часть нашего пребывания в «Омеге пойнт» закончилась. Нет худа без добра, как говорится, и теперь Уорнер будет считать, что мы все погибли. И даже пусть Джульетта сейчас находится у него, это не навсегда. Она, по крайней мере, будет находиться в безопасности до тех пор, пока мы не придумаем, как заполучить ее обратно. До этих пор он к нам сюда не заявится. Мы найдем способ выжить, вдалеке от насилия и разрушений.

Кроме того, я уже устал сражаться. Я устал постоянно находиться в бегах, постоянно рисковать своей жизнью и без конца волноваться за Джеймса. Я просто хочу отправиться домой. Хочу заботиться о своем брате. И уж конечно, я не хочу больше испытывать тех чувств, что довелось мне испытать вчерашним вечером. Никогда, никогда в жизни.

Глава 13

Улицы почти пусты. Солнце уже поднялось, дует холодный ветер, и хотя дождь прекратился, в воздухе запахло снегом, и у меня появилось предчувствие, что погода в ближайшее время станет весьма суровой. Я плотнее прижимаю Джеймса к себе, а сам весь дрожу из-за какой-то непонятной лихорадки, идущей изнутри меня. Братишка снова заснул, уткнувшись маленьким личиком мне в шею. Я не перестаю обнимать его.

Итак, оппозиция уничтожена, и теперь Оздоровлению не требуется постоянно патрулировать улицы. Сейчас они, скорее всего, заняты тем, что избавляются от трупов. Кроме того, им надо вычистить улицы от мусора и привести в порядок общий вид жилых кварталов. И чем быстрее, тем лучше. Помню, что как раз этим нам больше всего и приходилось заниматься.

Сражение было необходимым, но решающим все равно остается очищение местности от его последствий.

Уорнер постоянно повторял нам это. Мы не должны давать гражданским времени горевать. Нельзя допустить, чтобы они сделали мучеников и страдальцев из своих родных и близких. Вместо этого сделаем так, чтобы смерть стала самым обычным явлением и не имела особого значения.

Все оставшиеся в живых уже завтра обязаны выйти на работу.

Сколько раз мне приходилось становиться участником подобных миссий. Я всегда ненавидел Уорнера, ненавидел Оздоровление и всех, кто его поддерживал, но сейчас это чувство усилилось. Я думал, что навсегда потерял Джеймса, и вчера во мне что-то перевернулось, и назад уже не изменится. Раньше я считал, что знаю, что это такое – терять близкого тебе человека. Оказалось, что это не совсем так. Потерять родителя мучительно, но это другая боль, совсем не та, которую испытываешь, когда ты теряешь ребенка. А Джеймс для меня во многом стал буквально моим собственным сыном. Ведь это мне пришлось воспитывать его. Заботиться о нем. Защищать. Кормить и одевать. Учить его всему, что он знает сейчас. Он моя единственная надежда во всем этом разрушающемся мире – единственное, ради чего я всегда жил и сражался. Без него я бы давно погиб.

Джеймс – это смысл моей жизни.

Но понял я это только вчера вечером.

Что же делает Оздоровление? Оно разлучает родителей и детей, жен от мужей, оно разрывает семьи на части, и делают они это все умышленно. Но лишь вчера я понял всю жестокость таких действий.

Не думаю, что мне удалось бы пережить нечто подобное еще раз.

Глава 14

Мы въезжаем в подземный гараж без каких-либо проблем, и как только оказываемся внутри него, я с облегчением выдыхаю. Теперь я знаю, что мы оказались в полной безопасности.

Все девять человек, мы выбираемся из танка и встаем вокруг него. Брендан и Уинстон поддерживают друг друга, они еще очень слабы и сильно изранены. Я точно не знаю, что с ними случилось, потому что на эту тему никто не разговаривает, но мне и не хочется узнавать никаких подробностей. Алия и Лили помогают Каслу спуститься вниз, Иан их подстраховывает сзади. Кенджи стоит рядом со мной. Я все еще держу Джеймса на руках и опускаю его на землю только после того, как он сам просит меня об этом.

– Ну что, ребята, вы готовы отправиться наверх? – спрашиваю я. – Хотите принять душ? Позавтракать?

– Звучит потрясающе, дружище, – говорит мне Иан.

Все остальные соглашаются с ним.

Я веду их наверх. Джеймс держит меня за руку.

Как-то это странно сознавать – в последний раз, когда мы были здесь, мы скрывались от Уорнера. Я и Джульетта. Тогда она впервые познакомилась с Джеймсом, и впервые все шло к тому, что у нас сложится прекрасная совместная жизнь. Потом появился Кенджи и все изменил. Я качаю головой, вспоминая все это. Кажется, с тех пор минуло уже сто лет. Столько всего изменилось. Тогда я был совсем другим парнем. Сейчас я намного старше, я стал злее и круче. Трудно поверить, что с тех пор прошло всего несколько месяцев.

Входная дверь искорежена еще с той поры, когда Уорнер вломился сюда со своими бойцами, но мы можем все поправить. Я налегаю на ручку, дергаю ее и толкаю. Дверь поддается и плавно уходит внутрь.

И мы все дружно переступаем через порог.

Я оглядываюсь по сторонам, удивляясь тому, что здесь все осталось именно в таком состоянии, как это было в последний раз, когда мы покинули это место. Кое-что, конечно, перевернуто вверх ногами и нам надо серьезно потрудиться, чтобы снова все привести в порядок. И тогда это будет просто здорово – у нас появится свой дом, где мы будем жить в безопасности какое-то время. Я начинаю щелкать выключателями, и маленькая комната наполняется жизнью, в тишине ровно горят лампы дневного света. Джеймс бросается в свою спальню, а я проверяю шкафы. Там осталось еще достаточное количество консервов и других продуктов, которые практически не портятся. Кроме того, у нас есть запасы наборов-пайков, запечатанных в пленку для пищевых продуктов.

Я с облегчением выдыхаю.

– Кто хочет завтракать? – спрашиваю я, поднимая вверх руку с несколькими пакетами.

Кенджи падает на колени с криком «Аллилуйя!». Иан чуть ли не опрокидывает меня на пол от радости. Джеймс бежит из своей комнаты с радостными возгласами: «Я! Я! Я хочу! Я хочу!» Лили хохочет от души. Алия тепло улыбается, прислоняясь к стене. Брендан и Уинстон бессильно падают на диван, издавая стоны облегчения. Только Касл ничем не демонстрирует свою радость и остается стоять на месте, полный странного безразличия к происходящему.

– Ну, хорошо, все успокоились, – руководит процессом Кенджи. – Мы с Адамом займемся приготовлением пищи, а остальные по очереди могут умыться с дороги. Я не хочу повторять очевидное, но напоминаю, что туалет и душевая тут в единственном числе, так что не забывайте про всех остальных, помните, что нас много. У Адама, конечно, имеются кое-какие запасы, но их тоже не огромное количество, а потому придется быть предельно бережливыми. Помните, теперь мы будем получать все строго по норме. Будьте экономны и думайте о других.

Все соглашаются и кивают, потом каждый начинает заниматься своим делом. Все, кроме Касла, который садится на единственное кресло в комнате и больше не двигается со своего места. Похоже, дела у него даже хуже, чем у Уинстона и Брендана, хотя тех, судя по всему, мучает страшная физическая боль.

Я все еще смотрю на эту пару страдальцев, как вдруг Иан отделяется от общей компании, подходит ко мне и интересуется, нет ли у меня перевязочных материалов и, может быть, обезболивающих таблеток для Брендана и Уинстона. Я пообещал ему, что, безусловно, поделюсь всем, что найду у себя в запасах, и помогу им. У меня в доме всегда имелся набор необходимых лекарств и прочих медицинских средств, правда, не очень большой. Да и я сам далеко не медик. Но первую помощь я, конечно, в состоянии оказать, особенно если дело касается ран. Это в значительной степени ободряет Иана.

Когда мы с Кенджи начинаем готовить завтрак на всех, он возвращается к самому насущному вопросу. К тому самому, который я сам пока что решить никак не могу.

– Так что мы будем делать с Джульеттой? – спрашивает он, отправляя содержимое одного пайка в миску. – Я уже беспокоюсь о том, что прошло слишком много времени с момента ее похищения, а мы до сих пор ничего не предпринимаем.

Я чувствую, как побледнел. Я не знаю, как это все объяснить ему, но у меня пока что нет никакого желания куда-то отправляться.

– Не знаю, – честно признаюсь я. – Я даже представить себе не могу, что мы вообще можем сделать в данной ситуации.

Кенджи в смущении смотрит на меня.

– Что ты имеешь в виду? Мы должны забрать ее оттуда. То есть вырвать оттуда, а для этого нам надо разработать еще один план спасения. – Он бросает на меня строгий взгляд. – По-моему, это совершенно очевидно.

Я прокашливаюсь.

– А как же Джеймс? А Брендан и Уинстон? А Касл? Мы здесь и сами не процветаем пока что. Ты считаешь, что будет правильно оставить их всех тут и…

– Черт, приятель, ты мне сейчас вообще о чем говоришь? Разве ты ее больше не любишь? Куда подевался твой запал? Я думал, что ты уже умираешь, как тебе хочется поскорее привезти ее сюда…

– Так оно и есть, – мгновенно реагирую я. Конечно, все верно. Просто я обеспокоен… прошло так мало времени с тех пор, как они бомбили «Омегу пойнт», и я просто…

– Чем дольше мы ждем, тем сложнее становится обстановка для нас. – Кенджи отчаянно мотает головой. – Надо отправляться туда по возможности быстрее. Если мы этого не сделаем, она застрянет там навсегда, и Уорнер сможет ее использовать, как монстра для пыток. Он может даже случайно убить ее в процессе, даже сам того не желая.

Я хватаюсь за край раковины и смотрю внутрь нее.

Вот черт!

Черт! Черт! Черт!

Услышав голос Джеймса, я резко поворачиваюсь и слушаю, как он заливисто смеется над чьей-то шуткой. Это Алия что-то рассказывает ему. Но я не могу себе представить, что мне снова придется уйти от него. При одной этой мысли у меня сердце сжимается и обливается кровью. Но я при этом прекрасно понимаю, что несу ответственность за Джульетту. Что она будет там делать, если я не явлюсь на помощь? Я нужен ей.

– Хорошо, – вздыхаю я. – Конечно. А что именно надо сделать?

Глава 15

После завтрака, который по времени больше напоминал обед, я некоторое время занимаюсь Бренданом и Уинстоном и устраиваю их на полу, где они смогут по-настоящему отдохнуть. Мы с Джеймсом набрали целую стопку более-менее приличных старых одеял и подушек, накопленных нашей семьей за долгие годы, и теперь их хватит на всю нашу компанию. И слава богу, потому что здесь очень холодно. Мы даже накинули один плед на плечи Каслу. Он все еще не двигается, но мы силком заставили его поесть, так что у него хотя бы немного порозовели щеки.

Брендан и Уинстон перебинтованы и устроены, Иан, Алия и Лили накормлены и чувствуют себя превосходно, Джеймс здоров и находится теперь в безопасности, Касл отдыхает, и теперь мы с Кенджи готовы приступить к разработке нашего нового плана.

– Мне нужно выйти наружу, – говорит Кенджи. – Я отправлюсь на базу и постараюсь там все вынюхать. Послушаю, какие ходят сплетни, о чем перешептываются солдаты, и вообще – что у них там происходит в целом. Может быть, я даже отыщу Джульетту и предупрежу ее о том, что мы сами скоро за ней явимся.

Я киваю.

– Отличное начало.

– Как только мне станет известно все. Что там происходит, мы сможем продумать свой план более детально и каким-то образом выудить ее оттуда и привезти сюда, к нам.

– Значит, как только она окажется здесь, – говорю я, – мне снова придется пуститься в бега.

– Скорее всего.

Я киваю несколько раз.

– Ну, хорошо. – Я шумно сглатываю. – Я подожду, пока ты не вернешься назад.

– Вот и отлично, – ухмыляется Кенджи, и вот его уже нет. Исчез. Входная дверь открывается и закрывается снова. Я смотрю на стену и пытаюсь не думать о том, что может случиться в самое ближайшее время.

Очередная миссия. А это означает еще один шанс все провалить и дать убить себя. А если все получится, то надо будет снова куда-то убегать. А это означает нестабильность и хаос.

Я закрываю глаза.

Я люблю Джульетту. Действительно люблю. Я хочу помочь ей и поддерживать ее и быть там, чтобы вызволить с базы. И я хочу, чтобы у нас было счастливое будущее. Интересно, сбудется ли все это когда-нибудь?

Нелегко в этом признаться, но где-то в глубине души я не хочу в очередной раз снова подвергать жизнь Джеймса опасности, когда мы ринемся в бега. И это все из-за девушки, которая бросила меня, которая отказалась от меня. И которая ушла от нас.

Но теперь я уже и не знаю, что правильно, а что нет.

И кому я должен больше хранить свою верность и преданность – Джеймсу или Джульетте.

Глава 16

Часа через два возвращается Кенджи. Лицо у него посерело, руки трясутся. Он тяжело дышит, глаза его никуда конкретно не смотрят. Он присаживается на диван без единого слова, и я начинаю паниковать.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Что происходит? – волнуется Лили.

– Ты в порядке, братишка? – Это подает голос Иан.

Мы засыпаем его вопросами, но он ничего нам не отвечает. Он смотрит в пустоту, не мигая, просто копия Касла, который сидит в кресле напротив него.

Наконец, после затянувшейся паузы, он начинает говорить.

Сначала это всего два слова.

– Джульетта погибла.

И тут начинается хаос.

Задаются вопросы, приглушаются крики и стоны, и все вокруг поражены, шокированы, перепуганы насмерть.

Я ошеломлен.

Мне кажется, что у меня парализовало мозг, он не хочет и не может переварить эту информацию. Почему? – так и хочется спросить мне. Как? Как это возможно?

Но я не в состоянии говорить. Я застыл от ужаса. И от горя.

– Это были не люди Уорнера, которые похитили ее, – говорит Кенджи, а слезы ручьями текут у него по щекам. – Это были люди Андерсона. Они сделали официальное заявление пару часов назад, – говорит он, задыхаясь. – Они заявили о том, что произвели бомбардировку «Омеги пойнт», взяли в плен Джульетту и казнили ее сегодня утром. Верховный главнокомандующий уже возвращается в столицу.

– Нет, – выдыхаю я.

– Мы должны были сразу отправиться за ней, – говорит Кенджи. – Или я один должен был попытаться найти ее. Это моя вина. – Он запустил в волосы обе руки, пытаясь остановить слезы. – Я виноват в том, что она погибла. Я должен был сам идти за ней…

– Твоей вины в этом нет! – восклицает Иан, бросается к нему и хватает за руки. – Даже не смей взваливать вину на себя.

– Мы потеряли очень много людей, – говорит Лили. – Дорогих нам людей, которых мы не смогли спасти. Это не твоя вина. Я тебе точно говорю. Мы сделали все, что смогли.

Все бросаются утешать Кенджи, пытаются переубедить его и доказать, что он совсем ни в чем не виноват. И вообще, если подумать, тут некого винить.

Но я с этим не согласен.

Я отступаю назад до тех пор, пока не врезаюсь в стену и не прислоняюсь к ней, чтобы не упасть. Я-то знаю, кого надо винить. Я знаю, чья это вина.

Джульетта погибла из-за меня.

Зажги меня

Глава 1

Я как будто превратилась в песочные часы.

Все мои годы – а их целых семнадцать – обрушились и будто похоронили меня изнутри. Целиком. Мои ноги наполнены песком и сшиты канцелярскими скобами. Мой мозг переполнен гранулами сомнения. Мне предстоит еще многое сделать, принять решения, и мое терпение иссякает одновременно со временем, которое тоже быстро покидает мое тело. Маленькая стрелка часов легко ударяет меня по голове и раз и два и три и четыре, шепча мне: привет, проснись, вставай,

проснись

проснись

– Проснись, – шепчет он.

Я резко набираю в легкие больше воздуха и просыпаюсь, но не встаю. Я удивлена, но не напугана. Смотрю в эти изумительно зеленые глаза, которые, кажется, очень многое знают, и знают хорошо. Надо мной склонился Аарон Уорнер Андерсон. Он изучает меня обеспокоенным взглядом, а его рука зависает над моим телом, будто собирается коснуться меня.

Он тут же отдергивает руку.

И продолжает смотреть на меня, не мигая. Его грудь взволнованно поднимается и опускается.

– Доброе утро, – неуверенно произношу я. Не совсем понимая, могу ли я говорить, который сейчас час, и, вообще, слетают ли эти слова с моих губ, покидая тело, в котором, собственно, содержусь я сама.

Я замечаю его белую рубашку с пуговицами на концах воротника. Она наполовину заправлена в идеально отглаженные черные брюки, а рукава рубашки закатаны выше локтя.

Он улыбается, но так, словно ему больно.

Я сажусь в кровати, и Уорнер подается вперед, чтобы помочь мне устроиться поудобнее. Я закрываю глаза, потому что у меня сразу начинает кружиться голова от резкого движения, и так я сижу некоторое время неподвижно, чтобы это неприятное чувство прошло.

Я истощена и ослабла от голода, но если не считать несильной боли в некоторых местах моего тела, все остальное, кажется, в полном порядке. Я жива. Я дышу, моргаю и чувствую; я человек, и точно знаю, почему это происходит.

Я встречаю его взгляд:

– Ты спас мне жизнь.

Меня ранили, и пуля попала мне в грудь.

Стрелял отец Уорнера, и мне до сих пор слышится эхо того выстрела, если постараться сосредоточиться. Я могу даже восстановить полностью тот эпизод и пережить его еще раз: эту боль, такую сильную, такую мучительную. Этого я не смогу забыть уже никогда.

Я шумно и резко втягиваю в легкие воздух.

Наконец я начинаю вспоминать эту чужую, но уже знакомую мне комнату, и меня тут же охватывает самая настоящая паника, потому что я проснулась совсем не там, где засыпала. Сердце бешено колотится, я тихонько отодвигаюсь от Уорнера, пока не ударяюсь позвоночником о переднюю спинку кровати. Я цепляюсь за простыни и стараюсь не смотреть на люстру, которую успела хорошенько запомнить…

– Все хорошо, – говорит Уорнер. – Все в порядке…

– Почему я здесь? – Панический страх и ужас затуманивают мое сознание. – Зачем ты снова принес меня сюда?..

– Джульетта, прошу тебя, успокойся, я не причиню тебе никакого вреда…

– Тогда зачем ты принес меня сюда? – Голос у меня начинает дрожать, и мне приходится напрячься, чтобы взять себя в руки. – Зачем снова возвращать меня в этот ад…

– Мне нужно было спрятать тебя. – Он шумно выдыхает и начинает сверлить взглядом стену.

– Что? Но почему?

– Никто не знает, что ты жива. – Он снова поворачивается ко мне. – Мне нужно было вернуться на базу. Очень важно было сделать вид, что все пришло в норму, что все снова в полном порядке, а у меня не хватало времени.

Я заставляю себя забыть о страхе.

Я изучаю лицо Уорнера, анализирую его спокойный искренний тон. Воспоминание прошлой ночи – скорее всего, это было прошлой ночью – его лицо и то, что он лежал рядом со мной в темноте. Он был так нежен со мной, так добр и ласков и буквально спас меня, спас мне жизнь. Возможно, это он перенес меня на кровать и устроился в ней рядом со мной. Да, должно быть, все это сделал он.

Я опускаю взгляд и тут замечаю, что на мне надето совершенно чистое белье. На нем нет ни следов крови, ни отверстий от пуль, ничего. Неужели это Уорнер сам вымыл меня и переодел? Неужели так оно все и было?..

– Это ты… – Я затихаю и неуверенно дотрагиваюсь до подола своей рубашки. – Это ты… то есть… эта одежда…

Он улыбается. Он молча смотрит на меня, и мне уже кажется, что я краснею и уже начинаю чуточку сердиться на него, но он отрицательно мотает головой и поясняет, глядя на свои ладони:

– Нет. Об этом позаботились девушки, а я только перенес тебя в постель.

– Девушки, – изумленно повторяю я.

Девушки.

Соня и Сара. Они тоже были рядом, эти близнецы-целительницы, и они помогали Уорнеру. Они помогали ему спасти меня, потому что теперь – он единственный человек, который может дотрагиваться до моего тела, единственный в мире, кто смог безопасно перенести их целительные силы в мое тело.

Мысли одна за другой обжигают мой мозг.

Где-девушки-что-с-ними-случилось-где-Андерсон-как-идет-сражение-о-Боже-что-случилось-с-Адамом-и-Кенджи-и-Каслом… Мне-надо-встать-надо-встать-надо-обязательно-встать-надо-встать-с-кровати-и-начать-действовать

но

Лишь только я пытаюсь двинуться с места, как Уорнер тут же подхватывает меня, потому что я мгновенно теряю равновесие. Нет сил удержаться на ногах, мне все еще кажется, что я прикована к этой кровати, и тут вдобавок ко всему неожиданно начинаю задыхаться. Мне трудно дышать, перед глазами мелькают какие-то точки, еще немного – и я упаду в обморок. Надо подняться. Надо срочно выйти на свежий воздух. Прочь отсюда.

Но я не могу этого сделать.

– Уорнер, – в отчаянии обращаюсь я к нему, заглядывая в глаза молодого человека. – Что случилось? Что происходит там, на войне?..

– Прошу тебя, не надо, – успокаивает он меня, беря за плечи. – Тебе нужно постепенно приходить в себя, для начала следовало бы что-то перекусить…

– Рассказывай!..

– Неужели тебе не хочется сначала поесть? Или просто принять душ?

– Нет. – Я слышу свой голос как будто со стороны. – Мне нужно узнать все немедленно.

Проходит секунда. Потом еще одна. И еще.

Уорнер набирает в легкие воздух. Медленно выдыхает. И так повторяется тысячу раз. Его правая рука лежит на левой, и он начинает крутить нефритовое колечко на мизинце, снова и снова и снова…

– Все кончено, – внезапно произносит он.

– Что?

Я хочу произнести это слово, и у меня даже шевелятся губы, но звука не слышно. Я по какой-то причине вдруг онемела. Я моргаю и моргаю, но ничего не вижу вокруг.

– Все кончено, – повторяет он.

– Нет.

Я выдыхаю это слово вместе с попыткой убедить себя, что это невозможно.

Он кивает. Показывая этим, что я не права, а прав он.

– Нет.

– Джульетта…

– Нет, – упрямлюсь я. – Нет и еще раз нет. Не глупи. И не смеши меня.

«И не ври мне, понятно, чтоб тебя!» – хочется сказать ему, но на этот раз голос меня подводит. Он дрожит, он на грани срыва, я только широко открываю рот, откуда вылетают коротенькие «Нет! Нет! Нет!..»

Зато на этот раз мне удается встать с кровати. Мои глаза мгновенно наполняются слезами, и я моргаю часто-часто, но мир не становится от этого более отчетливым. Мне хочется рассмеяться, потому что я думаю: как же это одновременно прекрасно и жутко, когда глаза начинают помогать нам и заволакивают действительность, когда мы не в силах встретиться с ней лицом к лицу.

Земля под ногами была очень твердой.

Теперь я в этом точно убеждена, поскольку она неожиданно быстро прижимается к моему лицу. Мне кажется, что Уорнер хочет коснуться меня, а я, наверно, визжу и бью его по рукам, потому что уже знаю ответ. Скорее всего, я знаю правильный ответ, поэтому все внутри меня начинает сопротивляться и расстраиваться одновременно, но я все равно задаю свой вопрос. Я лежу на полу, пытаясь перевернуться, а дыры у меня в голове начинают разрываться одна за другой, и вот я уставилась на ковер, выбрав одну точку на нем где-то метрах в трех от себя. Хотя теперь я уже не так уверена в том, что жива, но все равно должна услышать, как он произнесет это.

– Почему? – спрашиваю я.

Это же всего-навсего слово, такое простое и даже глупое.

– Почему сражение закончилось? – спрашиваю я. Я уже не дышу и не говорю, я просто передаю набор букв наружу.

Уорнер не смотрит на меня.

Он глядит на стену и на пол, и на простыни, и на костяшки своих пальцев, когда сжимает руки в кулаки. Но не на меня. Только не на меня. И вот он произносит слова, а они такие, такие мягкие и едва слышны.

– Потому что они погибли, любовь моя. Они все погибли.

Глава 2

Мое тело блокируется.

Мои кости, кровь и нервы – все это одновременно будто охватывает паралич. Он настолько стремительно распространяется по всему моему телу, что мне становится трудно дышать. Я начинаю хрипеть, хватая ртом воздух, а стены раскачиваются передо мной все сильнее и никак не могут остановиться.

Уорнер заключает меня в объятия.

– Отпусти меня! – кричу я изо всех сил, но это происходит лишь в моем воображении, поскольку мои губы больше не в состоянии двигаться, мое сердце использовало свой запас жизненных сил, разум скатился куда-то вниз к чертовой матери, а мои глаза… мои глаза… мне кажется, что из них сейчас сочится кровь. Уорнер шепчет мне какие-то слова, пытаясь успокоить, но я их не слышу. Он очень крепко обнимает меня, наверное, чтобы я сейчас не рассыпалась на части, но эта простая физическая сила сейчас ничуть не помогает.

Потому что я не чувствую ровным счетом ничего.

Уорнер пытается убаюкать меня, раскачивая потихоньку взад-вперед, и только тогда я вдруг сознаю, что из меня извергается самый страшный душераздирающий вопль, который только доводилось слышать. Мне хочется говорить, протестовать, обвинить во всем Уорнера, обозвать его лжецом… Но я не могу промолвить ни слова, звук сам собой изливается у меня из горла, да такой жалобный, что мне становится даже стыдно за себя. Мне удается высвободиться из его объятий. Я хватаю ртом воздух, сгибаюсь пополам и держусь за живот.

– Адам, – с трудом выдавливаю я любимое имя.

– Джульетта, прошу тебя…

– Кенджи… – Я часто-часто дышу и смотрю куда-то на ковер.

– Пожалуйста, любовь моя, давай, я хоть чем-то помогу тебе…

– А что стало с Джеймсом? – слышу я как будто со стороны свой собственный голос. – Он ведь оставался в «Омеге пойнт» – ему не разрешили п-п-пойти с н-нами…

– Там уничтожено все, – медленно и негромко произносит Уорнер. – Буквально все. Они пытали нескольких членов вашей команды, чтобы те выдали им точное месторасположение «Омеги пойнт». Потом началась бомбардировка всего района.

– О боже… – Я закрываю рот одной рукой и смотрю куда-то вверх, в потолок.

– Мне очень жаль, – говорит он. – Ты даже представить себе не можешь, как жаль.

– Лжец, – шепчу я, и в моем голосе чувствуется самый настоящий яд. Я злюсь, я в бешенстве, и теперь мне плевать на все остальное. – Ничуть тебе их не жаль.

Я смотрю на Уорнера достаточно долго, чтобы заметить, как боль сверкнула в его глазах и тут же потухла. Он прокашливается.

– Прости, мне очень жаль, – повторяет он, на этот раз тише, но все так же твердо. Затем снимает с ближайшей вешалки свой пиджак и мгновенно надевает его на плечи, не произнося при этом ни единого слова.

– Куда ты уходишь? – спрашиваю я, и в тот же миг меня охватывает чувство вины.

– Тебе потребуется время, чтобы осознать все случившееся, вряд ли мое присутствие этому поможет. Мне надо заняться кое-какими делами, пока ты будешь приходить в себя. Мы поговорим позже.

– Прошу тебя, скажи, что это неправда. – Голос у меня дрожит и срывается. Я задыхаюсь. – Скажи, что не исключено, что ты ошибаешься…

Уорнер смотрит на меня очень уж долго.

– Если бы имелся хоть один шанс из тысячи и я мог бы избавить тебя от этой боли, – наконец произносит он, – я пошел бы на это. Ты ведь знаешь, я не стал бы произносить такие слова, если бы не был в них точно уверен.

И вот эта его искренность – именно она окончательно разрывает меня пополам.

Потому что правда настолько невыносима, что мне даже хочется услышать сейчас от него хоть малую толику лжи.

Я не помню, когда именно ушел Уорнер.

Я не помню, как он уходил и что говорил при этом. Мне известно только то, что я долгое время лежала на полу, свернувшись калачиком. Настолько долго, что слезы успели высохнуть и превратиться в соль, в горле пересохло, губы мои растрескались, а в голове сильно стучало, словно этот стук решил соперничать с биением моего сердца.

Я медленно поднимаюсь и сажусь сначала на полу, ощущая себя так, словно мозги у меня в голове полностью перевернулись. Мне удается забраться на кровать. Теперь я устраиваюсь там, подтянув колени к груди, при этом пребывая еще в шоке и очень плохо соображая.

Жизнь без Адама.

Жизнь без Кенджи, без Джеймса, без Касла, Сони и Сары, без Брендана, Уинстона и всех остальных обитателей «Омеги пойнт». Мои друзья. Они все погибли в одно мгновение.

Жизнь без Адама.

Я напрягаюсь изо всех сил, держусь и молюсь о том, чтобы боль прошла.

Но этого не происходит.

Адама больше нет.

Моя первая любовь. Мой первый настоящий друг. Мой единственный друг. Он явился ко мне тогда, когда вокруг не было никого, и вот теперь его не стало, и я даже не могу определить, что именно испытываю. Это очень странное чувство. Я как будто в горячке. Внутри пустота, словно меня сломали и обманули. Меня предали. Меня охватывает удушающее чувство вины, я сержусь, я злюсь на всех сразу, и при этом мне смертельно, отчаянно грустно, словно печаль полностью овладела моим сознанием.

Да, с тех пор, как мы нашли свое убежище в «Омеге пойнт», мы стали понемногу отдаляться друг от друга, но в этом виновата только я сама. Он хотел от меня большего, но я желала, чтобы он жил долго и счастливо. Я же только рассчитывала оградить его от той боли, которую сама же ему и причиняла. Я пыталась забыть его, жить дальше, подготовить себя к тому будущему, где ему уже не будет места.

Мне казалось, что, если мы разойдемся дальше друг от друга, это спасет его, и он останется в живых.

Какая глупая девчонка.

Слезы снова струятся по моим щекам, на этот раз быстрее, и попадают мне в рот. Плечи у меня трясутся, кулаки сжимаются сами собой. Тело затекает, колени бьются друг о друга, и из меня будто выползают наружу все мои старые привычки. И я снова начинаю пересчитывать трещинки, звуки, оттенки в этой комнате. И еще то, сколько раз я раскачиваюсь взад-вперед и снова взад-вперед, взад-вперед. И теперь мне нужно-отпустить-его-нужно-отпустить-его-я-должна-должна-должна-отпустить-его

Я закрываю глаза

и дышу.

Быстро и хрипло.

Вдох.

Выдох.

И я тоже их считаю.

Напоминая себе о том, что раньше уже была здесь. Но тогда я чувствовала себя более одинокой, положение было куда более безнадежным. Я уже была здесь и выжила. Значит, справлюсь и на этот раз.

Но никогда я не чувствовала себя полностью лишенной всего привычного. Меня словно ограбили. У меня отняли любовь и возможности, дружбу и будущее. Все это исчезло из моей жизни. Мне придется начать заново и снова в одиночку встретить этот мир. Мне нужно принять окончательное и серьезное решение, сделать свой выбор. Сдаться или продолжать борьбу.

Поэтому я встаю с кровати.

Голова продолжает кружиться, мысли сбиваются, но я сглатываю слезы. Я крепко сжимаю ладони в кулаки и стараюсь не закричать. Я прячу своих друзей глубоко в своем сердце и

теперь

месть кажется мне

такой сладкой, как никогда раньше.

Глава 3

Держись

Крепись

Смотри

Будь сильнее

Держись

Крепись

И увидишь

Как однажды

Однажды

Ты вырвешься

Обязательно

Вырвешься

На свободу

* * *

Уорнер возвращается в комнату и не может сдержать своего удивления.

Я поднимаю на него взгляд, держа в руках записную книжку.

– Вот это я забираю назад, – твердо произношу я.

Он часто моргает:

– Тебе уже лучше?

Я киваю ему через плечо:

– Моя записная книжка лежала здесь, на столике у кровати.

– Да, – соглашается он, произнося это слово медленно и осторожно.

– И я ее забираю себе.

– Я понимаю. – Он так и стоит в дверях, застыв на месте и пристально глядя на меня. – Ты… – Он встряхивает головой и продолжает: – Прости, ты, кажется, куда-то собралась?

Только теперь я понимаю, что нахожусь уже почти у самой двери.

– Мне нужно уйти отсюда.

Уорнер молчит. Он делает несколько осторожных шагов вперед, аккуратно снимает пиджак и вешает его на спинку стула. Потом не спеша достает из-за спины, на которой закреплена кобура, три пистолета так же медленно, словно получая от этого некоторое удовольствие, раскладывает их на столике, там, где раньше находился мой блокнот. Когда наконец он заглядывает мне в глаза, я замечаю легкую улыбку на его губах.

Он держит руки в карманах, улыбка чуть расширяется.

– Куда же ты направляешься, любовь моя?

– Мне надо кое о чем позаботиться.

– Правда? – Он прислоняется плечом к стене, скрещивая руки на груди. И все никак не перестает улыбаться.

– Да. – Я начинаю раздражаться.

Уорнер чего-то ждет. Внимательно смотрит на меня. Потом согласно кивает, словно говоря этим: «Валяй».

– Твой отец…

– Его здесь нет.

– Да?

Я пытаюсь скрыть свое удивление, хотя мне теперь и самой непонятно, почему я решила, что он непременно должен был находиться именно здесь. Что ж, такое положение дел осложняет ситуацию.

– Ты полагаешь, что можешь вот так просто выйти отсюда? – спрашивает Уорнер. – Потом постучаться в комнату к моему отцу и быстро разделаться с ним?

Да, я действительно так считала, но вслух я коротко произношу:

– Нет.

– Врешь-врешь, не проведешь, – с нежностью в голосе дразнится Уорнер…

Я молча смотрю на него.

– Отец уехал, – сообщает Уорнер. – Он вернулся в столицу и забрал с собой Сару и Соню.

Я начинаю задыхаться от ужаса:

– Не может быть.

Но Уорнер больше не улыбается.

– А они… живы?

– Не знаю. – Он коротко пожимает плечами. – Скорее всего, да, потому что в другом состоянии моему отцу они не нужны.

– Значит, они живы? – Мое сердце начинает так учащенно биться, что мне кажется, еще немного, и у меня случится сердечный приступ. – Я должна забрать их с собой назад, я должна найти их, я…

– Что «ты»? – Уорнер смотрит на меня, не отводя взгляд. – Как ты намерена добраться до моего отца? Как ты будешь сражаться с ним?

– Я не знаю! – И начинаю нервно расхаживать по комнате. – Но я все равно должна их отыскать. Возможно, это единственные друзья, которые у меня остались на всем белом свете, и…

Я замираю на месте.

И резко поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, чувствуя, как кровь пульсирует в горле.

– А вдруг остались еще и другие? – шепчу я, мне страшно даже надеяться на это.

Уорнер подходит ко мне из противоположного угла комнаты.

– А что, если выжил еще кто-то? – спрашиваю я уже более громко. – И что, если они сейчас где-то прячутся?

– Маловероятно.

– Но такая возможность все равно остается, – в отчаянии продолжаю я. – А если у нас есть хоть малейший шанс…

Уорнер тяжело вздыхает. Он проводит рукой по волосам, и она замирает на затылке.

– Если бы ты только видела все те разрушения, которые довелось увидеть мне, ты бы сейчас ничего такого не говорила. Надежда только еще сильнее разобьет тебе сердце.

У меня подгибаются колени.

Я цепляюсь за кровать и начинаю часто дышать. Руки у меня трясутся. Я перестаю что-либо понимать. Не могу даже представить себе, что случилось с «Омегой пойнт». Я понятия не имею, где находится столица и как вообще смогу туда добраться. Я не уверена в том, смогу ли вовремя отыскать Сару и Соню, чтобы выручить их. Но вместе с тем я не могу отделаться от этой странной и наивной надежды на то, что, возможно, выжили не только девушки, но и еще кто-то из моих друзей.

Потому что они очень сильные. И умные.

– Они очень долго подготавливались к этой войне, строили планы, – слышу я свой собственный голос. – У них должен был быть продуман и какой-то запасной вариант. Какое-то дополнительное убежище, где можно было бы спрятаться…

– Джульетта…

– Черт побери, Уорнер! Я должна попытаться найти их. И ты должен разрешить мне начать поиски.

– Так не пойдет. Ничего не получится. – Он старается не встречаться со мной взглядом. – Тебе опасно даже думать о том, что кто-то из них сумел выжить после всего случившегося.

Я смотрю на его мужественный неподвижный профиль.

Он делает вид, что изучает свои ладони.

– Прошу тебя, – шепчу я чуть слышно.

Он вздыхает.

– Мне на днях нужно будет уехать в жилые районы, чтобы проследить, как идет восстановление кварталов. – Голос его напряжен. – Мы потеряли очень много гражданского населения. Слишком много. Понятно, что оставшиеся в живых подавлены – им пришлось пережить страшный стресс. Впрочем, все именно так и было задумано моим отцом. Их лишили последней надежды на возможную победу восстания. – Он резко выдыхает. – Теперь следует все очень быстро привести в порядок, – продолжает он. – Тела убирают и кремируют. Пришедшее в негодность жилье заменяют новым. Гражданское население заставляют снова выходить на работу. Сирот перемещают в специальные учреждения, остальным детям велено по-прежнему посещать школы. Оздоровление, – говорит он, – не дает времени народу горевать.

В комнате повисает тяжелая, гнетущая тишина.

– Пока я буду находиться в жилых кварталах, – говорит Уорнер, – я могу найти способ, чтобы вернуть тебя в «Омегу пойнт». Я смогу показать тебе все то, что там произошло. И тогда, когда ты сама увидишь все доказательства правоты моих слов, ты должна будешь принять важное решение. Сделать свой выбор.

– Какой выбор?

– Ты должна будешь решить, как ты станешь действовать дальше. Ты можешь оставаться со мной, – заявляет он, чуть колеблясь. – Или же, если тебе будет так лучше, ты сможешь жить в полном уединении, я сумею это устроить. Это можно сделать где-нибудь на нерегулируемой территории. Но там тебе придется все время быть одной, – тихо напоминает он. – Возможно, что тебя никто и никогда там не обнаружит.

– Вот оно что…

Тишина.

– Именно так, – подтверждает он.

И снова молчание.

– Или же все произойдет вот так, – начинаю я. – Я ухожу отсюда, нахожу твоего отца, убиваю его и уже потом сама справляюсь с последствиями.

Уорнер пытается спрятать улыбку, но не может справиться с собой.

Он опускает взгляд и откровенно смеется, прежде чем заглянуть мне в глаза. Потом отчаянно мотает головой.

– И что же тут такого смешного?

– Моя милая девочка…

– Что?!

– Как же долго я ждал именно этого момента.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Наконец ты готова. Вот только теперь ты действительно готова сражаться.

– Конечно, я готова. – Я удивлена и шокирована его странным признанием.

В одно мгновение я вспоминаю увиденное на поле сражения, вспоминаю тот ужас, который испытала при одной мысли, что меня могут убить. Я не забыла ни своих друзей, ни своих новых убеждений. Я помню о своем решении жить по-другому. Я поняла разницу. И неважно, что еще может произойти и предстоит открыть, больше я никогда уже не буду прежней. И альтернативы в этом отношении для меня не существует.

Я ничего не забыла.

– Я буду решительно двигаться вперед или умру.

Уорнер хохочет уже в полный голос, но выглядит он так, будто вот-вот расплачется.

– Я собираюсь убить твоего отца, – повторяю я, – и серьезно намерена полностью уничтожить Оздоровление.

Он все еще продолжает улыбаться.

– Я это сделаю.

– А я знаю, – кивает Уорнер.

– Тогда почему ты смеешься надо моими словами?

– Я не смеюсь, – тихо произносит он. – Я только хочу узнать, захочешь ли ты воспользоваться моей помощью в этом деле.

Глава 4

– Что? – Я начинаю быстро моргать, потому что не могу поверить ему.

– Я всегда говорил тебе, – продолжает Уорнер, – что мы вдвоем могли бы составить отличную команду. И еще я постоянно повторял, что ждал того момента, когда ты будешь готова. Ты должна была осознать свой гнев и свою силу. И я ждал этого с самого первого дня нашей встречи.

– Но ведь ты хотел использовать меня на благо Оздоровления. Разве не ты планировал использовать меня для пыток невинных людей?..

– Это неправда.

– Что? О чем ты сейчас говоришь? Ты же сам мне ясно давал понять…

– Ну, значит, я лгал. – Он только пожимает печами.

У меня открывается рот.

– Есть три важных момента, которые касаются меня и которые ты обязательно должна знать, любовь моя. – Он делает шаг вперед. – Первое: я ненавижу своего отца до такой степени, что ты даже вообразить себе не можешь. – Уорнер прокашливается и продолжает: – Второе: я непростительно эгоистичный человек и все свои решения принимаю, основываясь исключительно на том, насколько все это выгодно и интересно лично для меня. И третье. – Тут он замолкает, смотрит куда-то в пол и смеется. – Никогда в жизни я не намеревался использовать тебя в качестве оружия.

У меня просто нет слов, чтобы хоть как-то отреагировать на его исповедь.

Я осторожно подхожу к кровати и сажусь на нее.

Я вообще перестаю что-либо понимать. Я потрясена.

– Это была хорошо продуманная схема, которую я долго разрабатывал для своего отца, – поясняет Уорнер. – Я должен был убедить его в том, что неплохо было бы вложить в тебя некоторые средства, поскольку впоследствии тебя можно было бы использовать в военных целях. И если уж быть честным до конца, я до сих пор не совсем понимаю, как мне удалось все это. Сама задумка просто смехотворна. Подумать только: тратить массу времени, денег и энергии, чтобы полностью поменять сознание психически неуравновешенной девчонки – и все это только ради того, чтобы с ее помощью проводить пытки? – Он мотает головой, словно не верит своим собственным словам. – Я с самого начала прекрасно понимал, что это пустая затея. Поверь, имеется масса куда более действенных методов, как извлечь нужную информацию из человека, который не желает делиться своими знаниями с другими.

– Но тогда почему… зачем я тебе понадобилась?

Его глаза сверкают искренностью.

– Я хотел изучить тебя полностью.

– Что?! – И снова я не могу ничего понять.

Он поворачивается ко мне спиной.

– А тебе было известно, – начинает он так тихо, что мне приходится напрягать слух, – что в том домике живет моя мать? – Теперь он смотрит на закрытую дверь. – Ну, в том самом, куда тебя заманил мой отец? Тот, где он в тебя стрелял? Она тогда находилась у себя в комнате. По коридору и вниз от того места, где он держал тебя.

Я ничего не отвечаю ему, и тогда Уорнер поворачивается ко мне лицом.

– Да, – шепотом отвечаю я. – Твой отец, помнится, еще что-то вскользь говорил о ней.

– Правда? – На его лице на мгновение появляется тревога, но тут же исчезает. Он быстро маскирует свои эмоции. – И что же именно он говорил про нее? – интересуется Уорнер, стараясь сделать все так, чтобы показаться равнодушным к данному факту.

– Только то, что она больна, – говорю я и внутренне уже ненавижу себя за ту дрожь, которая неожиданно охватывает все мое тело. – И поэтому он держит ее в этом домике, ведь в жилых кварталах она могла бы вести себя неадекватно.

Уорнер прислоняется к стене. Похоже, ему действительно сейчас требуется опора, иначе ноги могут его подвести. Он набирает в легкие побольше воздуха и шумно выдыхает.

– Да, – наконец согласно кивает он. – Все верно. Она больна. Причем заболела весьма неожиданно. – Его взгляд устремлен куда-то вдаль, как будто он разглядывает сейчас какую-то неведомую мне точку в другом мире. – Когда я был мальчиком, она замечательно себя чувствовала и была совершенно здорова, – говорит Уорнер, крутя маленькое нефритовое колечко вокруг мизинца снова и снова. – Но вот в один прекрасный день она как будто… распалась на части. Ее организм словно разладился. Шли годы, и я надеялся, что отец найдет врача, который сможет справиться с этим заболеванием. Я надеялся на ее исцеление, но отцу, похоже, было абсолютно все равно, что с ней происходит. Потом я уже самостоятельно пытался отыскать помощь, но ни один врач, с которым мне удавалось поговорить, никто из них понятия не имел, как следует сражаться с подобным недугом. Они попросту не могли понять, что с ней вообще происходит. – Дыхание его становится тяжелым. – Она пребывает в постоянной агонии. А я настолько эгоистичен, что не могу позволить ей умереть.

Он поднимает на меня взгляд.

– Потом я услышал про тебя. Это были самые разные слухи и сплетни. И вот тогда я впервые понял, что во мне затеплилась надежда. Я сразу захотел встретиться с тобой. Мне нужно было изучить тебя. Потому что все мои прежние исследования прошли впустую. Только ты оказалась той единственной личностью, которая могла бы – и то предположительно – дать мне какие-то ответы по поводу состояния моей матери. Я был в полном отчаянии, – продолжает Уорнер. – Я готов был пойти на что угодно, пробовать все, что могло бы хоть как-то помочь мне.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я. – Как может такой человек, как я, помочь тебе? И тем более когда дело касается твоей больной матери?!

Он пронзает меня взглядом, полным боли и страдания:

– Потому что, любовь моя, ты не можешь прикасаться ни к кому. А она, – неожиданно добавляет он, – не может прикасаться сама к себе.

Глава 5

Похоже, в эту минуту я почувствовала, как теряю дар речи.

– Мне со временем удалось понять и осознать ее боль, – объясняет мне Уорнер. – Наконец я смог понять, что она должна испытывать. Ты сама помогла мне в этом. Потому что я увидел, что все это делает с тобой, что это означает – нести такое бремя, существовать вместе с такой силой и при этом жить среди тех, кто не в состоянии этого понять.

Он прижимается затылком к стене и закрывает глаза ладонями.

– Она, так же как и ты сама, – говорит он, – наверняка, чувствует, будто внутри нее обитает какое-то чудовище, которым является она сама. Но, в отличие от тебя, ее единственная жертва – она сама. У нее нет возможности жить внутри своего собственного тела, потому что она не может прикасаться к собственной коже. И она не переносит никакого постороннего прикосновения. И своего собственного тоже. Как я уже говорил. Ей мучительно больно убрать прядь волос со лба или, например, сжать руку в кулак. Она боится разговаривать, шевелить конечностями, ей страшно даже изменить позу или просто потянуться, потому что когда клетки ее кожи касаются друг друга, в эти мгновения она всякий раз испытывает невыносимую боль. – Он в бессилии опускает руки. – Кажется, – продолжает он, стараясь, чтобы голос его не дрожал, – что-то в тепле человеческого контакта словно пробуждает эту жуткую разрушительную силу внутри нее, а так как она является и генератором и реципиентом боли, она не в состоянии убить сама себя. Вместо этого она становится как бы пленницей в своем собственном теле, и ей никак не избежать этих страшных пыток, которыми она изводит ежедневно сама себя.

Глаза у меня щиплет, и я начинаю часто-часто моргать.

Многие годы я считала свою жизнь исключительно сложной и практически невыносимой. Мне казалось, я отлично понимаю, что означает – вечно страдать. Но услышать такое! Я не могу даже отдаленно начать понимать, что же происходит с этой несчастной женщиной. Я и представить себе не могла, что кому-то на этом свете может быть еще хуже, чем мне. И намного хуже.

Мне становится стыдно за то, что я вообще когда-то посмела себя пожалеть.

– Долгое время, – продолжает свое повествование Уорнер, – я думал, что она просто… больна. Я решил, что у нее сломалось что-то в иммунной системе, и из-за этого ее кожа стала такой чувствительной и болезненной. Я решил, что если ее правильно лечить, то постепенно у нее все пройдет, и она обязательно выздоровеет. У меня была надежда, – говорит он, – но потом я осознал, что год проходит за годом, но ничего не происходит, и никаких улучшений не наблюдается. Постепенно эта вечная боль начала разрушать ее умственные способности, и она сама отчаялась и уже не верила ни в какое выздоровление. Она сдалась, и боль одержала над ней верх. Она перестала вставать с кровати, часто отказывалась принимать пищу. Что говорить о личной гигиене – она просто решила наплевать на себя. Решением моего отца стало держать ее на сильнодействующих лекарствах. Короче говоря, он подсадил ее на наркотики.

Он держит ее взаперти в том самом домике с единственной прислугой, чтобы та хоть немного ухаживала за ней. Теперь мать привыкла к морфию и окончательно потеряла рассудок. Она уже никого не узнает, меня в том числе. Несколько раз я пытался сделать так, чтобы она перестала принимать наркотики, – его голос стал тише, – и всякий раз она набрасывалась на меня с явным намерением разделаться со мной, может быть, даже убить. – Он молчит, как будто позабыл, что я присутствую здесь же, рядом с ним, в этой комнате. – Иногда мое детство было почти сносным, – говорит он, – но это только из-за нее, исключительно из-за того, что она находилась рядом. И вместо того чтобы сейчас заботиться о ней и как-то помочь, мой отец превратил ее в нечто совершенно неузнаваемое. – Он поднимает взгляд к потолку и истерично смеется. – А мне всегда почему-то казалось, что именно я справлюсь с этой проблемой, – продолжает Уорнер. – Мне думалось – стоит только найти корень, причину зла – и я обязательно что-нибудь придумаю. Я думал, что смогу… – Он замолкает. Проводит ладонью по лицу. – Я не знаю, – шепчет он и отворачивается. – Но у меня и в мыслях никогда не было использовать тебя и твою силу против твоей воли. Да и сама идея мне никогда не нравилась. Мне только нужно было притворяться, что все идет по плану. Мой отец, видишь ли, недоволен мною и не одобряет моего стремления помочь матери. Его вообще не заботит ее состояние и самочувствие.

Он улыбается, но улыбка получается какая-то кривая и неубедительная. Потом он бросает взгляд на дверь и снова начинает хохотать.

– Впрочем, он никогда и не высказывал желания помочь ей. Для него она тяжкое бремя, крест, отвратительный груз, который он успел возненавидеть по-настоящему. Он почему-то решил, что если позволяет ей жить, то это делает из него настоящего героя, и за это я должен быть ему бесконечно благодарен. Он полагает, что с меня этого вполне достаточно: наблюдать, как мать с каждым днем все сильнее превращается в дикого зверя, пожираемого своей собственной болью, настолько невыносимой, что агония уже полностью успела сожрать ее разум. – Он проводит дрожащими пальцами по волосам, затем его рука замирает где-то в области затылка. – Однако мне этого оказалось вовсе не достаточно, – спокойно говорит Уорнер. – Нет, не достаточно. Я стал одержим идеей помочь ей. Я задался целью вернуть ее к жизни. И мне самому захотелось все это прочувствовать, – говорит он, глядя теперь мне в глаза. – Я хотел узнать, что это значит – постоянно ощущать такую невыносимую боль. Мне нужно было понять, что это такое – сознавать все это каждый день своей жизни. Меня никогда не пугало твое прикосновение, – говорит он. – Наоборот, я всегда стремился испытать это чувство. Я был уверен в том, что рано или поздно ты сама набросишься на меня или попытаешься защититься и все равно коснешься меня. Я каждый день с нетерпением ждал этого момента. Но ты не спешила. – Он мотает головой. – Все, что я прочитал в документации о тебе, – так это то, что ты – порочное, дрянное и злобное существо. Я ожидал увидеть перед собой маленького зверька, готового убить меня и моих солдат при каждом удобном случае. Я был уверен, что за тобой требовалось постоянно наблюдать, причем очень внимательно. Но ты разочаровала меня – ты оказалась слишком милой и весьма человечной. И еще – невероятно наивной. Ты никогда не давала отпора.

Он смотрит куда-то вдаль, словно что-то вспоминает.

– Ты никак не реагировала на мои угрозы. Ты не отвечала на то, что не могло тебя не волновать. Но при этом вела себя как дерзкий ребенок. Тебе не нравилась твоя одежда, не нравилась самая изысканная еда. – Он смеется, закатывает глаза к потолку, и я забываю о своем сочувствии к этому человеку.

Внезапно мне хочется бросить в него какой-нибудь тяжелый предмет.

– Ты выглядела такой обиженной на весь мир, такой ранимой, что я даже попросил тебя надеть платье. – Он смотрит на меня, а в его глазах прыгают озорные огоньки. – И вот тогда я уже был готов защищать свою жизнь от неконтролируемого монстра, способного убивать всех и каждого. Убивать голыми руками. – Он улыбается и качает головой. – А ты продолжала сердиться по поводу чистого белья и горячих блюд. Да-а-а, – тянет он и качает головой, глядя в потолок, – ты была такая смешная. Такая забавная. Так я не развлекался, наверное, ни разу в жизни. Не могу даже передать тебе, как меня все это занимало. Мне так понравилось сердить тебя, – говорит он, чуть прищурившись. – Да и сейчас я просто обожаю тебя злить.

Я хватаю подушку, да с такой силой, что боюсь порвать ее, и гневно сверкаю глазами, глядя на него.

Он открыто хохочет.

– Я постоянно отвлекался на тебя, – продолжает Уорнер. – Мне все время хотелось быть рядом с тобой. Я делал вид, что готовлю для тебя будущее, связанное непосредственно с Оздоровлением. Ты была такая беззащитная, такая красивая, и при этом постоянно орала на меня. – Он широко улыбается. – Боже, ты орала по любому поводу, даже самому незначительному, – вспоминает он. – Но при этом ни разу до меня не дотронулась. Ни разу, даже если бы тебе пришлось спасать свою жизнь. – Улыбка исчезает с его губ. – Меня это сильно беспокоило. Я боялся даже подумать о том, что ты скорее пожертвуешь собой, но не решишься использовать свои способности, чтобы защититься. – Он вздыхает. – Вот почему я изменил тактику. Мне нужно было запугать тебя и силой заставить дотронуться до меня.

Я вздрагиваю, слишком хорошо мне запомнился тот страшный день. Он насмехался надо мной в той синей комнате, он манипулировал, и я почти что была готова причинить ему боль. Наконец-то ему удалось найти способ в такой мере причинить мне боль, что я могла бы и ответить ему тем же.

Это могло бы произойти в тот же день.

Он наклоняет голову набок. Медленно выдыхает.

– Но и этот трюк не сработал. И тогда я стал терять смысл своей первоначальной цели. Я был так увлечен тобой, что совсем позабыл, зачем вообще перевел тебя к себе на базу. Я был в отчаянии. Ты не собиралась уступать, но и не торопилась нападать на меня, хотя я видел, что иногда тебе самой этого очень хотелось. И когда я сам готов был отчаяться и сдать свои позиции, наступал один из таких моментов, когда во мне снова возрождалась надежда. – Он многозначительно качает головой. – Да, бывали мгновения, когда в тебе проявлялась самая настоящая ярость и ты была готова продемонстрировать свою необузданную силу. Это было просто невероятно. – Он замолкает. Прислоняется к стене. – Но после этого ты неизменно отступала на прежние позиции. Как будто тебе становилось стыдно за то, что ты совершила. Как будто тебе не хотелось признаваться в том, что подобные чувства все же возникают в твоей душе.

И я снова сменил тактику. Я решил попробовать что-то новое. Нечто такое, что – и я это знал – обязательно заставит тебя перейти все твои границы. Надо признаться, произошло именно то, на что я и надеялся. – Он улыбается. – Впервые за все время ты показалась мне по-настоящему живой.

Неожиданно мои ладони леденеют.

– Камера пыток! – с трудом выговариваю я.

Глава 6

– Наверное, тебе она именно такой и показалась, – пожимает плечами Уорнер. – Мы называем эту комнату «тренажером» или «имитатором».

– Ты заставил меня мучить ребенка, – говорю я, и вся злость и ярость того дня начинают вновь подниматься где-то в глубине моей души. Как я могла забыть о том, что он наделал? И то, как он повел себя в отношении меня? Заставив меня вновь пережить самые страшные моменты моей жизни, и все только ради собственного развлечения. – За это я тебя никогда не прощу, – огрызаюсь я, ощущая яд на языке. – И еще за то, что ты сделал с тем маленьким мальчиком. За то, что заставил меня сделать с ним!

Уорнер хмурится:

– Прости, я не совсем понял…

– Ты предпочел отдать в жертву ребенка! – Голос у меня дрожит. – Ради своих дурацких игрищ! Как ты мог совершить нечто такое, чему нет ни объяснений, ни оправданий? – Я швыряю в него подушку. – Ты больной и бессердечный монстр, вот кто ты такой!

Уорнер ловит подушку в тот момент, когда она попадает ему в грудь, и смотрит на меня так, словно видит впервые. Но потом в его взгляде что-то меняется, будто он начинает что-то понимать, и подушка выскальзывает у него из рук, падая на пол.

– М-да-а… – медленно произносит он и крепко зажмуривается, чтобы скрыть свое внезапно нахлынувшее веселье. – Да ты меня так ведь и убить можешь, – добавляет он, теперь уже не пряча своего смеха. – Нет, с этим мне уже не справиться…

– О чем это ты? Что произошло? – требую я объяснений.

Он не перестает улыбаться:

– Лучше ты мне расскажи все, любовь моя. Расскажи в подробностях все то, что произошло в тот день.

Я крепко сжимаю кулаки. Меня оскорбляет его несерьезность. Меня начинает буквально трясти от праведного гнева.

– Началось с того, что ты выдал мне какую-то дурацкую одежду, слишком открытую, к которой я совершенно не привыкла. Потом повел куда-то в нижние этажи Сектора Сорок пять и запер в какой-то грязной комнате, больше похожей на старый подвал. Это я хорошо запомнила, – сообщаю я, одновременно стараясь сохранять спокойствие. – Стены там были выкрашены в отвратительный желтый цвет. На полу валялся зеленый ковер. И на одной стене, как я сразу догадалась, – огромное двустороннее зеркало для наблюдений.

Уорнер приподнимает брови и жестом просит меня продолжать.

– Потом… ты повернул какой-то выключатель, что ли, – выдавливаю я, стараясь заставить себя говорить. Только не понимаю, откуда во мне сейчас зародились какие-то сомнения относительно того страшного дня. – В тот же миг из пола начали возникать и расти страшные металлические шипы. Затем… – Я все больше сомневаюсь, пытаюсь сосредоточиться, – в комнату входит малыш. Совсем маленький мальчик. Глаза у него завязаны. Ты сказал, что придумал мне вот такую замену. Ты добавил еще, что, если я сейчас не спасу этого несчастного мальчонку, ты тоже не станешь этого делать.

Уорнер пристально смотрит на меня, словно изучает мои глаза.

– Ты уверена в том, что я произнес именно эти слова?

– Конечно.

– Правда? – Он наклоняет голову набок. – Неужели ты сама видела, как я произношу эти слова?

– Н-нет, конечно, нет, – я быстро пытаюсь оправдаться, – но там были динамики, я уверена, и оттуда раздавался твой голос…

Он глубоко вздыхает:

– Ну да, разумеется.

– Я слышала, – уверенно повторяю я.

– Хорошо. Итак, после того, как ты услышала все то, что я сказал, что случилось?

Я шумно сглатываю.

– Мне нужно было как-то спасать мальчика. Иначе он бы обязательно умер. Он не видел, куда идет, и он обязательно напоролся на эти выступающие со всех сторон из пола шипы. Они пронзили бы его насквозь. Мне нужно было взять его на руки, но при этом как-то умудриться не причинить ему вреда своим прикосновением, иначе я сама бы убила его.

Наступает короткая пауза.

– И тебе это удалось? – не отступает Уорнер.

– Да, – шепчу я, не понимая, зачем он спрашивает обо всем этом, когда все видел сам своими глазами. – Но мальчик сразу же обмяк. Он был временно парализован, как только очутился у меня на руках. Потом ты нажал на другую кнопку, и шипы исчезли. Тогда я положила мальчика на пол. Он сразу начал громко плакать и лягаться – и тут же задел мою ногу. И страшно заорал от боли. А я… я тогда буквально взбесилась. Я так злилась на тебя…

– Так, что сумела разбить бетонную стену, – напоминает Уорнер, и легкая улыбка касается его губ. – Ты проломила бетонную стену, чтобы ворваться ко мне и задушить меня собственноручно.

– Ты это заслужил, – слышу я свой голос. – Ты заслуживал еще более худшего конца.

– Ну что ж. – Он вздыхает. – Если я сделал все именно так, как ты рассказываешь, то, безусловно, заслужил нечто ужасное.

– Что ты хочешь этим сказать? При чем тут «если»? Я же знаю, что все было именно так…

– Правда?

– Конечно. Я же все сама видела.

– Тогда расскажи мне, любовь моя, что же случилось с тем мальчиком?

– Что? – Я замираю на месте и чувствую, как ледяные сосульки поползли по моим рукам вверх.

– Что же случилось, – повторяет он, – с тем маленьким мальчиком? Ты сказала, что положила его на пол. Потом прорвалась через бетонную стену, к которой было прикреплено зеркало шириной в два метра. При этом ты напрочь забыла о парнишке, который, судя по твоему рассказу, должен был бы продолжать так же беспомощно бродить по комнате. Тебе не кажется, что он обязательно бы порезался об эти многочисленные осколки, которыми была забросана вся комната? Мои солдаты, безусловно, успели пораниться. К тому же ты проломила бетонную стену, любовь моя. И разбила вдребезги огромное зеркало. Но ты ни на секунду не остановилась проверить, кого они могли ушибить и кто вообще мог бы пострадать от таких страшных разрушений. – Он замолкает и смотрит на меня. – Верно?

– Верно, – в ужасе соглашаюсь я, чувствуя, что на этот раз начинаю бледнеть.

– Так что же произошло потом, когда ты ушла оттуда? – спрашивает Уорнер. – Или этого тебе уже не вспомнить? Ты повернулась и ушла после того, как полностью разгромила комнату, поранила моих солдат и грубо швырнула меня на пол. Ты просто развернулась и ушла, – заканчивает он.

Я вообще перестаю что-либо понимать. Припоминаю, что все именно так и происходило. Я не думала. Ни о ком. Я знала только одно: мне надо было убираться оттуда, и чем раньше, тем лучше. Нужно было смываться, и подальше, чтобы успокоиться и все обдумать.

– Так что же случилось с мальчиком? – никак не отстает от меня Уорнер. – Где он находился, когда ты уходила оттуда? Ты его видела? – Он снова приподнимает брови. – И как насчет шипов? Тебе не было интересно присмотреться к полу поближе, чтобы понять, откуда они вырастали? Тебя не удивил тот факт, что появляясь и исчезая, они при этом не оставляют никаких следов на ковре, даже не прорывая его ткань? Может быть, ты почувствовала, что поверхность пола какая-то неровная или бугристая?

Я тяжело дышу, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Я не могу оторвать глаз от его пристального взгляда.

– Джульетта, любовь моя, – нежно произносит он. – Не было в этой комнате никаких динамиков. Комната полностью звукоизолирована, и нет там ничего, кроме сенсоров и камер. Это имитатор.

– Нет. – Я отказываюсь ему верить. Не желаю признавать то, что оказалась не права, что Уорнер – вовсе не чудовище, как я всегда думала. Он уже ничего не изменит. Ему не смутить меня. Не так все должно было быть. – Это невозможно…

– Я виноват, – говорит он, – в том, что заставил тебя пройти такое трудное испытание на тренажере. Это было жестоко. Я сознаю свою вину, и уже извинялся за это. Мне только нужно было заставить тебя действовать. Я прекрасно понимал, что только такая постановка могла заставить твой организм развернуться на полную мощь. Но, боже мой, любовь моя, – он отчаянно мотает головой, – как же плохо ты обо мне думаешь, если полагаешь, что я способен украсть у кого-то ребенка и потом еще наблюдать за тем, как ты его мучаешь.

– Значит, все это было не по-настоящему? – Я уже не узнаю свой хриплый, полный ужаса голос. – Это была имитация?

Он сочувственно улыбается мне.

– Я сам разработал основные элементы этой имитации, но вся прелесть этого упражнения заключается в том, что программа сама развивается и совершенствуется по мере того, как принимающие в ней участие солдаты проявляют свои внутренние качества. Мы используем ее для тренировки солдат, которым требуется преодолеть некоторые страхи или когда требуется отправить их на какую-нибудь ответственную миссию, где им предполагается проявлять чувства личного характера. Мы можем воссоздать практически любую обстановку, – продолжает Уорнер. – Даже те солдаты, которые знают, что отправляются на тренажер, очень скоро забывают об этом. – Он отводит взгляд в сторону. – Я понимал, как ужасно это будет выглядеть для тебя, но все же пошел на это. И я искренне сожалею о том, что заставил тебя так сильно переживать. Но ты права, – кивнул он, снова посмотрев мне в глаза, – все это было не настоящее, не на самом деле. Ты просто воображала себе, что слышишь мой голос в комнате. Это были воображаемые боль, звуки, запахи. Все происходило исключительно в твоей голове.

– Я не хочу тебе верить, – произношу я еле слышным шепотом.

Он пытается улыбнуться.

– Как ты думаешь, почему в тот день я выбрал для тебя такую странную одежду? – спрашивает Уорнер. – Материал в ней пропитан специальным составом, который реагирует на сенсоры, расположенные в той комнате. И чем меньше на тебе надето, тем проще камерам следить за теплом твоего тела, то есть за твоими движениями. – Он качает головой. – Мне так и не представилось возможности объяснить тебе все то, что ты испытала в тот день. Я хотел немедленно последовать за тобой, но потом я подумал, что нужно дать тебе некоторое время побыть одной и все обдумать, собраться с мыслями. Оказалось, что это было глупое решение. – Лицо его напрягается. – Я выжидал, и зря. Не нужно было тогда терять ни минуты. Потому что когда я нашел тебя, было уже слишком поздно. Ты была готова выпрыгнуть из окна, только чтобы отделаться от меня, сбежать навсегда.

– На то была причина, – резко реагирую я.

Он поднимает вверх руки, показывая, что полностью согласен со мной и сдается.

– Ты ужасный человек! – взрываюсь я и начинаю кидать в него остальные подушки. Я в бешенстве, мне страшно и вместе с тем чувствую, как обижена на него. И все это одновременно. – Зачем тебе понадобилось подвергать меня такому жуткому испытанию, ведь ты знал, что однажды мне пришлось уже пережить нечто подобное?.. Ты глупец, самонадеянный глупец…

– Джульетта, прошу тебя. – Он делает шаг вперед, ловко пригибается, чтобы не столкнуться с очередной подушкой, и протягивает ко мне руки. – Прости, что я сделал тебе больно, но я думаю, что оно того стоило…

– Не трогай меня! – Я отскакиваю в сторону, гневно сверкая глазами, хватаюсь за ножку кровати, как будто ее можно использовать как оружие. – Надо было бы застрелить тебя еще раз за то, что ты сделал со мной такое! Надо было… надо было…

– Что? – Он смеется. – Может быть, ты запустишь в меня еще одной подушкой?

Я толкаю его, причем достаточно сильно, но он не двигается с места, и начинаю осыпать его ударами. Я бью его по груди, по рукам, животу, ногам, куда только могут дотянуться мои руки. Мне, как никогда, хочется теперь, чтобы он не смог нейтрализовать мою силу, а я могла бы перемолоть ему все кости, и он тогда бы извивался от боли у меня в руках…

– Ты… эгоист… и чудовище!

Я продолжаю не слишком умело молотить его кулаками, даже не понимая, что это больше выматывает меня саму. Очень скоро моя злоба переходит в боль. Внезапно я осознаю, что мне хочется расплакаться. Мое тело трясется от ужаса и облегчения одновременно. Я только что освободилась от боли, причиненной когда-то еще одному маленькому ребенку, которого я практически погубила. Но вместе с тем мне страшно сознавать, что Уорнер проделал все это со мной для того, чтобы помочь мне.

– Прости меня, – говорит он, подходя ближе. – Мне очень, очень жаль. Я же тогда совсем не знал тебя. Ну, не так, как сейчас. Сейчас бы я никогда не посмел сделать с тобой ничего подобного.

– Ты совсем не знаешь меня, – бормочу я, утирая слезы. – Ты считаешь, что узнал меня только потому, что прочитал мой дневник. Ты глупец, любопытный идиот, который любит совать свой нос куда попало…

– Да, кстати, насчет него… – Он улыбается, потом молниеносным движением выхватывает блокнот у меня из кармана и перемещается к двери. – Боюсь, но мне кажется, что я его еще не дочитал.

– Эй! – возмущаюсь я, бросаясь за ним. – Ты же сказал, что вернешь мне его!

– Ничего подобного я не говорил, – тихо бурчит он себе под нос, перекладывая блокнот себе в карман брюк. – А теперь, пожалуйста, подожди меня здесь, я принесу тебе что-нибудь поесть.

Я продолжаю еще что-то возмущенно кричать ему вслед, но он уже вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Глава 7

Я обессиленно падаю на кровать.

Откуда-то из глубины моего горла доносится сердитый рык. Я с досады кидаю подушку в стену.

Мне надо что-то предпринять. Пора начинать шевелиться.

И составить наконец план действий.

Я находилась либо в отчаянной обороне, либо в бегах так долго, что мой мозг за это время успел разработать всевозможные безнадежные схемы относительно того, как низвергнуть Оздоровление. Почти все 264 дня, проведенных в палате-камере, я без конца фантазировала. Раз за разом мысленно представляла себе в деталях один и тот же невероятный момент, а именно тот самый день, когда я смогу открыто плюнуть в лицо всем тем, кто угнетал меня и всех остальных и кто сейчас считал себя хозяином положения и расхаживал свободно прямо под моим окном. И хотя в голове у меня промелькнуло с миллион различных сценариев, где я выхожу победителем и умело защищаюсь, на самом деле мне не представлялось возможным, что все это может когда-то произойти в реальной жизни. У меня и мысли не возникало о том, что мне хватит на это сил и смелости и сама судьба представит мне подобный шанс.

Но сейчас…

Все погибли.

Может быть, я единственная, кто выжил.

Когда я обитала в «Омеге пойнт», мне нравилось видеть, как Касл руководит всем процессом и управляет нами. Правда, тогда я почти ничего не знала о состоянии дел, да и боялась действовать самостоятельно. А вот Касл уже считался лидером, и к тому же у него давно имелся свой план. Вот почему я решила, что ему видней, и полностью доверилась этому человеку. Да и всем остальным тоже. Они жили там давно, значит, в любом случае, знают больше, чем я.

Как же я ошибалась!

Где-то в глубине души я всегда знала, кто должен возглавить сопротивление. Теперь же я так же тихо и спокойно воспринимала этот факт, поскольку побаивалась даже просто озвучить его. Это должен быть тот, кому уже нечего терять, и все были бы в выигрыше. И этот «кто-то» не должен больше бояться никого и ничего.

Это не Касл. Не Кенджи. Не Адам. И даже не Уорнер.

Таким лидером должна была стать я сама.

Я более пристально осматриваю свой «наряд» и убеждаюсь в том, что, скорее всего, на мне старые вещи Уорнера. Я утопаю в поблекшей оранжевой футболке и серых штанах от спортивного костюма, которые почти сваливаются у меня с бедер всякий раз, когда я встаю на ноги. Пару секунд я не шевелюсь, чтобы восстановить равновесие и переношу весь свой вес на толстый мягкий ковер, ощущая его пушистую ткань босыми ногами. Мне приходится несколько раз подвернуть штаны на талии, чтобы они больше не спадали с меня при ходьбе, а лишнюю ткань футболки собираю на спине и завязываю узлом. Представляю, как смешно я должна выглядеть сейчас со стороны, но одежда, плотно прилегающая к моему телу, создает некое впечатление удобства и уверенности в себе, за которые я и хватаюсь, как за спасительную соломинку. Теперь мне кажется, что я окончательно проснулась и даже могу контролировать некоторые события, происходящие в моей жизни. Теперь мне не хватает только резинки для волос, потому что эта огромная копна начинает душить меня. Мне так и хочется избавиться от этого безумного количества длинных волос! А еще мне очень хочется принять душ.

Дверь, кажется, открывается, и я резко оборачиваюсь на этот звук.

Меня застали в самое неудобное мгновение: я собрала волосы на макушке, пытаясь завязать их узлом, чтобы соорудить нечто наподобие «конского хвоста», и я тут же сознаю, что под футболкой у меня нет никакого нижнего белья.

В дверях стоит Уорнер с подносом в руках.

Он смотрит на меня, не мигая. Его взгляд переходит с лица вниз на шею, плечи и опускается до талии. Я слежу за его взглядом и вижу, что в результате своих парикмахерских манипуляций, футболка у меня задралась вверх и обнажила живот. И мне сразу становится понятно, почему он так уставился на меня.

Я вспоминаю те мгновения, когда он целовал меня, а его руки исследовали мое тело – спину, бедра, голени, потом его пальцы чуть растянули эластичную резинку моих трусиков…

О-о-о…

Я опускаю руки, и волосы падают мне на плечи, рассыпаются тяжелыми волнами по спине, мягко ударяя меня в пояс. Лицо мое начинает пылать.

Уорнер неожиданно переводит взгляд куда-то вверх и замирает на месте.

– Наверное, мне надо подстричься, – говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь, и сама удивляюсь, зачем это сказала. Я совсем не хочу подстригаться. В настоящий момент мне хочется запереться в туалете.

Он молчит. Подходит с подносом ближе к кровати, и только теперь, увидев стаканы и тарелки, я начинаю сознавать, насколько голодна. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз ела и что именно. Я существую только за счет той зарядки энергией, которая происходила во время моего исцеления девушками.

– Присаживайся, – предлагает он, не глядя мне в глаза. Он кивает на пол и сам устраивается прямо на ковре. Я сажусь рядом с ним. Он ставит поднос на ковер и осторожно подталкивает его ко мне поближе.

– Спасибо, – говорю я, не смея отвести взгляд от еды. – По виду, кажется, очень вкусно.

Здесь салат из свежих овощей и ароматный дикий рис. Порезанный кубиками и приправленный специями картофель с небольшой порцией тушеного овощного рагу. Маленькая чашечка шоколадного пудинга. Целая миска фруктового салата. И два стакана воды.

– Я бы высмеяла такое меню, если бы увидела этот поднос, еще когда оказалась здесь впервые.

Если бы я знала тогда все то, что стало мне известно только теперь, я бы пользовалась всем тем, что предлагал мне Уорнер. Я бы съедала все, что подавали на базе, и носила вещи из выбранного им гардероба. Потихоньку набираясь сил, была бы внимательнее к обстановке, когда он знакомил меня с базой. Я бы разработала план побега, а заодно нашла повод побывать в жилых кварталах контролируемой территории. И вот тогда, после побега, я смогла бы выжить самостоятельно. Мне не пришлось бы втягивать во всю эту историю еще и Адама. Я и сама оставалась бы в безопасности, и многие другие не пострадали бы.

Надо было просто побольше кушать и думать правильно.

Но тогда я – запуганная до смерти и сломанная жизнью девчонка – знала только один способ сопротивляться. Не удивительно, что я потерпела полное поражение. Я не умела мыслить разумно, рассуждать и делать правильные выводы. Я была слишком слаба и запугана. Я действовала в открытую, не имея понятия о различных уловках и о том, что людьми оказывается, можно манипулировать. Да я вообще не умела с ними общаться. Как я могла их понимать, когда с трудом разбиралась в своих собственных мыслях?

Мне становится страшно даже подумать о том, насколько я изменилась за последние несколько месяцев. Мне кажется, что я стала совершенно другим человеком. Более наблюдательным. Более выносливым, без всяких сомнений. И впервые в жизни могу признаться в том, что я умею сердиться. И даже пребывать в гневе.

Это вызывает чувство освобождения.

Я резко поднимаю голову, чувствуя на себе тяжелый взгляд Уорнера. Он заинтересованно смотрит на меня, словно зачарован.

– О чем ты сейчас думала? – спрашивает он.

Я накалываю на вилку кусочек картофеля.

– Я думала, какая же идиотка была, что отказывалась от горячих блюд.

Он приподнимает брови и понимающе кивает:

– Не могу не согласиться.

Я бросаю на него короткий осуждающий взгляд.

– Ты была настолько подавлена и сломлена, когда я перевез тебя сюда, – говорит он, набирая в легкие побольше воздуха. – Это сильно смущало меня. Я ждал того момента, когда ты окончательно сойдешь с ума, вскочишь на стол во время очередного обеда и начнешь лупить моих солдат направо и налево. Я был уверен, что рано или поздно ты попытаешься всех тут переубивать. Но вместо этого вдруг выяснилось, что ты упрямая и своевольная девчонка и не желаешь выбраться из своих грязных лохмотьев, продолжая питаться всякой дрянью, игнорируя полезные блюда.

На моих щеках расцветает румянец.

– Поначалу, – тут он заливается смехом, – я даже подумал, что ты что-то замышляешь. Будто бы ты только притворяешься такой самоуверенной, только чтобы отвлечь меня от разгадки твоего грандиозного плана. Мне казалось, что такие простые вещи, как еда и одежда, раздражают тебя лишь потому, что это твоя очередная уловка. – В глазах его засветились озорные огоньки. – Именно так я и думал, правда.

Я скрещиваю руки на груди.

– Мне было отвратительно наблюдать всю эту роскошь. Столько денег тратится впустую, чтобы угодить солдатам, в то время как простое гражданское население понемногу умирает от голода.

Уорнер понимающе машет рукой, одновременно покачивая головой.

– Все совсем не так. А вот как оно было. Здесь имелась в виду некая просчитанная, закулисная причина моих действий. И это была даже не проверка своего рода. – Он снова смеется. – Я не собирался бросать тебе вызов или проверить на прочность твои сомнения и принципы. Я-то считал, что, наоборот, делаю тебе огромное одолжение. Ты явилась сюда из грязной, жалкой дыры. А мне захотелось, чтобы у тебя была настоящая кровать. Чтобы ты имела возможность спокойно принимать душ, когда тебе этого захочется. Могла бы одеваться в красивые, свежие наряды каждый день. И конечно, ты нуждалась в дополнительном питании, – добавляет он. – Ты была измучена и истощена до предела.

Я напрягаюсь, хотя его слова немного успокаивают меня.

– Возможно, – соглашаюсь я. – Но ты сам был сумасшедший. Ты был самый настоящий маньяк, который контролирует целую военную базу. Ты не давал мне поговорить ни с кем из своих подчиненных.

– Потому что они – звери, – неожиданно резко отрубает он.

Я удивленно смотрю на него и встречаю гневный взгляд сверкающих зеленых глаз.

– Ты провела большую часть своей жизни взаперти, – говорит он. – Не имея возможности осознать, насколько ты прекрасна и какое впечатление можешь производить на мужчин. Я беспокоился за твою безопасность, – поясняет Уорнер. – Ты была такая застенчивая и слабая, и вдруг очутилась на военной базе. Тебе пришлось жить среди одиноких, хорошо вооруженных тупоголовых солдафонов, каждый из которых раза в три тебя больше. Я не хотел, чтобы они начали приставать к тебе. Я разыграл целый спектакль, используя эпизод с Дженкинсом, потому что мне нужно было доказательство твоей силы и возможностей. Они должны были воочию убедиться в том, что ты – весьма опасный объект для приставаний. Тогда они все поняли и уже старались не оказываться рядом с тобой. Я же только пытался защитить тебя.

Я не могу отвести глаз от его пытливого взгляда.

– Как же плохо, выходит, ты думала обо мне. – Он в ужасе покачивает головой. – А я и понятия не имел, что ты буквально ненавидишь меня. И все то, чем я искренне пытался помочь тебе, доходило до твоего сознания в таком искаженном виде…

– А чему же тут удивляться? Какой у меня был выбор? Вполне естественно, что я ожидала от тебя только самого худшего. Ты был такой грубый и высокомерный и обращался со мной так, будто я была твоей собственностью…

– Потому что так надо было! – перебивает меня Уорнер, ничуть не раскаявшись. – Мой каждый шаг, каждое слово – все это проверялось и находилось под полным контролем. Ну, может быть, за исключением тех минут, когда я оставался один у себя. Вся моя жизнь зависит от того, насколько достоверно я поддерживаю в себе некий образ безупречного воина.

– А как насчет того солдата, которого ты убил, выстрелив ему прямо в лоб? Его звали Симус Флетчер, – бросаю я Уорнеру очередной вызов. Меня снова распирает благородный гнев. Теперь, когда я позволила ему войти в свою жизнь, стало понятно, что гнев для меня – вполне естественное состояние. – Это тоже было частью твоего тщательно разработанного плана?.. Или нет, теперь я все поняла, – тут я поднимаю руку, – это, наверное, тоже все происходило на тренажере-имитаторе?

Уорнер застывает на месте, его мышцы напряжены.

Потом он чуть отклоняется назад, и я вижу, как играют желваки на его лице. Он смотрит на меня с грустью и гневом одновременно.

– Нет, – наконец произносит он, но почему-то мне кажется, что с какой-то предельной мягкостью. – Это происходило не на тренажере.

– Значит, с этим у тебя никаких проблем не возникало? – спрашиваю я. – Ты не испытываешь никаких сожалений по поводу того, что убил человека? И причем только лишь за то, что он украл немного еды? А ведь он просто старался выжить, так же как и ты сам.

На мгновение Уорнер прикусывает нижнюю губу. Шлепает ладонью по коленям.

– Надо же! Как быстро ты перебежала на его сторону.

– Он был совершенно невиновен, – говорю я. – Он не заслуживал смерти. Не за подобный проступок, во всяком случае. Не за такое.

– Симус Флетчер, – спокойно произносит Уорнер, смотря на собственные ладони, – был пьяницей и полным негодяем, который постоянно избивал свою жену и детей. Он не кормил их неделями. Еду они получали дважды в месяц. Однажды он ударил кулаком в лицо свою девятилетнюю дочь, выбив ей при этом два передних зуба и сломав челюсть. Он избил свою беременную жену так, что у той случился выкидыш. У него есть еще двое детей. Мальчик семи лет и пятилетняя девочка. Он им переломал руки. Обоим.

Я начисто забываю про еду.

– Я очень внимательно слежу за нашими гражданами, – признается Уорнер. – Мне важно знать, кто они такие, как они живут, чем дышат, на что надеются. – Он неопределенно пожимает плечами. – В принципе, мне, наверное, должно было бы наплевать на них всех. Но это не так.

Мне кажется, теперь я уже никогда больше не раскрою рот.

– Я никогда не убеждал никого в том, что живу согласно каким-то особым принципам, – говорит мне Уорнер. – Никогда не считал, что я всегда прав или что я такой хороший и справедливый. И тем более никогда не оправдывал свои поступки. Простая истина заключается в том, что мне все равно, как обо мне подумают. Мне приходилось совершать страшные поступки в моей жизни, любовь моя, но я не ищу у тебя ни прощения, ни оправдания. Потому что я не могу позволить себе такой роскоши, как философствовать относительно всевозможных сомнений, в то время как мне приходится действовать согласно основным инстинктам каждый день.

Он встречается со мной взглядом.

– Можешь осуждать меня, как тебе захочется, – говорит он и тут же добавляет: – Но только я не выношу людей, которые избивают своих жен и детей. Таких терпеть я не собираюсь. – Дыхание у него становится тяжелым. – Симус Флетчер попросту убивал свою собственную семью. Ты можешь называть это, как тебе заблагорассудится, но я ничуточки не сожалею о том, что убил человека, который вминал лицо своей супруги в стенку. Я не буду жалеть о том, что уничтожил гада, который ударил кулаком со всей силы в лицо маленькую девочку. Мне ничуть не жаль его, и извиняться за свои действия я не буду. Потому что ребенку лучше оставаться вовсе без отца, а женщине без мужа, чем иметь вот такого. – Я вижу, как он нервно сглатывает. – В этом я уверен.

– Прости, Уорнер. Я…

Он поднимает руку, останавливая меня. Потом успокаивается сам, устремляя взгляд на тарелки с нетронутой едой.

– Я уже говорил это раньше, любовь моя, и мне жаль, что приходится повторять снова, но ты не понимаешь, какой выбор мне зачастую приходится делать. Ты не знаешь, что я видел и что мне приходится наблюдать буквально каждый день. – Он колеблется секунду, потом продолжает: – И мне бы не хотелось, чтобы ты об этом узнала. И даже не старайся понять, почему я поступаю так или иначе, – говорит он наконец, глядя мне в глаза. – Потому что если ты начнешь делать это, могу заверить, что тебе придется столкнуться с глубоким разочарованием. А если ты будешь продолжать строить догадки относительно моего характера, могу посоветовать одно: сделай одно верное предположение, что всякий раз тебе предстоит ошибаться.

Он поднимается с присущей ему элегантностью и изяществом движений, и от неожиданности я вздрагиваю. Уорнер приглаживает ладонью брюки и снова закатывает рукава рубашки.

– Я передвинул комод с твоей одеждой в свою гардеробную, – говорит он. – Там найдутся кое-какие вещи, в которые ты сможешь переодеться, если захочешь. Кровать и ванная тоже полностью твои. А у меня много неотложной работы, – добавляет он. – Так что сегодня я буду спать у себя в кабинете. – С этими словами он открывает смежную дверь, ведущую в его личный кабинет, и запирается в нем изнутри.

Глава 8

Еда совсем остыла.

Я уныло нанизываю на вилку кусочки картофеля, но все же заставляю себя поесть, хотя аппетит у меня пропал окончательно. Я не могу не думать о том, уж не слишком ли я настойчиво допрашивала сегодня Уорнера.

Мне казалось, что на сегодня откровений было более чем достаточно, но я оказалась не права. Мне интересно, сколько же еще всего осталось и сколько придется узнать о нем нового в самые ближайшие дни. Или месяцы.

От этого мне даже становится страшно.

Потому что чем больше я узнаю о нем, тем меньше у меня остается отговорок, чтобы окончательно оттолкнуть его от себя. Он словно разворачивается передо мной и становится совершенно иной личностью. Он пугает меня, причем так, как я не могла бы раньше даже предположить.

Я думаю, что в любом случае сейчас еще не время.

И не место. Потому что еще так много остается непонятного. О если бы мои эмоции могли понять, насколько важно точно определить нужное время…

Я не могла даже подумать о том, что Уорнер не понимает, насколько я ненавижу его. Наверное, только теперь мне стало вполне очевидно, каким он сам себя тогда представлял: не считая свои поступки преступлениями или даже действиями, заслуживающими осуждения. Возможно, он счел, что я оценю его по достоинству и начну сомневаться в том, какой же он все-таки на самом деле. Или еще проще: может быть, он надеялся на то, что я смогу понять его так же просто, как он смог разгадать меня.

Но у меня это не получилось. И ничего из этого не вышло. И теперь я думаю о том, насколько, возможно, я разочаровала его.

Почему же он вообще был мне не безразличен?

Я медленно поднимаюсь на ноги, тяжело вздыхая и ненавидя себя за постоянные сомнения и колебания. Конечно, я не могу отрицать, что внешне он всегда казался мне весьма привлекательным молодым человеком, но все же, что касается его характера и личности в целом, мне трудно сделать какие-либо окончательные выводы. Мне очень непросто так резко переключиться и изменить свое мнение. Также трудно воспринимать его иначе как монстра, привыкшего манипулировать окружающими его людьми.

Мне требуется некоторое время для того, чтобы я начала считать Уорнера нормальной личностью.

Но я уже устала думать, размышлять и анализировать. Вот прямо сейчас мне больше всего хочется принять душ.

Я тащусь в направлении открытой двери в ванную, но тут вспоминаю, что сказал Уорнер насчет моей одежды. Он перенес мой комод в свою гардеробную. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти еще одну дверь, но не нахожу ничего похожего, кроме запертого входа в его личный кабинет. Меня так и подмывает постучаться и спросить его про гардеробную напрямую, но я мгновенно меняю свое решение. Вместо этого я начинаю более пристально рассматривать стены, одновременно раздумывая о том, что раз уж Уорнер не дал мне подобных инструкций, значит, найти вход не так сложно. И тут я вижу ее.

Это кнопка.

Она встроена в стену, и если ее специально не искать, никогда и не заметишь, что она вообще существует.

Я решительно нажимаю на кнопку.

В стене, оказывается, имеется панель, которая в тот же миг плавно отодвигается в сторону. Я переступаю порог, и потайная комната в ту же секунду озаряется светом без моей помощи.

И эта гардеробная, оказывается, даже больше, чем сама спальная.

Стены и потолок тут выложены белым камнем, который так и сверкает в свете нескольких флуоресцентных ламп. Пол покрыт толстыми коврами с восточными орнаментами. В самом центре комнаты стоит небольшой замшевый диванчик или софа бледно-зеленого цвета, правда, он немного странноватый. И я понимаю почему – у него отсутствует спинка. Скорее, это оттоманка, только очень уж большая по размерам. Но самое странное не это. Удивило меня совсем другое – тут нет ни единого зеркала. Я поворачиваюсь во все стороны, пытаясь обнаружить такой незаменимый в гардеробной предмет. При этом я так занята этим, что даже не обращаю внимания на находящуюся здесь одежду.

Одежда…

Она тут повсюду. Она выставлена напоказ, как будто это не просто предметы обихода, а самые настоящие произведения искусства, мировые шедевры. В стены вмонтированы деревянные витрины из темного полированного дерева, тут же выстроены в ряды многочисленные полки для обуви. В шкафчиках на вешалках демонстрируется самая разнообразная одежда, но не спонтанно, а согласно категориям, к которым относится тот или другой экспонат этой непостижимой выставки.

И каждая вещь расположена в соответствии со своим цветом и оттенком.

Оказывается, у Уорнера такое количество всевозможных пальто, курток, брюк и обуви, какое, наверное, я вообще никогда в жизни не видела. Здесь множество галстуков, бабочек, поясов, шарфов, перчаток, запонок. Все предметы отменного качества. Это дорогие ткани сочных тонов, струящийся шелк соседствует с накрахмаленным ситцем, мягкая шерсть – с безупречным кашемиром. Вечерние туфли, лакированные сапоги, отполированные и начищенные до совершенства. Вот бушлат темно-оранжевого, жженого оттенка, а тут висит темно-синий изысканный тренч. Зимнее пальто сливового цвета с уникальными деревянными продолговатыми пуговицами… Я набираюсь храбрости и осторожно пробегаю пальцами по некоторым тканям. Интересно, что из этого он носил, а к чему, возможно, даже еще и не притрагивался…

Я изумлена, я потрясена.

Для меня не было новостью узнать о том, что Уорнер всегда уделял немало внимания своей внешности. Все наряды его безупречны, одежда на нем сидит так, будто все это было сделано на заказ и сшито именно по его фигуре. Наконец-то мне становится понятно, почему он так много уделял времени и моему гардеробу.

Нет, он не пытался опекать меня.

Ему это доставляло огромное удовольствие. Он сам наслаждался этим процессом, когда подбирал мне одежду.

Вот он какой – Аарон Уорнер Андерсон, главнокомандующий и правитель Сектора 45, сын Верховного главнокомандующего Оздоровления.

Оказывается, у него тоже есть свой «пунктик». Это мода.

Первоначальный шок понемногу проходит, и я с легкостью обнаруживаю здесь свой старый комод. Его пренебрежительно поставили в дальний угол комнаты, и мне почти что жаль его. Он кажется тут не на своем месте, неловко выделяясь среди всеобщего блеска и шика.

Я быстро проверяю ящик за ящиком, и испытываю чувство благодарности за то, что мне предоставлена возможность переодеться во все чистое и свежее. Уорнер сумел предусмотреть буквально все, прежде чем перевозить меня сюда, на базу. Комод переполняют различные платья, блузки, рубашки и брюки. Кроме того, тут много носков, бюстгальтеров, трусиков. И хотя я понимаю, что должна ощутить чувство неловкости, но ничего подобного не происходит. Все нижнее белье достаточно простое, можно сказать, классическое, без излишеств. Это в основном ситец, все очень удобное и достаточно скромное. Все это он покупал еще до знакомства со мной, и это меня радует, потому что безликость этих вещей не порождает во мне ни капельки застенчивости.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.