Александр Тавровский
Герр Вольф

© А. Н. Тавровский, 2025

© Издательство «Прометей», 2025

* * *

Вступление

В начале работы роман назывался «Гранит».

Гигантская гранитная плита под «Вервольфом», излучающая смертоносные лучи, которые по мнению целого ряда исследователей и превратили вполне дееспособного фюрера в жалкого старца, удивительным образом отражала мистическое мировоззрение «вождя всех немцев», и сама по себе представлялась мне превосходным поводом для создания столь амбивалентного во всех отношениях произведения.

В финале романа мне виделся фюрер, одиноко сидящий в своем гробоподобном бетонном бункере, уходящем на девять этажей в глубь земли (есть и такая версия!), придавленный тяжестью поражения в битве, которую он давно объявил выигранной.

Это казалось неким предсказанием бесславного конца в точно таком же фюрербункере под рейхсканцелярией в мае сорок пятого.

Но очень скоро я понял, что роман стремительно выходит далеко за пределы бункера Гитлера, «Вервольфа» и даже полумистической гранитной плиты. И по сравнению с самой личностью фюрера и, тем более, операцией «Блау» – битвой за Сталинград и Кавказ – гранитный монолит под «Вервольфом» – лишь тень от гигантского черного облака.

Меня всегда интересовало поведение человека в замкнутом пространстве в прямом и переносном смысле. Работая над романом, я заметил, что Гитлер в «Вервольфе» был ограничен вовсе не смертоносными стенами своего бункера, а собственными фобиями, идеями, болезнями, фатальной ненавистью к инакомыслию, врагам, евреям, безмерной ограниченностью мышления и ничем и никем не ограниченной властью, давшей ему возможность единолично принимать самые волюнтаристские, порой, просто фантастические решения, смертельно опасные не только для его врагов, но, прежде всего, для него самого, ближайшего окружения и народа, который вольно и невольно наделил его этой властью.

Обладая, быть может, самой мощной в истории человечества армией, фюрер неудержимо вел ее и всю страну от поражения к поражению по пути саморазрушения и самоликвидации. Нисколько не умаляя подвиг Красной армии, я пришел к выводу, что Гитлер задолго до Сталинграда умудрился сделать все, что было в его силах, чтобы обречь вермахт на тотальное поражение, а Германию на позор и погибель.

До сих пор в Германии раздаются голоса, что несмотря ни на что, Гитлер все же «строил автобаны, при нем была самая выгодная в мире страховка, самые маштабные Олимпийские игры, всеобщая занятость и порядок и, в конце концов, он был признан Человеком Года». Между тем, Гитлер никогда не испытывал никакой любви к немецкому народу, считал его лишь инструментом для исполнения своей исторической миссии, а история древних германцев казалась ему примитивной и жалкой по сравнению с историей римлян, греков и, конечно, арийцев.

Меня поразило с каким равнодушием и цинизмом он принял известие о гибели 6-й армии Паулюса. Единственное, что занимало его в момент, когда сотни тысяч оборванных, изувеченных солдат совсем недавно элитных частей вермахта сдавались в плен – как могло случиться, что Паулюс, которому он накануне поражения подарил звание фельдмаршала, не покончил собой?!

– А ведь это – самое неприятное, – сказал он генералу Йодлю, – во всей этой «сталинградской истории».

Роман «Герр Вольф» – не величественное надгробие на могиле Гитлера. Это, скорее всего, предупреждение целым народам и каждому из нас: второго «герра Вольфа» наша с вами Земля может и не пережить.

Александр Тавровский

Часть первая

Глава 1

16 июля 1942 года

– Мой фюрер, под нами Украина! – голос командира «Кондора-200», личного самолета вождя Германии Адольфа Гитлера, звучал торжественно.

Гитлер прильнул к иллюминатору. Долго неотрывно смотрел вниз и наконец, резко повернувшись к сидящим в салоне офицерам свиты, восторженно изрек:

– Украина просто прекрасна! С борта самолета кажется, что под тобой земля обетованная! Не правда ли, господа?!

16 июля 1942 года ровно в 8 часов 15 минут четырехмоторный самолет «Кондор-200» взлетел с аэродрома Вильгельмсдорфа при главной ставке Верховного главнокомандующего «Вольфсшанце» и на крейсерской скорости 340 километров в час устремился к новой полевой ставке фюрера «Вервольф» близ Винницы.

Как всегда, «Кондор» сопровождали десять истребителей, пилотируемых лучшими асами люфтваффе. Но и сам по себе он был почти неуязвим. Защищенный со всех сторон бронированными плитами двенадцатимиллиметровой толщины, мощными пуленепробиваемыми стеклами и двумя автоматическими пушками, «Кондор» был поистине настоящей летающей крепостью.

В сидение Гитлера был вмонтирован парашют. Стоило фюреру потянуть за красный рычаг, как гидравлический механизм легко раздвигал специальные панели и через персональный люк в днище самолета можно было без проблем вместе с сидением покинуть терпящий бедствие самолет.

И, как всегда, сразу же вслед за взлетевшим «Кондором» с абсолютно секретной железнодорожной станции тронулся специальный поезд из двенадцати вагонов, а из других не менее таинственных мест – личный состав Геринга и бронепоезд Гиммлера.

С двух бронеплощадок поезда Гитлера смотрели в небо скорострельные зенитные установки. Охрану несли отборнейшие эсэсовцы из лейб-гвардии.

С поездом к новому месту службы перевозился и бронированный с пуленепробиваемыми стеклами «мерседес-бенц» или вездеход «штейер». Фары этих монстров были столь мощны, что, как шаровая молния, ослепляли встречный транспорт.

По давней традиции немецких полководцев Гитлер, в отличие от Сталина, постоянно переносил свою ставку вслед за стремительно уходящей на Восток армией. Поэтому и в июле сорок второго, чтобы непосредственно руководить операцией «Блау» – наступлением немецких войск на Кавказ и Сталинград, Гитлер принял решение передислоцироваться со всем высшим армейским командованием рейха в недавно построенный винницкий филиал своей главной ставки.

Итак, «Кондор» в окружении немецких асов неуклонно приближался к «Вервольфу». И, как всегда, Гитлер внимательно всматривался в спидометр и часы, расположенные прямо над сиденьем. Его неизменно интересовали высота полета и время прибытия.

Высоты он не переносил, поэтому самолет никогда не летел выше четырех километров, а даже малейшее опоздание приводило его в состояние сильнейшего беспокойства. Но на этот раз никаких отклонений от намеченного графика полета не наблюдалось и фюрер удовлетворенно покачивал головой.

Настроение в салоне было радужное: феерический разгром русских под Харьковом и блистательное начало операции «Блау» – все говорило о том, что «московский синдром» наконец-то преодолен, немецкая армия вновь непобедима, а Германия во главе с Гитлером вопреки всему по-прежнему превыше всего!

Не обращаясь ни к кому конкретно, Гитлер сказал:

– Просто замечательно, что годы моей жизни приходятся на начальную стадию развития авиации. Ибо, когда возможности ее развития окажутся исчерпанными, в небе будут сплошь одни самолеты.

И вдруг в каком-то яростном экстазе воскликнул:

– Тот, кому придется постоянно слышать гул моторов и видеть в небе все это мельтешение, даже вообразить себе не сможет, как прекрасен был мир в те времена, когда воздухоплавание еще только начиналось!

В ответ никто не издал ни звука. Все замерли в немом ожидании неизбежного в таких случаях продолжения. Божественное откровение фюрера всех немцев не могло быть прервано и не нуждалось в комментариях. Но Гитлер только еще раз уже равнодушно мельком глянул в иллюминатор и устало прикрыл глаза рукой.

– Земля обетованная, – еле слышно прошептал он. – Совсем как у древних иудеев. Шайсе!

Глава 2

16 июля 1942 года. «Вервольф». Полдень

У трапа Гитлера встречали Борман, Геринг, Гиммлер, Кейтель и комендант «Вервольфа» подполковник Штреве. Едва ступив на трап, фюрер был поражен ослепительным винницким солнцем. Воздух перед глазами то плавился и переливался всеми цветами радуги, как бензин на воде, то накатывал обжигающей удушливой волной. Он, как раскаленный песок пустыни, плотно забивал даже на мгновенье открытый рот, проникал за воротник гимнастерки и рукава кителя.

Гитлеру показалось, что он начинает превращаться в сваренное вкрутую яйцо.

– Что это, Шмундт?! – панически крикнул он стоящему рядом главному адъютанту. – Это преисподняя?!

– Это Украина, мой фюрер! – мгновенно вытянулся тот. – Так сказать, земля обетованная! Хотя, как я слышал, Палестина – тоже выжженная земля. Настоящий ад!

– Но… – Гитлер, как запаленный конь, с трудом перевел дыхание, – мои астрологи из Берлинского института оккультных наук заверяли меня, что это место под Винницей идеально для ставки, что оно находится в зоне негативных энергий и «Верфольф» станет их накопителем, благодаря чему я смогу подавлять волю людей на огромных расстояниях! Чушь! Все маги шарлатаны! Я прикажу привезти этих шайскерлов сюда! Всех до единого! Пусть предскажут свое будущее в этом крематории! Сколько сейчас по Цельсию, Рудольф? Все сорок?!

– Сорок пять, мой фюрер! – уточнил адъютант. – Но, говорят, здесь бывает и жарче. Однако, – Шмундт отмахнулся от целого роя налетевших со всех сторон мух и комаров и совсем по-армейски пошутил, – говорят, только летом!

Гитлер подозрительно уставился на него. Шутка показалась ему неуместной.

– Вы полагаете, шайсе, что я собираюсь торчать тут до зимы?! Все решено: через пару месяцев Кавказ и Сталинград наши! Следующая моя ставка будет за Волгой!

Собравшись с силами, он довольно бодро преодолел расстояние от вершины трапа до земли. Не оборачиваясь, на ходу бросил адъютанту:

– Рудольф, прикажите соорудить мне фуражку с длинным козырьком!

И, шагнув навстречу нацистским бонзам:

– Настоящее солнце Аустерлица, господа! Солнце Винницы – солнце нашей победы!

И, смахнув обильный пот со лба, довольно кисло пробурчал:

– Черт бы его побрал!

– Мой фюрер! – первым подошел к нему с приветствием рейхсляйтер и личный секретарь Мартин Борман. – Здесь совсем не так уж и плохо! Винница просто шик! Маленький Берлин! Вы не поверите, но в варварском городе есть театр и великолепный старинный парк! А по берегам Буга такие роскошные леса!

– По берегам Буга леса? – на миг оживился Гитлер. – Это будет напоминать мне родной Везер! Превосходно! Но откуда здесь такая пропасть насекомых?!

Борман, который в последнее время все отчетливее стал оттеснять от фюрера старых партайгеноссе и потому мог себе уже кое-что позволить, фамильярно развел руками:

– Дикая земля! Но всю эту нечисть мы легко победим! Это не проблема! Зато какое здесь… продуктивное население! Я специально проехался по селам. При виде здешних детей даже трудно себе представить, что со временем у них будут плоские славянские лица! Как и у большинства людей восточнобалтийского типа, у них светлые волосы и голубые глаза, щеки пухлые, формы закругленные. По сравнению с ними наши дети, а они почти все принадлежат к нордической расе, похожи на… жеребят. Такие же неуклюжие, ноги чересчур длинные, слишком вытянутые тела и угловатые головы. А тут, – Борман слегка вошел в раж, – я не видел ни одного мальчика в очках, у большинства великолепные зубы, они отлично упитаны и в таком виде могут дожить до глубокой старости! Любой из нас, выпив стакан сырой воды, тут же заболеет. А эти… так сказать, люди, то есть русские и так называемые украинцы, живут в грязи, среди нечистот, пьют какую-то жуткую воду из своих колодцев и рек – и при этом отменно здоровы!

Борман восторженно вскинул руку вверх, но, заметив, что фюрер явно не разделяет его восторга, тут же саркастически закончил:

– Но, мой фюрер, их дома и они сами просто кишат вшами!

– Нам нужна здоровая рабочая сила! – ожесточенно бросил Гитлер. От жары у него спеклось в горле и начало ломить в висках. – Рабочая сила – это молодежь! Нам не нужны рабы, дожившие в полном здравии до глубокой старости! Нам вообще не нужно лишнее население! Если какой-нибудь идиот вздумает запретить распространение среди этих скотов противозачаточных средств, я лично расстреляю его!

– Мой фюрер! – Геринг бесцеремонно, по-хозяйски вмешался в разговор. – «Вервольф» ждет вас! Он неприступен, как… – бравый толстяк Герман с утра был на подъеме, порция кокаина и жара действовали на него брутально, – как девственница в первую брачную ночь! Вокруг ставки двенадцать батарей первоклассных зениток, расположенных в радиусе пяти километров. Но зачем нам зенитки?! В случае налета я лично буду сбивать русские самолеты… светом прожекторов! Иваны просто ослепнут… от зависти! Вон три мощных дзота, а там противотанковые орудия… И, конечно, всегда под парами бронепоезд «Генрих» – ставка нашего дорогого рейхсфюрера. Надеюсь, Генрих, – Геринг с хохотом повернулся всем своим необъятным корпусом к верховному шефу эсэсовцев, – вы не бросите нас на съедение кровожадным русским медведям?! Прикроете, так сказать, грудью, как тогда в тридцать… черт знает в каком!

Гиммлер лишь мрачно хмыкнул. Геринг, как всегда, вел себя недопустимо, но Гитлер даже в такую жару был к нему благосклонен.

– Ладно, – мучительно сморщился он, – покажите мне мой кабинет и спальню. Мне нужно немного отдохнуть. Но вечером, господа, жду всех к ужину! Выпьем за завтрашний день! За «Блау» и…

Он посмотрел вокруг больным взглядом и кивнул Шмундту:

– Пойдемте! Мне кажется, что у меня под ногами вот-вот расплавится земля и я провалюсь в самое пекло!

– Никак нет! – решительно успокоил его Шмундт. – Это невозможно! Под вами сплошной гранит!

– Что вы имеете в виду? – голос Гитлера заметно дрогнул.

– Под всей Винницкой областью, – вместо Шмундта ответил Гиммлер, – огромная гранитная плита многометровой толщины. Монолит.

– Ах, да! Что-то такое мне уже говорили мои астрологи! Монолит! – с удовольствием произнес Гитлер. – Вот видите, господа, я всегда стою на твердой земле! Гранит – знак судьбы!

Его глаза мистически блеснули.

Глава 3

16 июля 1942 года. «Вервольф». Вечер

По случаю прибытия Гитлера в ставку вечернюю трапезу было решено провести в большой офицерской столовой при казино. Казино, как и все остальные учреждения ставки, располагалось в приличных размеров финском домике, построенном из сырой сосны. Сырое дерево Гитлер считал полезным для здоровья.

Помимо хозяев ставки в трапезе участвовали Геринг, Гиммлер, Шпеер и многие другие нацистские бонзы, специально приглашенные на торжество.

Гитлер из-за проблем с желудком слыл заядлым вегетарианцем-деспотом. И в обычные дни меню было абсолютно бескровным и не отличалось разнообразием. Зачастую гости после нескольких часов непрерывного застолья расходились не солоно хлебавши. Но раз в неделю и по особо торжественным дням фюрер великодушно баловал приглашенных мясными или рыбными блюдами, при этом не отказывая себе в удовольствии порассуждать о трупоедах, которые запивают падаль трупным же чаем, то есть мясным бульоном.

Вот и в день своего приезда в ставку Гитлер решил пойти навстречу своим «трупоедам»: к ужину подали маринованных угрей и вареных раков. Дождавшись, когда гости поднесли ко рту первый лакомый кусочек, он с сатанинской улыбкой на губах сообщил:

– А знаете, господа, на что ловят эту… мерзость? На дохлых кошек!

Присутствующие деликатно переглянулись, натянуто улыбнулись в ответ, незаметно положили свой кусочек угря на тарелку и переключились на разделку раков. Но фюрер, не дав им опомниться, как бы между прочим рассказал о мертвой бабушке, которую внуки бросили в ручей в качестве приманки раков.

– Раки облепили бедную бабульку со всех сторон, – весело смаковал новость Гитлер, – так что внукам осталось только вытащить ее из воды – и ужин готов!

Многие слышали эти кунштюки уже не в первый раз. Но и у них аппетит пропадал сам собой, от чего Гитлер приходил в неописуемый восторг.

Однако и это не все! Фюрер всех немцев был не просто вегетарианцем, а вегетарианцем-трезвенником. Но 28 июня пять отменно вооруженных и вышколенных армий группы армий «Юг» развернули широкое наступление по плану операции «Блау», а завтра 6-я армия генерал-полковника Паулюса, одного из создателей легендарного плана «Барбаросса», всей своей мощью двинется непосредственно в направлении Сталинграда, прикрывая северный фланг группировки, наступающей на Кавказ. И неслучайно, что именно Паулюсу Гитлер поручил после победы на Кавказе поставить жирную точку в русской кампании – выйти к берегам Волги и лишить Сталина последних иллюзий спасения.

За Кавказ – цель главного удара летней компании вермахта – надо было выпить даже такому безнадежному трезвеннику, как фюрер! И, поступившись принципами, Гитлер с бокалом вина в руке провозгласил первый и, как оказалось, последний на этом ужине тост:

– В коммунистической России есть два равновеликих географических полюса – Ленинград и Сталинград. Ленинград в кольце наших войск, и его дни сочтены. А Сталинград будет обречен уже завтра. За Волгой для русских земли нет, там мертвая земля: полгода день, полгода ночь. Паулюс поклялся мне отбросить русских за Волгу и загнать в сибирскую тайгу! Он не посмеет разочаровать своего фюрера! Пусть дикари поживут в медвежьих берлогах! А там посмотрим! Итак, за операцию «Блау»! За наш Сталинград! Прост!

Генералы недоуменно переглянулись. Сталинград во главе операции «Блау»? Это что-то новое! Фюрер оговорился!

Но остальные гости, среди которых были безымянные машинистки, личные стенографистки и присяжные стенографы рейхстага, личный биограф Генри Пикер, сменивший на этом посту министерского советника Генриха Гейма, и даже водители, поспешно осушили бокалы в надежде на следующий тост за окончательную победу немецкого оружия.

Однако фюрер страдал не только вегетарианством и трезвенничеством, но и врожденным речевым эгоизмом. Так называемый ужин и на этот раз оказался лишь поводом для очередного судьбоносного монолога. При этом фюрер не щадил ни себя, ни слушателей. И говорил до полного и всеобщего истощения сил. Таким образом, обеды растягивались на час-полтора, а ужины – до утра.

Говорилось обо всем подряд: об экономике, истории, войнах, климате и климаксе, о религии и способах обращения овчарки Блонди в вегетарианство, о предках германцев – греках, которых, в зависимости от темы и настроения, сменяли викинги, нибелунги, арийцы и даже атланты; походя доставалось женщинам за их верность, неверность, фригидность или распущенность; не обходил фюрер стороной качество бумаги и одеколона, любовь итальянцев к дуче и проявление вражды между партией и вермахтом.

Так, сразу же по приезде Гитлер увидел следы этого фатального противостояния в том, что служащие административной службы намеренно не провели канализацию в спальню рейхсляйтера Бормана, а вместо нее поставили под кровать коричневый ночной горшок – с явным намеком на цвет форменных рубашек членов НСДАП.

– Борман и Шмундт, крайне раздраженные этим вопиющим самоуправством, попросили меня разобраться, – голос Гитлера приобрел твердость меча нибелунгов, – и будьте уверены, я разберусь!

С начала войны фюрера захватили судьбы покоренных и еще не покоренных народов. Но две темы давили на его мозг, как тяжелый похмельный синдром, всегда и повсюду: коварные происки мирового еврейства, спасти мир от которого он и был ниспослан свыше, и, конечно, ни с чем не сравнимый, чудовищный интерес к самому себе.

Очень скоро гости поняли, что коричневый горшок Бормана – только прелюдия, второй тост фюрер подымет разве что на их поминках, и скрепя сердце приготовились к неизбежному, короче, к бессонной ночи.

А Гитлер, по-своему оценивший утренний восторг Бормана по поводу феноменальных достоинств местного населения, неутомимо перемещаясь по столовой, начал вдалбливать в головы своих покорных слушателей главное.

– Необычайно важно внимательно следить, чтобы каким-либо образом не пробудить в аборигенах чувство собственного достоинства. Поэтому никакого высшего образования! Максимум, чему следует их учить, – различать дорожные знаки! Но я целиком и полностью согласен с генералом Йодлем по поводу плаката на украинском языке о запрете ходить по железнодорожным путям. Вздор! Если один или несколько туземцев пожелают попасть под поезд – туда им и дорога! На уроках географии: Берлин – столица рейха, и заветная мечта каждого жителя Земли – хоть раз в жизни побывать там. Вполне достаточно научить туземцев немного читать и писать по-немецки. Чтобы никто не мог сказать, что он не понял приказа. Арифметика – непозволительная роскошь!

Вдруг Гитлер в упор посмотрел на гостей, как на потенциальных предателей.

– Не забывайте, – ожесточенно крикнул он, – что Вторая мировая война – это борьба не на жизнь, а на смерть! На Всемирном сионистском конгрессе мировое еврейство и его лидер Хаим Вейцман объявили нам войну и стали ярыми врагами национал-социализма! Евреи пытаются проворачивать в Европе свои гешефты, но уже священное чувство эгоизма должно побудить европейцев отвергнуть все это, поскольку евреи как раса способны вынести гораздо более суровые испытания, чем они. После войны, – Гитлер глубоко втянул в себя воздух, и лицо его потемнело от рокового прозрения, – после войны ничто не сможет заставить нас отказаться от намерения разрушать город за городом до тех пор, пока все евреи не покинут их и не отправятся на… Мадагаскар! Я был бесконечно рад, когда мне доложили, что мой родной Линц навсегда очищен от евреев. На очереди Вена и Мюнхен! Вполне возможно, – глаза фюрера подернулись поволокой мечтательности, – что английский солдат в этом придет нам на помощь. Да-да, господа, верьте слову, у англо-американцев антисемитизм развит гораздо сильнее, чем у немцев. Мы настолько сентиментальны, что до сих пор не можем не повторять: он хоть и еврей, но порядочный человек! В конце концов, мы должны признать, что именно немец создал «Натана Мудрого», а англичанин – «Шейлока»! Это национальный позор! Даже Сталин в беседе с Риббентропом не скрывал, что лишь ждет момента, когда в СССР будет достаточно своей интеллигенции, чтобы полностью покончить с засильем евреев в руководстве страны.

Гитлер говорил уже около трех часов. У многих слипались глаза, и они незаметно терли их пальцами, чтобы не уснуть прямо за столом. Все чувствовали себя голодными, смертельно уставшими и брошенными на растерзание злому гению.

Только три человека в офицерской столовой не ощущали дискомфорта. Биограф Гитлера Пикер, преклонявшийся перед мудростью шефа и собиравший материал для своей книге о нем, рейхсляйтер Борман, неустанно плетущий сеть интриг против высшего руководства рейха, желавший быть alter ego фюрера, знать, и всегда и везде пропагандировать его заветные мысли, и, конечно, сам Гитлер.

А не замечавший ничего оратор с упоением продолжал развивать свою любимейшую «еврейскую тему».

– Вспомните Ганзу, господа! Порядочность там стала несущим каркасом не только торговли, но и ремесла. Плута пекаря, завышавшего качество своей муки, неоднократно окунали в чан с водой, да так, что еще немного – и он захлебнулся бы. Но евреи, которых неосмотрительно стали выпускать из гетто, подорвали устои хозяйственной жизни, основанной на честности! Ибо еврейство, – от возбуждения Гитлер даже привстал на носки и выбросил вперед крепко сжатые кулаки, – это омерзительное свинячье отродье, которое давно пора истребить, добилось того, что цена назначалась в зависимости от спроса и предложения, то есть мерилом ее стали служить элементы, не зависящие от качества товара! Какое вопиющее кощунство!

Покачнувшись, Гитлер в изнеможении опустился на стул. Гости облегченно вздохнули, заерзали и, в ожидании долгожданного конца мучений, привстали с мест. Но словно для того, чтобы, как и Сталина под Сталинградом, лишить их всех иллюзий спасения, Гитлер стремительно вскочил со стула и снова заговорил без малейших пауз, истерично, как в трансе.

– Немногие знают, что в молодости у меня была партийная кличка «герр Вольф». И эта ставка названа мною «Вервольф» неслучайно! Я призван создать на территории рейха новую, еще невиданную на Земле расу людей. Эти люди будут сильны, как волки, жестоки и умны, как волки, и покорны моей воле, как волки в стае покорны своему вожаку! В свою особую миссию я окончательно уверовал, когда стоял перед копьем Судьбы, которым римский центурион Гай Кассий из милосердия пронзил тело Христа. Я уже принял меры, чтобы найти и легендарную чашу Судьбы, чашу Грааля, в которую Мария Магдалина собрала кровь Спасителя! Когда я объединю в своих руках эти святыни, я смогу повелевать миром! Сегодня я удостоверился, что мой «Вервольф» действительно стоит на колоссальной гранитной плите. Гранит – это твердыня! Интуиция не подвела меня, когда я отверг предложение построить «Вервольф» в районе Лубны. Винница, только Винница! Я слышал, что гранит излучает таинственные невидимые лучи, смертельно опасные для человека. Но только я знаю то, чего не знает никто: эти лучи смертельно опасны для наших врагов, а пройдя сквозь мое тело, они сделают меня непобедимым! Да здравствует «Вервольф»!

При этих словах, произнесенных Гитлером каким-то зловещим свистящим шепотом, оглушенным и ослепленным гостям показалось, что пол под ними на миг ушел из-под ног, как будто где-то глубоко под землей циклопическая гранитная плита на миллиметр сдвинулась с места.

Глава 4

17 июля 1942 года. «Вервольф». Ночь

Работать и отдыхать Гитлер мог только в абсолютной тишине. Глубоководной, кладбищенской, почти космической. Даже жужжание мух и шелест крыльев бабочек доводили его до истерики. Поэтому в домике номер 11, в самом центре ставки, задолго до его приезда все окна были затянуты проволочной сеткой, и каждое утро ординарцы с мухобойками гонялись порой за одной-единственной мухой или осой, случайно залетевшей в комнату и не желавшей покинуть ее добровольно.

На всех столах стояли стаканы с чистейшим украинским медом, а с потолков свисали мухоловки. В коридоре и над крыльцом синели специальные лампы с током высокого напряжения, на которых живьем сгорали сотни особо зловредных насекомых.

Вот и в эту ночь над ставкой повисла мертвая тишина. В первый же день приезда фюрера на двадцать восемь постов заступили пятьдесят шесть патрулей. Охранная группа «Ост» регулярно очищала окрестности от неблагонадежных и подозрительных элементов: евреев и всех тех, кто противостоит или способен противостоять «новому порядку». «Вервольф» был со всех сторон наглухо оцеплен солдатами элитной части СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и зенитным дивизионом.

В радиусе пяти километров от центральной зоны развернулась зона безопасности, где жил обслуживающий персонал и где охрана могла открывать огонь на поражение по любому неопознанному объекту без предупреждения, будь то человек или животное.

Доступ к домику номер 11 согласно особому распоряжению начальника личной охраны фюрера Раттенхубера был открыт только персонам самого узкого, особо приближенного к Гитлеру круга.

Сразу же по прибытии «Кондор-200» был подготовлен к очередному вылету – в любое время, при любых обстоятельствах. Без членов экипажа ни один механик не имел права проникнуть в самолет. Все работы велись только в присутствии бортинженера. Если же он вынужден был отлучиться, все операции внутри «Кондора» мгновенно прекращались и объявлялся перекур.

Перед каждым вылетом Гитлера совершался испытательный полет продолжительностью не менее десяти минут. Специалисты считали, что такого времени вполне достаточно, чтобы подложенный в самолет взрывной механизм сработал.

На аэродроме в Калиновке два полка истребителей были готовы в любой момент надежно прикрыть ставку с воздуха. Но по странному стечению обстоятельств – русская авиация вела себя крайне пассивно и за все время существования «Вервольфа» не предприняла ни одной серьезной попытки прорваться к нему. Так что фюрер мог спать совершенно спокойно.

Итак, к двум часам ночи, распрощавшись с участниками «новоселья», Гитлер перебрался в свои апартаменты, состоящие из финского домика и бункера, и вместе с любимой овчаркой Блонди уютно расположился в гостиной напротив камина.

Многочасовое застолье перевозбудило его до крайности, и сейчас в гробовой тишине, изредка прерываемой сопением и ворчанием Блонди, Гитлер отчетливо слышал, как в перенапряженном мозгу детонируют не разорвавшиеся вовремя мысли, а душа – то неистово рвется наружу, то болезненно сжимается до физической точки.

Мало кто знал, что вождь Третьего рейха, окруживший себя ариеподобными эсэсовцами, с презрением относившийся к расово ущербным недочеловекам, сам был внешне и внутренне весьма ущербен. Специально пошитые галифе скрывали диспропорцию плеч и бедер, пренеприятная на вид щеточка усов – утиный нос, а знаменитая челка – узкий дегенеративный лоб.

Жестоко протравленные еще в Первую мировую во Фландрии легкие Гитлера, на рентгеновских снимках напоминали «ветки с ободранной корой». Его организм разрушался со скоростью разложения свежего трупа в сорокаградусный влажный зной.

Постоянные боли в желудке порой доводили его до неконтролируемых приступов ярости. Его мучила астма, у него отекали ноги, гнили зубы, катастрофически ухудшалось зрение.

Пациент «А» (так Гитлер проходил в медицинских картотеках) принимал до восьмидесяти двух лекарственных препаратов, по 100–150 таблеток в неделю! В моменты обострения болезней инъекции приходилось делать так часто, что личный лечащий врач Морелль буквально не отходил от него. Для поддержания морального духа он регулярно вводил ему первитин, хорошо известное в элитных частях СС средство, которое потомки назовут «наркотиком фюрера». В общем, спасал, как мог.

Вот и сейчас Гитлер с ужасом предчувствовал надвигающийся приступ головной боли. Он не был патологическим трусом, после Первой мировой два Железных креста первого и второго класса украшали его грудь, и, в отличие от Сталина, Гитлер все же старался быть поближе к фронту и не раз попадал в скверные ситуации.

Но боли фюрер боялся панически. Особенно не переносил зубную. Лейб-дантисту Блашке пришлось немало повозиться со своим не в меру чувствительным сановным пациентом во время лечения корней и растянуть процедуру аж на восемь сеансов, чтобы сделать ее менее мучительной. Но и при этом Гитлер все время хватал врача за руку и дергал головой. Правда, соратник Адольфа Герман Геринг, находясь в стоматологическом кресле, вообще начинал дико орать еще до всякой боли.

Чтобы предупредить подступающий кошмар, Гитлер начал лихорадочно растирать ладонями затылок, а затем положил руку на голову Блонди и завороженно уставился на огонь в камине. Несмотря на жару, камин пылал круглосуточно. У фюрера, особенно по ночам, мучительно мерзли ноги.

Его все больше тревожила судьба наступления группы армий «Юг», судьба операции «Блау». Совсем неожиданно припомнился его собственный тост во время вечерней трапезы. Почему он, подымая бокал за успешное начало операции «Блау», говорил только о Сталинграде? Ведь операция «Блау» – прежде всего прорыв на Кавказ! Новый блицкриг, когда русские, потеряв бакинскую и грозненскую нефть, окажутся в той самой дрековой ситуации, в которой сейчас находятся немцы.

Нет нефти – нет войны! У русских нефть есть, у Германии – нет. Значит, надо сделать так, чтобы было наоборот!

Поэтому задача 1-й танковой армии Клейста – выход через кавказские перевалы к нефтепромыслам Баку и Грозного, а задача армии Паулюса – продвигаясь в направлении Сталинграда, надежно прикрывать ее фланг и только после завоевания Кавказа развернуть решающее сражение за город на Волге.

Недаром 1 июня на совещании в Полтаве фюрер недвусмысленно сказал:

– Если мы не получим нефть Кавказа, то вынуждены будем покончить с этой войной. Основной нашей задачей теперь становится реализация плана «Блау».

Сталинград тогда почти не упоминался. Для всех он был лишь очередной точкой на карте, которую всевластному и самовлюбленному азиатскому деспоту вздумалось назвать своим именем.

Гитлеру докладывали, что точно так же именем вождя названы десятки городов и сел СССР. А Сталинград на Волге – отнюдь не Ленинград на Неве! Глухая провинция, которую русским после потери нефтепромыслов просто нечем будет защищать.

Так почему, черт возьми, буквально час назад на своеобразной «тайной вечере» он недвусмысленно дал понять своим генералам, что «Блау» – Сталинград, а о Кавказе, как в апреле о Сталинграде, даже не упомянул?

Гитлер фанатично верил в свою божественную интуицию, искренне полагал, что каждое его слово – вещее, а каждая мысль – судьбоносная.

Встав с кресла, он прошелся по гостиной. Походка была шаркающей, слегка заваливающейся на бок. На людях он старался ходить ровно, и пока ему это удавалось.

Пришло время с помощью камердинера Линге переодеваться ко сну. Но последняя мысль заворожила его. Внутренний голос упорно твердил, что тост, произнесенный накануне, был неслучаен.

– Сталинград, Сталинград, Сталинград! – раздраженно самому себе повторял Гитлер. – Какого черта?! Операция «Блау» завтра. Нет, уже сегодня! Пять моих лучших армий нацелены на Кавказ! Война не шахматная доска, за пять минут не переставишь все фигуры! Но мои глупые генералы думают именно так! Они все время путаются у меня под ногами, подкидывают разные вздорные идеи, и никогда не знаешь, что это – очередной генеральский кунштюк или подлое предательство! Подумать только, эти олухи в погонах даже не способны хранить военную тайну! Возят с собой секретнейшие документы, как письма своих грязных шлюх, умудряются попадать с ними живыми и мертвыми в плен к русским, как этот самый… майор Рейхель из штаба 23-й танковой дивизии! Осел летчик «нечаянно» залетел на сторону врага, а осел майор не додумался сперва сжечь документы и только потом с чистой совестью умереть! Какое свинство! Если бы он попал в русский плен живым, я лично написал бы письмо Сталину с требованием повесить мерзавца! Тысячу раз прав Сталин, когда говорит, что все пленные – предатели родины!

Гитлер гневно стукнул кулаком по столу, в дверном проеме на миг показалась голова верного Линге, но фюрер раздраженно отмахнулся, и тот исчез. Гитлер плюхнулся в кресло и, при-жмурив глаза, попытался припомнить тот позорный, с непредсказуемыми последствиями, инцидент.

Глава 5

17 июля 1942 года. «Вервольф». Ночь

То, что он прочитал в этот день в срочном донесении генерала Йодля, повергло его в шок и неописуемую ярость. Он читал, перечитывал, чувствуя, что медленно сходит с ума.

«19 июня 1942 года на даче бывшего секретаря советского обкома партии, на окраине Харькова, командир 40-го танкового корпуса генерал Штумме устроил корпоративный ужин. В числе приглашенных были командиры всех трех дивизий корпуса, начальник штаба корпуса Франк, командир артиллерии и многие другие. Отлично поужинав и выпив, гости потеряли контроль над собой и, даже забыв, что находятся в присутствии командира корпуса, решили пригласить дам. Штумме пресек эту недопустимую вольность младших офицеров.

Через минуту штабной писарь доложил начальнику оперативного отдела корпуса полковнику Гессу, что его срочно вызывают к телефону. В коридоре писарь сообщил:

– У них что-то случилось в 23-й танковой дивизии.

На проводе был начальник штаба дивизии Гайсгебер. Переговорив с ним, Гесс тут же доложил генералу Штумме и командиру 23-й танковой дивизии генералу фон Байденбургу, что в 9 часов утра начальник оперативного отдела 23-й дивизии майор Рейхель и пилот лейтенант Дохант на самолете “Физелер Шторх” вылетели с аэродрома “Харьков Северный” в штаб 17-го армейского корпуса для уточнения плана совместных действий и осмотра района дислокации дивизии.

– Сейчас уже 22 часа, а они туда не прибыли, – мрачно доложил Штумме Гесс. – Обзвонили всех, никто их не видел.

– Что у них было при себе? – спросил Штумме.

– Планшеты с картами и документы по “Блау”.

– Мобилизовать всех на поиски! Если они попали к русским, нас всех ждет суд!

Вскоре из штаба 336-й пехотной дивизии сообщили, что видели немецкий самолет в районе передовых позиций русских. Разведрота тут же вышла на поиски пропавших. Оказалось, что самолет с лейтенантом Дохантом и майором Рейхелем на борту из-за тумана и ошибки летчика очутился над нейтральной полосой и был сбит русскими зенитчиками. Майор погиб, а портфель с секретнейшими документами, относящимися к операции “Блау”, попал в руки противника. Тогда Гитлер был беспощаден. Из-за какой-то мелкой штабной сволочи ставилась под угрозу судьба величайшей операции Второй мировой, а возможно, и самого рейха!

– Они все хотят украсть у меня победу! – фюрер от возмущения ломал руки и топал ногами, давление тут же подскочило до крайнего предела, пришлось вызвать врача.

С тех пор эта горькая фраза будет повторяться Гитлером не раз, благо, что поводов для нее будет все больше и больше. Командир корпуса Штумме, начальник штаба корпуса Франк и командир 23-й танковой дивизии были сняты с постов и отданы под суд. Их дело рассматривал имперский военный суд под председательством самого Геринга. За них попытались вступиться Кейтель и Паулюс, но фюрер был неумолим. Штумме дали пять лет, а Франку – три года.

Однако вскоре, как это случалось не раз, Гитлер передумал. Оба были не только помилованы, но и пошли на повышение.

Так, Штумме сменил на посту командующего армии «Африка» заболевшего Роммеля, а Франк стал начальником его штаба. Через четыре дня после вступления в должность и в первый же день наступления англичан под Эль-Аламейном, Штумме внезапно умер от сердечного приступа. Фюрер расценил это как вопиющую неблагодарность.

Чтобы хоть как-то дезориентировать противника, волею случая перехватившего ценную информацию, и спасти план «Блау», немецкое командование в кратчайшие сроки разработало и осуществило операцию по дезинформации русских под кодовым названием «Кремль».

Если бы Гитлер знал, что, когда командующий Юго-Западным фронтом маршал Тимошенко сразу же после захвата документов позвонил по прямому проводу Сталину, и для отражения уже неизбежного удара немцев попросил «хотя бы одну дивизию» из резерва Ставки – то Сталин полушутя, полувсерьез ответил:

– Если бы дивизии продавались на рынке, я бы купил для вас не одну, а пять-шесть дивизий, но их, к сожалению, не продают. Все. Всего хорошего. Желаю успеха!

Если бы Гитлер это знал!

Сам Гитлер в подобных случаях поступал точно так же.

Глава 6

17 июля 1942 года. «Вервольф». Ночь

Из-за несусветной жары весь день домик Гитлера поливали водой. Но к ночи стало промозгло и холодно. Несмотря на включенное паровое отопление и вовсю пылающий камин, ноги Гитлера мерзли и немели нестерпимо. Временами он чувствовал сильное головокружение. Предметы предательски перемещались по комнате, иногда надвигались на него, грозя опрокинуть навзничь и раздавить.

– Никому нельзя доверять, Блонди! – жаловался собаке Гитлер. – Немцы ничуть не лучше русских! Такие же неуклюжие, с вытянутыми телами и угловатыми головами! Они даже умереть не могут достойно и своевременно, до конца выполнив свой долг перед рейхом и мою волю! Подумать только, прохвост Рейхель подох, не уничтожив секретнейший документ! Я несчастнее Наполеона, Блонди! Мне приходится возглавлять армию, сплошь состоящую из калек и предателей!

Блонди задумчиво морщила узкий лоб, зевала и пыталась лизнуть руку хозяина.

И вдруг в голове Гитлера отчетливо посветлело. Возникла какая-то предсмертная ясность. Он ощутил, как неудержимо наливаются кровью онемевшие ноги. Гитлер напрягся, пытаясь понять происходящее.

– Ты ничего не заметила, Блонди? – горячечным шепотом спросил он собаку. – А я, кажется… все понял! Русские знают направление нашего главного удара. Они наверняка решат, что мне уже не успеть изменить план «Блау». А разве я сам решил бы иначе?! Но я успею! И на этот раз мне нет нужды советоваться ни с Бисмарком, ни с Клаузевицем, чтобы понять… что главных ударов должно быть два! Сталинград и Кавказ! Одновременно, с одной и той же сокрушительной силой! Правда, – Гитлер с некоторой досадой хрустнул больными пальцами рук, – придется ополовинить армию Клейста… Но зато как удивятся русские, когда мы ударим по ним одновременно с двух сторон! Не правда ли, партайгеноссе Сталин?!

Глава 7

17 июля 1942 года. «Вервольф». Утро

– Доброе утро, мой фюрер! Уже пора!

Утреннее приветствие – единственное, в чем камердинер Гитлера штурмбаннфюрер СС Хайнц Линге позволял себе проявить инициативу. Дальше, на протяжении всего дня, он предпочитал только отвечать на вопросы хозяина. Но утреннее приветствие – это святое! И Хайнц Линце гордился тем, что он единственный человек в рейхе – да что там в рейхе – в мире! – которому позволено вот так запросто поутру негромко, но отчетливо постучать в дверь спальни, потом спокойно, без всякого напряжения голоса, без заискивания, однако не без едва заметного боготворения поприветствовать фюрера. Снова постучать и только после этого, не дожидаясь ответа, вкатить в комнату сервировочный столик с завтраком.

Все четко, ничего лишнего: ни жеста, ни звука. На столике тоже ничего необычного, никаких излишеств. Никакой отсебятины.

Так и сегодня – все, как всегда. Ровно в десять хозяин забрал со стула около двери спальни утреннюю корреспонденцию. Фюрер любил просматривать ее, лежа в постели.

В одиннадцать специальным звонком он дал знать, что переоделся, умылся, побрился и готов к завтраку.

Вот и настал его, Хайнца Линге, звездный час! Мягкий стук в дверь.

– Доброе утро, мой фюрер! Уже пора!

Снова контрольный стук в дверь – это ритуал. И вот он, штурмбаннфюрер СС, камердинер и все такое, вкатил сервировочный столик с завтраком в покои бога немецкого народа Адольфа Гитлера!

Как всегда, завтрак предельно прост, но изыскан. Файнкост! Ромашковый чай и сладкий сдобный хлебец с маслом и мармеладом.

– Хайнц, – фюрер улыбается Линге, как «своему», – что там на улице? Опять жара?

– Не совсем так, мой фюрер, – осторожно возражает Линге. – Жара придет к двенадцати, когда солнце будет в зените. Как всегда, желаете начать день с неторопливой прогулки?

– Само собой разумеется, дружище!

С людьми своего окружения Гитлер отменно вежлив и доброжелателен. Если человек начинал его раздражать, как бывший камердинер Краузе, то проще всего отлучить его от своей персоны, послав на фронт, да черт знает куда! Но с остальными, преданными не за страх, а за совесть, следует обходиться дружелюбно, по-родственному.

– Само собой разумеется, – с улыбкой повторил Гитлер. – Нельзя нарушать порядок вещей! Неторопливая прогулка при любой погоде для меня дело принципа! Неуклонное следование принципам, дорогой Линге, закаляет характер. Но, может быть, ты другого мнения?

– Никак нет, мой фюрер! Вы абсолютно правы! Порядок превыше всего! Но если вы желаете прогуляться до наступления жары, следует поторопиться!

– Ну и куда же ты мне посоветуешь пойти?

– Могу порекомендовать вам прогулку на катере по Бугу, мой фюрер! Я слышал, тут чудесный ландшафт!

– Нет, Хайнц. Ровно в двенадцать у меня встреча с моими генералами. Очень важная встреча! И потом, прогулка – моцион для ног. А катер – это совсем другое. К тому же это надолго. Катер придется отложить… до вечера. Ну, чем ты меня сегодня побалуешь?

Гитлер подсел к столику. Как всегда, завтракал он стремительно, буквально за пять минут. Неуклюже опершись левой рукой о подлокотник кресла, правый локоть установив на край стола, он одним движением кисти быстро подносил смазанный маслом и мармеладом кусок хлебца ко рту и, почти не разжевывая, по-волчьи, глотал. Как всегда, и в этот раз он съел и выпил все – до последней крошки хлебца и до последней капли ромашкового чая.

Того же Гитлер неизменно требовал и от гостей. Слугам категорически запрещалось уносить тарелки с остатками пищи. Начисто вылизанная тарелка считалась признаком хорошего воспитания и патриотизма: во время войны продукты питания в Германии на вес золота.

Покончив с едой, Гитлер довольно раздраженно посмотрел на Линге:

– Ну, давай свои чертовы таблетки, мучитель! Я знаю, за моей спиной доктора Морелля зовут шарлатаном! Когда у Краузе был катар, я посоветовал ему пойти к Мореллю, чтобы тот сделал ему укол. И что мне заявил этот шайскерл?

“Я не позволю доктору Мореллю делать мне уколы, иначе я погиб навеки”.

Тогда я сказал, что это не совет, а приказ. Но Краузе отказался выполнить и мой приказ. Выходит, он лучше меня знает, что ему нужно! Пусть теперь покормит вшей на фронте! Вот и доктор Геббельс о том же: “Этот преступник никогда не переступит порог моего дома”. Так, может быть, все они правы? Ведь такого количества лекарств, которыми Морелль меня пичкает нет в природе! Тебе не кажется, что у некоторых из них привкус горького миндаля? Ты когда-нибудь пробовал на вкус цианистый калий, дружище Линге? Попробуй! Тогда поймешь, о чем я говорю!

– Но… мой фюрер! – Линге возмущенно всплеснул руками. – Все это не совсем так! Доктор Морелль просто чудотворец! Я сам…

– Что сам? – удивленно вскинул голову Гитлер. – Ну что ты там мнешься, говори! Я приказываю! Или у тебя от меня есть тайны?

– Мой фюрер, – решительно выдохнул Линге, – от вас у меня нет никаких тайн! Доктор Морелль лечил меня от дурной болезни. Вы же в курсе, что такое солдатский бордель, венгерские певички и все такое! Так он меня натурально спас, и притом совершенно бесплатно!

– Да, – согласно поджал губы Гитлер, – что есть, то есть. Морелль был классным венерологом! К счастью, это не по моей части!

Даже старине Линге фюрер не собирался сообщать, что накануне войны как-то обращался к довольно известному берлинскому венерологу доктору Мореллю за консультацией по подозрению аналогичной болезни. Правда, подозрение это фюрер себе придумал сам, и Мореллю не составило труда развеять его опасения.

Визит к венерологу был государственной тайной. Но после него Морелль стал лейб-врачом Гитлера, единственным и незаменимым, и пару раз своего пациента действительно спас, что не мешало тому время от времени – наедине со своим верным Линге ставить под вопрос квалификацию своего доктора.

– Так ты полагаешь, Хайнц, венеролог может лечить все болезни?

– Конечно, мой фюрер! – убежденно воскликнул Линге. – Почему нет?! – и позволил себе пошутить не к месту. – Все болезни от… этого самого! К тому же доктор Морелль – член нацистской партии с тридцать третьего года! Разве может врач-нацист причинить вред своему фюреру?!

– Хм, – Гитлер в раздумье откинулся в кресле, – хотелось бы верить!

И вдруг истерично ударил кулаком по сервировочному столику:

– Мне и евреям хотелось бы верить! Говорят, что когда-то они были лучшими врачами Европы! Все короли и даже папы лечились только у них! Но я раскусил их подлую сущность! И теперь они наши злейшие враги! Это евреи заразили весь мир ненавистью к нам! Это из-за них мы теперь одни… во всей Вселенной! Евреи – это цианистый калий, бомба замедленного действия, чума двадцатого века!

И так же неожиданно, словно придя в себя, почти весело проворчал:

– Между прочим, большевистский вождь Ленин ни за что не хотел лечиться у врачей-коммунистов! Он говорил, что они всю жизнь заняты революцией и ни черта не смыслят в медицине. И приказал для себя выписать врачей из Германии! Вот так-то, дружище Линге! А ты говоришь: врач-нацист! Но доктор Морелль вне подозрений! Так говорит мне мое шестое чувство, мой внутренний голос! Я никому не позволю усомниться в докторе Морелле! Но боже… какую гадость он мне все время подсовывает!

Глава 8

17 июля 1942 года. «Вервольф». Полдень

Ровно в 11 часов 20 минут Гитлер покинул свой блокгауз. И тотчас же за его спиной с трех сторон замаячили черные мундиры эсэсовцев личной охраны фюрера, возглавляемой группенфюрером СС Раттенхубером.

Гитлер быстро пошел по узкой дорожке, для маскировки присыпанной сверху свежими листьями и хвоей. Благодаря этому с воздуха все дорожки ставки были абсолютно невидимы. Для той же цели по всей территории «Вервольфа» были посажены сотни деревьев и тысячи кустов.

Внезапно фюрер, резко оглянувшись, направился прямо навстречу к ближайшему эсэсовцу. Тот не успел среагировать, и через несколько секунд оказался перед Гитлером на расстоянии десятка шагов.

– Если вы так боитесь остаться один, то идите и охраняйте себя сами! – гневно крикнул ему Гитлер. – Я не нанимался вас охранять!

Круто, по-военному развернулся и еще быстрее продолжил «неторопливую прогулку».

Охрана исчезла из виду, и только длинные черные тени на земле то тут, то там, теперь выдавали ее присутствие.

На пути к резиденции штаба оперативного руководства вермахта Гитлер заметил в небе набирающий высоту немецкий самолет. Вот он достиг заданной отметки, слегка накренился на одно крыло и устремился на запад.

Фюрер глянул на часы: все точно! Как раз в это время с аэродрома около ставки специальным рейсом будет теперь ежедневно вылетать самолет на Берлин. Через четыре часа он приземлится на военном аэродроме столицы рейха.

Точно так же со вчерашнего дня между Берлином и ставкой действует постоянная транспортная челночная связь. Раз в сутки с берлинского вокзала Шарлоттенбург ровно в 19 часов 51 минуту будет отправляться литерный поезд, чтобы в 6 часов 45 минут, миновав без остановок Варшаву, Брест, Ковель, Ровно и Бердичев, прибыть в Винницу. А поздно вечером из Винницы выйдет другой литерный, который будут ждать на Силезском вокзале Берлина.

– Маятник Фуко! – загадочно прошептал фюрер, глядя на самолет.

Гитлер никак не мог вспомнить: то ли он видел этот странный прибор в оккупированном Париже, то ли о нем ему рассказал всезнающий Шпеер.

На мгновенье ему показалось, что маятник Фуко не имеет никакого отношения к регулярным челночным рейсам между Винницей и Берлином. Но уже в следующюю секунду все сомнения были отброшены прочь! «В эту голову – фюрер самодовольно постучал средним пальцем правой руки по собственному черепу – ничто не приходит просто так!»

Как всякий, абсолютно непоследовательный и необязательный человек, Гитлер благоговел перед точностью и неотвратимостью исторических поступков и событий. «А маятник – пусть даже и Фуко! – разве это не эталон бессмертной неизбежности, начала и конца, жизни и смерти, победы и поражения?»

Шальная мысль о неизбежном поражении после стольких побед, Гитлеру категорически не понравилась. Он чуть было не сосредоточился на ней, но налетевший невесть откуда рой мух и комаров отвлек его от этого пренеприятного и отнюдь небезопасного занятия.

Глава 9

17 июля 1942 года. «Вервольф». Полдень

В штабе оперативного командования вермахта, Гитлера уже ждали начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии (ОКВ) генерал-фельдмаршал Кейтель, начальник штаба Верховного командования сухопутных войск генерал-полковник Гальдер, начальник оперативного отдела Генерального штаба сухопутных сил Германии (ОКХ) генерал-майор Хойзингер, генерал-квартирмейстер ОКХ генерал-лейтенант Вагнер, а также специально вызванные с фронта командующие армиями, наступающими на Кавказ и Сталинград, и главный адъютант Гитлера Шмундт.

Во всю длину огромного стола были аккуратно разложены испещренные сотнями цветных пометок и стрелок подробнейшие карты юга России.

Войдя в помещение, Гитлер сперва небрежным жестом отсалютовал всем собравшимся, а затем поочередно поздоровался с каждым по отдельности. При каждом рукопожатии он с располагающей улыбкой говорил нечто неопределенно приятное, но глаза его при этом смотрели в упор в глаза визави, напряженно и… неуверенно.

Перед ним была элита вермахта, кадровое офицерство, «неприкосновенная» германская каста. Многие представители этой касты носили фамилии с амбициозной приставкой «фон». Почти все – из старой доброй Германской имперской армии, в которой Гитлер дослужился лишь до ефрейтора и носил это солдатское звание с гордостью.

И даже сейчас, когда все эти генералы и фельдмаршалы стояли перед ним по стойке смирно, и с кажущимся неподдельным чувством глубокого удовлетворения, жали протянутую им руку, он, Адольф Гитлер, никак не мог избавиться от этого мерзкого привкуса собственной неполноценности, который он ощутил, стоя перед престарелым рейхспрезидентом фельдмаршалом фон Гинденбургом в день назначения его рейхсканцлером.

О, он на всю жизнь запомнил тот, в сущности, роковой день, когда его после долгих, даже под давлением своего сына Отто, колебаний принял в президентском дворце легенда Первой мировой, суровый фельдмаршал Гинденбург.

Во дворце ремонт, и Гитлер в черном рединготе и цилиндре, в сопровождении Фрика и Гутенберга из «Стального шлема» вынужден пройти к кабинету рейхспрезидента через дом 77 на Вильгельмштрассе.

У дома их уже ждал Франц фон Папен в мягкой фетровой шляпе и длинном пальто. Все они – члены будущего правительства Германии. Если, конечно, старый вояка Гинденбург в последний момент не выкинет какой-нибудь фортель!

А Гинденбург может себе позволить все! Ему не очень-то по душе невысокий человек в черном рединготе и цилиндре, «богемский ефрейтор», как презрительно только что назвал он Гитлера.

Да-да! Именно так:

– Богемский ефрейтор уже дает о себе знать! – гневно бросил он государственному секретарю Мейснеру, когда до него донеслись вопли Гитлера и Гутенберга, внезапно перессорившихся у самой двери в его кабинет.

Гитлер до сих пор слышит сухой протокольный голос Мейснера, выглянувшего на шум из двери кабинета рейхспрезидента:

– Президент с минуты на минуту может уйти к себе.

Он даже не считает нужным обратиться к ним: «господа». Они для него лишь жалкие, презренные шарлатаны, которых президент под угрозой государственного переворота, якобы затеянного генералом фон Шлейхером, вынужден принять в столь поздний час.

Гитлер отлично помнит, как дрожали его колени и пересохло во рту, когда он входил в облицованный дубовыми панелями кабинет Гинденбурга. Как он побледнел, как будто только что наглотался иприта, когда фельдмаршал встал из-за стола, чтобы принять у него требуемую законом торжественную присягу.

– Я клянусь, – сжевывая слова, промямлил Гитлер, – с божьей помощью… служить Германии и вашему превосходительству…

И вдруг, как в старые добрые времена во Фландрии, вытянувшись во фрунт и поедая глазами старшего по званию, бодро отчеканил:

– Как я служил вам, когда был солдатом!

Затем почти подобострастно попросил разрешения удалиться, предварительно склонившись перед фельдмаршалом в глубочайшем поклоне.

Глава 10

Оперативную обстановку докладывал Франц Гальдер. Он не был «фоном», но в последнее время раздражал фюрера сильнее всех. Может быть, потому Гитлер вслушивался в каждое слово этого поистине «баловня судьбы».

В глазах «богемского ефрейтора» – Гальдер был более чем аристократом, к которым Гитлер, как к ряженым уличным актерам, относился с легким презрением потомственного плебея. Но Гальдер был из старинного баварского рода потомственных военных, из тех счастливчиков, кому военная карьера перешла по наследству и кому Гитлер всегда неистово завидовал, и перед кем благоговел.

В то время, как дитя инцеста, нищий австриец без определенных занятий и места жительства тщетно пытался поступить в Венскую художественную академию, избегая службы в австрийской армии под предлогом, что он не желает воевать за «габсбургское государство» вместе с евреями и чехами, Гальдер сразу же после кадетского корпуса был зачислен в Баварский артиллерийский полк, без проблем и с отличием окончил Баварскую военную академию и получил место в штабе дивизии.

Вот и сейчас, глядя, как начальник Генерального штаба Главного командования сухопутных сил с математической скрупулезностью раскладывает перед ним пасьянс начатой 28 июня судьбоносной операции «Блау» (после глупейшего дела майора Рейхеля «Брауншвейг»), Гитлер не мог не доверять его выдающимся способностям генштабиста, но самому Гальдеру не то что не доверял, а попросту не верил.

Они с Гальдером – две параллельные прямые, которые даже в космосе никогда не пересекутся!

Для Гальдера – прежде всего важны цифры, факты и точный аналитический расчет. Для Гитлера – божественная интуиция, которая, по его твердому убеждению, в минуты аффекта и прозрения позволяет ему видеть то, что скрыто временем.

Гальдер – весь в деталях и подробностях. Гитлер – одержим глобальностью происходящего, ему дано слышать «музыку сфер».

Пока Гальдер вместе с немецкими армиями через пень-колоду тянется к Дону, фюрер – уже на краю Вселенной!

– Вчера противник эвакуировал Ворошиловград, – с бесстрастностью немецкого педанта констатирует Гальдер. – 1-я танковая армия встретила у Каменска сопротивление, однако смогла создать плацдарм и расширить его.

Голос Гальдера звучит монотонно. Для Гитлера слишком монотонно, почти беззвучно. Он не возбуждает его всегда рвущейся наружу души. Наоборот, пылью мелких подробностей забивает ее пламя.

– Завтра можно атаковать Шахты, – продолжал наводить скуку Гальдер. – 4-я танковая армия силами дивизии «Великая Германия» вышла к Дону. Продвижение 6-й армии вниз по течению Дона осуществляется успешно. Противник не оказывает серьезного сопротивления.

– Гальдер, – нетерпеливым жестом руки фюрер прервал доклад, – почему 6-я армия топчется на месте? Разве не очевидно, что русские уже сломлены и опоздали с переброской резервных армий с Московского направления? Йодль доложил мне, что мы уже сейчас можем форсировать наступление на Сталинград, не дожидаясь победы на Кавказе, которая, по сути, предрешена. Чего вы ждете?! Путь на Сталинград открыт! Мы уже к сентябрю можем привести войну с Россией к решающему исходу!

– Но, мой фюрер! – Гальдер был заметно озадачен. – По плану «Блау» 6-я армия, достигнув Дона, не должна форсировать наступление на Сталинград. Ее задача – прикрывать фланг армий, наступающих на Кавказ. К тому же 13 июля для усиления кавказской группировки вы лично распорядились перебросить туда со Сталинградского направления танковую армию Гота! Если помните, я был категорически против таких… спонтанных корректировок в плане «Блау». Без Гота Паулюс не в состоянии…

– План «Блау», план «Блау»! – в глазах Гитлера заметалось северное сияние. – Да вы догматик, Гальдер! Как, впрочем, и все ваши подчиненные! После инцидента с майором Рейхелем неукоснительное следование плану «Блау» не только бессмысленно, но и опасно! Вы, конечно, думаете, что Сталин – полный идиот и не нашел ни одного переводчика с немецкого на русский! Уверен, вы будете скоро оч-чень разочарованы! Когда же вы наконец научитесь действовать по обстоятельствам?!

– Мой фюрер, – сдержанно возразил Гальдер, – но своей директивой 41 вы сами определили направлением главного удара – Кавказ. Вы сами справедливо указали, что после Москвы вермахт пока не в состоянии наступать с равной силой на двух направлениях.

– Когда это было, Гальдер?! Ах, в апреле! А потом еще в июне, в Полтаве! А сейчас 17 июля, господа! Вы все тут живете прошлым! Все меняется, господа! Кроме вас, разумеется!

– Да, сегодня 17 июля! – теперь уже нервно дернулся Галь-дер. – Вот именно! Мне стыдно говорить, но мы вынуждены покорять Кавказ на остатках горючего!

– Что вы хотите этим сказать, Гальдер?! Что я не понимаю значение Кавказа для нашей победы?! Да будет вам известно, что еще до прихода к власти в тридцать втором я тайно, в одном из мюнхенских отелей встречался с представителями «ИГ Фарбениндустри». Причем по их инициативе! Тогда я обещал им не более получаса. Я был по горло занят выборами. «О чем у нас пойдет речь, господа?» – нетерпеливо спросил я их. – «О гидрогенизации угля», – ответили они. – «Признаться, я сперва был ошарашен. Ведь я тогда еще не был канцлером».

«При чем тут я?!» – сказал я им. – «Но чем дольше я слушал их, тем реже смотрел на часы, а затем и вообще забыл про них! Так я узнал о создании синтетического моторного топлива, без которого не обойтись в предстоящей «войне моторов». Они заверили меня, что готовы немедленно приступить к реализации этого проекта, как только я приду к власти и окажу им содействие! И я не обманул их доверия! Став канцлером, я лично курировал этот проект. Ведь своей нефти у нас, как известно, нет. Эти господа, Гальдер, поверили мне, когда я был еще ничем! А вы не верите мне теперь, когда я ваш Верховный главнокомандующий! Так вот», – Гитлер с грохотом опустил кулак на край столешницы, – «Я вам всем ответственно заявляю: Германия сегодня сильна, как никогда! Русские бегут по всему фронту! Мы можем и будем брать одновременно Кавказ и Сталинград! Отныне у нас два направления главного удара! Поэтому я приказываю немедленно вернуть танковую армию Гота на Сталинградский фронт!

Истеричные вопли Гитлера шокировали генералов, и в особенности Гальдера.

«И этого безумца я обречен поддерживать до конца! – в отчаяньи подумал он. – Но ему, шайсе, всегда так везло! Как всякому безумцу!»

А Гитлер смотрел на Гальдера со все нарастающим подозрением. Совсем недавно, буквально несколько дней назад, генерал Модель в споре с ним по поводу передислокации корпуса его армии, позволил себе вопиющую наглость:

– Кто из нас командует 9-й армией, мой фюрер? Я или вы?

Тогда свита Гитлера замерла в ужасе от случившегося. Но фюрер тоже позволил себе крайность, и на удивление спокойно, без ожесточения ответил:

– Хм, думаю, пока вы, Модель. Хорошо. Делайте, как считаете нужным, но за все будете отвечать головой!

А 13 июля пришлось сместить с должности самого главнокомандующего группой армий «Юг» фон Бока. Тот тоже был в корне с ним несогласен, надерзил и вообще, как оказалось, не совсем разделял его божественные замыслы: что-то плел насчет преступлений против гражданского населения СССР, которые, якобы, несовместимы с «правами человека»!

– Я не позволю вам, Бок, устроить мне вторую Москву! – крикнул Гитлер Боку вдогон. – Даже во имя мифических «прав человека»!

И как только его угораздило после позорного поражения под Москвой поставить этого «альтруиста» во главе операции «Блау»!

И вот теперь извольте радоваться, Гальдер тоже беспардонно спорит с ним, как с простым смертным! Поучает, как фельдфебель новобранца!

У фюрера мучительно сжалось сердце: а что, если это заговор генералов?! Что, если они уже не видят в нем мессию, не верят в его трансцендентные способности?! Что, если утрачен фактор устрашения, страх божий?!

Гитлер уже хотел дать знак адъютантам и со зловещим видом покинуть это сборище вопиющих мерзавцев и предателей, но в последний момент неожиданно для себя спросил:

– Гальдер, как вы устроились в «Вервольфе»? Есть жалобы?

Несколько сбитый с толку генерал-полковник отчетливо отщелкнул каблуками и привычно вытянулся во фрунт:

– Никак нет, мой фюрер! Жалоб нет. Помещения подготовлены очень хорошо. Достаточно места для всех отделов. Отличные квартиры. Правда… большая удаленность помещений друг от друга может затруднить охрану. Но это уже не в моей компетенции.

– Ну вот и прекрасно! – удовлетворенно кивнул головой Гитлер. – Вы абсолютно правы, каждый должен судить в пределах своей компетенции. Каждому свое! Поэтому я сегодня же распоряжусь о подготовке директивы по кардинальным изменениям в плане операции «Блау». Директиву 41 прошу считать недействительной. Группа армий «Юг» будет разделена на две самостоятельные группы – «А» и «Б» – для одновременного наступления по всему фронту. А вы, Гальдер, позаботьтесь о незамедлительной передислокации 4-й танковой армии Гота на Сталинградское направление.

Теперь Гитлер смотрел поверх голов, его голос ликующе завибрировал:

– Вы не о том думаете, господа! Война в России практически завершена! Россия сегодня – просто заблокированное жизненное пространство! Еще рывок – и Роммель выйдет к Суэцу! Гальдер, вы уже сейчас должны начать подготовку к наступлению через Иран к Персидскому заливу. Там наши войска соединятся с прорвавшимся к Ираку Роммелем и японцами в Индийском океане! Перед нами грандиозное будущее! Оно так же незыблемо, – тут лицо фюрера вспыхнуло, как солнечный протуберанец, – как гранит под «Верфольфом»! А Баку и Сталинград, Гальдер, – мы возьмем в один и тот же день! Верьте слову!

Ожидавшие государева гнева генералы заметно расслабились. Кажется, пронесло! Расслабился и Гитлер. Он подошел к главному адъютанту Шмундту и что-то вполне добродушно ему сказал. Возможно, отдал какие-то распоряжения насчет обеда.

Никто не обратил внимания на то, что Гальдер все еще стоит в напряженной позе по стойке смирно.

Неожиданно на весь зал прозвучал его твердый, лишенный всяких оттенков голос:

– Мой фюрер! Как начальник штаба Главного командования сухопутных сил вермахта, я обязан заявить протест. Речь идет не о моих, и даже не о ваших амбициях. На кону – судьба Германии! Ваше решение наступать одновременно на Сталинград и Кавказ, я считаю стратегической, более того, исторической ошибкой. В нынешних условиях это авантюра. Разрешите продолжать?

И, не дожидаясь согласия фюрера, который все еще стоял рядом с Шмундтом с рассеянной полуулыбкой на лице, Гальдер совершенно бесстрастно продолжил:

– Я считаю, что всегда наблюдавшаяся недооценка возможностей противника принимает все более гротескные формы и становится крайне опасной. Ваши выводы относительно состояния русских войск, целиком основанные на данных разведки от 9 июля, я считаю слишком произвольными. В отличие от июля сорок первого, русские не бегут, а отступают, последовательно избегая окружения. Об этом говорит мизерное, по сравнению даже с Харьковом, число пленных. Скорее всего, это хорошо просчитанный маневр, связанный с кардинальным изменением доктрины ведения войны. С одной стороны, это вызвано внезапностью нашего наступления и просчетами их руководства в определении направления нашего главного удара, теперь им надо срочно подтянуть резервы, сосредоточенные в районе Москвы. Но, с другой стороны, заманивая нас вглубь необъятных степей, они явно стремятся растянуть наши коммуникации, истощить физически и морально, сбить наступательный порыв. Русские всегда умело компенсировали слабость своей армии и экономики за счет гигантских просторов и сурового климата. Это ощутил на себе еще Наполеон. Сталин отлично осведомлен, что мы рвемся на Кавказ не только для того, чтобы лишить его страну нефти, но и потому, что сами испытываем ее острейший дефицит. Уступая нам огромные, практически никем не охраняемые пространства, он заставляет нас тратить такое количество бензина, техники и человеческих ресурсов, которого вполне хватило бы на двадцать побед на Западе. Еще вчера танковая армия Гота могла без труда взять Сталинград и выйти к Волге, перерезав русские коммуникации для поставки горючего в центральные районы России. Но внезапно вы отдали приказ передать ее на Кавказ. Сегодня вы приказываете вернуть ее обратно. Но зачем? Чтобы израсходовать последние тонны драгоценного горючего? Я абсолютно убежден, что, когда Гот вернется к Сталинграду, его там уже будут ждать переброшенные от Москвы и вновь отмобилизованные армии русских. А Кавказский фронт без танков Гота будет существенно ослаблен. В результате в один и тот же день мы не возьмем ни то ни другое! И нас ждет вторая после Наполеона – ужасная «зимняя кампания»! Мой фюрер! Позвольте мне быть предельно откровенным: так воевать нельзя! Заставляя военное руководство вермахта в течение одной недели принимать два взаимоисключаемых решения, вы дискредитируете его перед фронтовиками.

Гитлер был потрясен. Его лицо потемнело и окаменело.

– Вы лжете, Гальдер! – тяжело выдавил он первое, что пришло на ум. – От военного руководства я требую такой же твердости, как и от всего фронта!

Словно собираясь с духом, Гальдер на секунду закрыл глаза.

– У меня есть твердость, мой фюрер! – наконец гордо бросил он. – У меня есть вы, мой фюрер! Но на фронте тысячами гибнут мужественные солдаты рейха, а руководство вермахта при этом не имеет права самостоятельно принять ни одно решение. У него попросту связаны руки.

– Генерал-полковник Гальдер! – Гитлер стремительно наливался всесокрушающим бешенством. – Что вы себе, относительно меня, позволяете?! Да еще и таким тоном! Вы хотите рассказать мне о жизни на фронте? А что вы вообще знаете о фронте? Где вы были во время Первой мировой войны? И вы упрекаете меня, что я – участник сражений во Фландрии – ничего не знаю о фронте!

Словно на трибуне во время выступления перед многотысячной толпой своих сторонников, Гитлер выбросил вперед крепко сжатые кулаки. Но там, на трибуне, это был хорошо отрепетированный театральный жест, а здесь – апогей неистовства смертельно оскорбленной души.

– Я вам запрещаю! – каким-то покореженным голосом орал он. – Замолчите!

Глава 11

После окончания совещания Гитлер, как уже с ним не раз бывало, внешне успокоился мгновенно. Только прилипшая к вспотевшему лбу знаменитая челка и слегка подрагивающая рука выдавали тем, кто его хорошо знал, высочайшее внутреннее напряжение.

Едва выйдя на воздух, он знаком подозвал к себе начальника своей личной охраны Раттенхубера и попросил устроить прогулку на моторном катере по Бугу.

– Мой фюрер, – напомнил ему педантичный Шмундт, – время обедать!

– Нет-нет, – торопливо ответил Гитлер, – сперва прогулка по Бугу! Вы полагаете, Шмундт, после всего этого свинства кусок полезет мне в горло?! Обед подождет!

Раттенхубер тут же отдал необходимые распоряжения, и вмиг ставка пришла в движение: все заперемещалось, сдвинулось с места. Приведены были в состояние боевой готовности закамуфлированные под впряженные в возы лошадей или сельхозмашины зенитные батареи, взяты под строжайший контроль все дорожки, ведущие к Бугу, сотни солдат из специального батальона личной охраны фюрера рассредоточились по огромной территории «Вервольфа», и на пути следования катера, заняв и без того наглухо перекрытые подступы к ставке. Батальон располагал всеми видами самого современного оружия и транспорта, вплоть до разведывательных бронемашин, легких зенитных орудий и даже танков, и был всегда готов к бою: в любых условиях и не на жизнь, а на смерть.

На Калиновском аэродроме летчики заняли свои места в кабинах истребителей, чтобы по первому сигналу прикрыть ставку с воздуха.

На Буге у пристани, спешно, к приходу фюрера снаряжался моторный катер.

Очень скоро, лихо проносящиеся по обеим сторонам поросшие густым лесом берега, холодные брызги и свежий ветер вывели Гитлера из тяжелого ступора. Он разговорился. Раттенхубер, Шмундт и Пикер, сопровождавшие его на борту катера, старались во всем угодить шефу. Именно они всегда были самыми благодарными слушателями и собеседниками. Не то что эти кичливые и страшно утомительные генералы!

Фюрер стал настолько благосклонен к своим спутникам, что даже позволил им от всей души поговорить с собой.

– Мой фюрер! – восторженно откровенничал Пикер. – Мне сперва показалось, что в средней полосе России кругом один песок! Но зато Украина просто прекрасна!

И, вспомнив недавнее сакральное изречение шефа, воскликнул:

– С борта самолета кажется, что под тобою земля обетованная! И климат на Украине гораздо мягче, чем в Мюнхене. И почва необычайно плодородна! Но люди, в частности мужчины, ленивы просто до невозможности!

Гитлер с видимым интересом слушал своего нового историографа. Как хорошо, что он выбрался на природу! В конце концов, она вечна, а его враги и этот шайскерл Гальдер смертны! И все, что этот мерзавец сдуру наговорил ему, завтра умрет вместе с ним! Все зависит от провидения, а оно, несомненно, на его, Гитлера, стороне!

– Представляете, мой фюрер, – как сквозь сон донесся до него счастливый голос Пикера, – вчера я тоже катался на моторной лодке по Бугу! Вы были абсолютно правы: вся природа вокруг очень напоминает Везер! Но, к сожалению, здесь все заросло сорняками и сильно заболочено. И земля почти совсем не возделана. А на лугах не пасется скот. Местные жители без особой нужды даже пальцем не шевельнут! Разве что, когда будут умирать с голоду! Да и зачем: на этой плодородной земле они и так все имеют! Ну буквально повсюду спящие люди!

Гитлер с наслаждением смотрел на этих немногих поистине верных ему сотрудников. Кто только ни пытается дискредитировать их в его глазах! Ему постоянно нашептывают, что шеф его адъютантов Шауб, имперский руководитель партии Борман, его личный фотограф Гофман и все его адъютанты и ближайшие помощники переходят все границы в употреблении алкоголя и половом разврате. В его имении в Оберзальцберге на глазах служащих и рабочих эти высокопоставленные господа якобы позволяли себе такое, что Гиммлер был вынужден докладывать ему об их похождениях и о том вреде, который наносят они его имиджу. И даже намекнул, что не отважится сказать ему всю правду!

Да, он, Адольф Гитлер, многое прощал своим приближенным. Он всегда ценил людей не за их происхождение и заслуги, а прежде всего за их преданность лично ему. А личный адъютант Шауб после Пивного путча сидел с ним в тюрьме Ландсберга! И что такое какие-то «пьяные оргии с балеринами всех сортов» против их тюремного братства!

Знатных и заслуженных много, преданные не за страх, а за совесть – всегда в исчезающе малом количестве! А он с рождения находился в окружении врагов и предателей!

О, он прекрасно отдает себе отчет, что не все имеющие арийскую внешность и нордический характер обладают его высокими моральными качествами, умением довольствоваться малым в борьбе за вечные идеалы! Невозможно заставить этих молодых здоровых саблезубых волков в черных эсэсовских мундирах питаться исключительно шпинатом и иметь одну самку! Но это все исключительно преданные ему волки, он и они – одна стая, а те, во главе с Гальдером и Боком, – чужая! Даже Сталин ближе и роднее ему по духу и факту рождения!

Ничего не поделаешь, его саблезубые кровожадные и такие неуемные во всем черные волки не обладают его вкусом и мерой, не разбираются, как он, во фламандской живописи и готической архитектуре. Но зачем им это?! У них есть он, Адольф Гитлер, великий фюрер и верховный жрец в одном лице! Он, как Христос, ответит за все их грехи перед богом, провидением и черт знает чем еще, что таится в мрачной бездне универсума!

Их дело – исполнять его волю и хранить его как зеницу ока. В этом и заключается смысл их жизни. А он готов сквозь пальцы смотреть на их маленькие арийские шалости. И тогда все вместе они непобедимы!

Фюрер поощрительно кивнул все еще задорно болтающему Пикеру. Даже в глубокой задумчивости он никогда не выпускал из виду окружающих его людей и не терял нить разговора.

– А между тем, – перебил он Пикера, – у украинцев был период культурного расцвета, кажется, в X–XII веках, но теперь их церкви с дешевыми позолоченными образами – такое же убедительное доказательство их духовного упадка, как и музеи, в которых выставлено собрание старомодного хлама.

Тем временем катер причалил к пристани.

– Мой фюрер, – обратился к Гитлеру Шмундт, – надеюсь, теперь вы наконец-то позволите проводить вас на обед?

– Разумеется, Рудольф, разумеется. Но я до сих пор не осмотрел свой бункер. Это безобразие! Безопасность превыше всего!

– Но, мой фюрер, – трагически развел руками Шмундт, – доктор Морелль рекомендовал вам принимать пищу в одно и то же время!

– Шмундт, Шмундт! Я бы не советовал вам превращаться в зануду и догматика Гальдера! Вы в курсе, почему девяносто процентов исторических покушений были успешными? А я в курсе! Единственный метод, который следует применять, – это не придерживаться в своей жизни регулярности. Все лучше делать в разное время и внезапно.

Гитлер первым решительно шагнул к трапу.

Глава 12

Бункер фюрера находился рядом с его домиком, и попасть в него можно было как с улицы, так и из наземных апартаментов.

Гитлер перевидал на своем веку множество бункеров. И все же Шмундт и Раттенхубер не могли не заметить, что у входа в личное бомбоубежище «Вервольфа» шеф заметно заволновался. Нахмурясь, он довольно долго стоял перед открытой массивной, из броневой стали, дверью, словно не решаясь войти.

– Шмундт, – наконец горячечно прошептал Гитлер так тихо, что адъютант был вынужден приблизиться к нему почти вплотную, – так вы утверждаете, что дно этого бункера касается гранитной плиты?

– Так говорят, мой фюрер, – пожал плечами Шмундт. – Если прикажете, я сегодня же проконсультируюсь у Шпеера!

Фюрер отрицательно мотнул головой.

– Не стоит, Рудольф. Я поговорю с ним сам. Насколько мне известно, Шпеер в ставке. Пригласите его ко мне… после ужина.

– Яволь! – вытянулся Шмундт.

По бетонным ступенькам они спустились вниз. По обе стороны коридора располагались комнаты размером не более чем три на пять метров. В кабинетах ничего лишнего: паркет, санузел, вмонтированные в стены шкафы и сейфы, простая, без затей, мебель. Только в спальне пол украшал персидский ковер.

Но зато все помещения бункера имели многоступенчатую вентиляцию, центральное отопление, были радио- и электрифицированы.

– А здесь вполне уютно, господа, – неожиданно повеселел Гитлер, ступив на персидский ковер. – И главное, какая тишина! Только здесь можно быть наедине с вечностью! Выключите свет, Шмундт!

Свет погас. В помещении без окон воцарился абсолютный мрак.

– Если здание и может быть символом ситуации, то именно такое убежище, напоминающее древнеегипетскую гробницу! – голос Гитлера словно увязал в густой темноте и казался пророческим.

Шмундт, все еще держащий палец на выключателе, и Раттенхубер, застывший у невидимого входа, отчетливо напряглись.

На какое-то мгновенье Гитлер замолк, и лишь едва слышное монотонное шипение вентиляции и хриплое дыхание погруженных в темноту людей оживляло замкнутое черное пространство.

– Какая здесь смертельная аура! – Гитлер перешел на захлебывающийся шепот. – Какая огромная непроницаемая бетонная глыба без окон, чьи стены занимают во много раз больше места, чем вся полезная площадь! Мои астрологи клянутся, что где-то здесь глубоко-глубоко под землей проходит тектонический разлом, через который внутренняя энергия Земли устремляется вверх, наружу! Включите свет, Шмундт!

В ярких лучах света Шмундт и Раттенхубер увидели фюрера, стоящего посредине похожей на железнодорожный вагон комнаты в состоянии, подобном трансу: зрачки закатились за верхние веки, руки мучительно прижаты к груди.

Точно таким они видели своего божественного повелителя в музее Хофбурга перед копьем Судьбы.

– На этом самом месте находилась ставка скифского царя Арианта, – судорожно вещал фюрер. – Ему принадлежал священный котел, предназначенный будущему Властителю Вселенной. Так писал Геродот! Так говорят мои астрологи и маги! Огромный котел, – Гитлер уже кричал каким-то потусторонним голосом, – отлитый из наконечников стрел – по одному от каждого скифского воина! При помощи этого котла царь Ариант объединял дикие скифские племена в сокрушительный кулак! Когда я найду этот котел, я выплавлю в нем новое поколение людей! Больше не будет ни немцев, ни англичан, ни русских! Будет один-единственный народ, непобедимый уже потому, что его некому будет побеждать! С ним я обрету свое бессмертие!

Гитлер посмотрел на Раттенхубера и Шмундта безумными глазами:

– Но сперва я сварю в этом священном котле всех предателей Третьего рейха! Всех этих Боков, Гальдеров и Моделей! Всех мерзавцев и пораженцев, дерзнувших идти против моей воли! Это они пожирают мое сердце и мозг быстрее вонючих славян, крадут мою жизненную энергию, мою великую победу!

Выпалив все это на одном дыхании, Гитлер дернулся, тяжело вздохнул и, как будто ничего не было, как будто он только что сюда вошел, спросил своих спутников:

– Вы уверены, что свод этого бункера несокрушим?

– Даже при прямом попадании, мой фюрер! – заверил его Раттенхубер. – Ваш бункер практически непробиваем! Он надежен, как броня немецкого танка! Можете положиться на него целиком и полностью!

– Если бы точно так же я мог положиться и на своих друзей, Раттенхубер! – Гитлер любовно провел ладонью по бетонной, четырехметровой толщины, стене. – Увы, они не так надежны, как этот бункер! Я не имел в виду вас, господа. Хотя…

Не договорив, фюрер тут же покинул подземелье.

Глава 13

Обиженный Гальдером фюрер обедал в узком кругу своих адъютантов и секретарей. Борман был в отъезде.

Пообедали на скорую руку, без речей и тостов. Гитлер пребывал в неопределенном состоянии духа, был молчалив и задумчив.

Без особого аппетита фюрер справился с горячим гороховым супом. Он не выносил остывших блюд и долгого их ожидания.

Так как у окружения фюрера сегодня был бифштекс, следуя установившейся традиции, для него самого повар приготовил мнимый бифштекс из овощей.

В последнее время Гитлер пристрастился к яйцам с черной икрой. Вот и в этот раз вазочка с русским деликатесом стояла прямо перед ним. Гитлер зачерпнул икру десертной ложечкой и уж было поднес ее ко рту, но в последний момент передумал и спросил у дежурного адъютанта:

– Интересно, и почем же сегодня эта… нерожденная рыба?

Ответ адъютанта его потряс. Он решительно отодвинул от себя вазочку с черной икрой и приказал:

– Больше мне это дорогущее шайсе не подавать! Я что, еврей Ротшильд? Я не намерен проедать за обедом недельный бюджет немецкой семьи!

И, окинув взглядом тесный круг своих приближенных, ворчливо добавил:

– Остальных это, разумеется, не касается! Без проблем! Можете есть! Если, конечно, позволяет совесть!

Разумеется, к икре больше никто не притронулся.

Но ужинал фюрер, как и в день приезда в ставку, в офицерской столовой при казино. Пришли все свободные от дел и вахт. Вопреки ожиданиям, фюрер был в прекрасном настроении, всех задирал, старался, как обычно, «посадить в лужу» и даже Гальдеру дружелюбно помахал рукой.

С удовольствием пересказал несколько острот своего придворного фотографа Гофмана.

– Представляете, – слегка куражился Гитлер, – студента спрашивают на экзамене: почему у лебедя такая длинная шея? А для того, отвечает болван, чтобы лебедь не утонул! Супер! Это вам не простуженный англосаксонский юмор! И не французский с лягушачьим прононсом! Все-таки немцы не лишены чувства сурового первобытного юмора!

Генерал Йодль, который, по мнению многих, обладал необычайно гибким характером и «светлой головой» и пользовался особым расположением фюрера, решил поиронизировать по поводу гитлерюгендской униформы защитного цвета на историографе Гитлера Пикере:

– До какого, собственно говоря, возраста можно оставаться в гитлерюгенде? – ехидно спросил он.

– Не питаете ли вы, генерал, честолюбивых намерений, – смеясь, парировал Пикер, – и не желаете ли, чтобы я оказал вам протекцию в гитлерюгенде?

Все от души расхохотались.

Потом Гитлер рассказал о русском военнопленном, который в течение года водил грузовик с боеприпасами у самой линии фронта, а затем заявил, что он генерал и потребовал, чтобы его повысили в должности.

– Когда мне доложили об этом, – под всеобщий хохот закончил Гитлер, – я распорядился так: поручить генералу возглавить целую колонну грузовиков!

Казалось, инцидент с Гальдером исчерпан. В конце концов, Йодль уже доложил фюреру, что директива 45 о двух направлениях главного удара на юге России почти готова и, скорее всего, завтра-послезавтра поступит к нему на подпись. Гальдер проиграл. Но вопрос о его отставке Гитлер, судя по всему, подымать не собирался.

В это время сидящий за адъютантским столом Пикер в пылу беседы опрокинул графин с вишневым соком. Сок пролился на белую скатерть, и она стала темно-красной.

Все тревожно посмотрели на Гитлера, но фюрер, похоже, проигнорировал этот конфуз. Внешне он пребывал в какой-то эйфории безмятежности. Сегодня за ужином он был готов скорее миловать, чем карать. В самый разгар застолья он встал с места, и тогда все, кто с искренним интересом, а кто и с искренней досадой, приготовились его слушать.

– Второе такое ханжеское государство, как Россия, трудно себе вообразить! – Гитлер начал свою застольную речь таким тоном, как будто все беседы в этот вечер касались исключительно этой темы. – Там все построено на церковных обрядах. И тем не менее русские получили крепкую взбучку! Чего стоили молитвы ста сорока миллионов русских во время войны с японцами? Они принесли гораздо меньше пользы, чем молитвы меньшей по численности японской нации. Точно так же во время мировой войны наши молитвы оказались весомее, чем их. Но даже внутри страны православные попы не смогли обеспечить прочную опору самодержавию. Появился большевизм. Разумеется, этому способствовали также реакционные круги: они устранили Распутина, то есть единственную силу, способную привить славянскому элементу здоровое миропонимание.

С этим все присутствующие согласились сразу и бесповоротно: Германия корнями уходила в могучую и славную Римскую империю, а славяне – в хилое и бесплодное византийство.

Гитлер уже вошел во вкус поднятой темы.

– О лицемерии русских говорит и такой факт. Мне доложили, что они просто толпами приходят в городской комиссариат, чтобы получить разрешение на выезд в Крым. Уже многие бывшие жители Ленинграда окончательно вместе с семьями перебрались туда. При этом пропаганда Кремля вовсю трубит про ужасы ленинградской блокады, в то время как для многих ленинградцев эти временные трудности – прекрасный повод покинуть гиблое заболоченное место, по манию Петра Великого названное новой столицей России, и перебраться в цветущий Крым! Но это чистейшей воды безумие! Я твердо намерен очистить Крым от местных жителей и населить его представителями высшей расы, а в наших комендатурах преспокойно выдают разрешения на въезд туда чуть ли не всем жителям занятых нами восточных земель!

Лицо фюрера посуровело.

– Кто-нибудь вообще задумывался о том, почему русские так любят странствия? Разумеется, их прежде всего тянет на юг! Заветная мечта любого русского медведя – жить и размножаться в Крыму, а не в северных районах России, куда их загнали беспощадные русские самодержцы. Гардероб русских крайне скуден, а зимы очень суровы. И разве они не лишены той привязанности к земле, которая свойственна немецким бауэрам? Откуда ей у них взяться?! Еще при царе миллионы бродяжничали, прежде всего спасаясь от налогов! Да в большинстве своем восточные славяне – просто кочевники, не способные долго жить на одном месте, как скот, который, ощипав и выбив копытами всю траву на лугах, отправляется на поиски новых пастбищ. Только так можно понять, почему русские бросают посреди дороги такую нужную им вещь, как телега, если она мешает им двигаться дальше. Но мы же не позволяем скоту по собственному желанию перемещаться с места на место! А чем русские отличаются от скота?! Укажите мне десять отличий – и я завтра же позволю им всем скопом перекочевать в их разлюбезный цветущий Крым!

Лицо Гитлера перекосило от вдохновения, он не обращал внимания на слушателей. Только несколько сотрудников Генштаба и охраны незаметно покинули свои места за столом. Это разрешалось – дело превыше всего! Остальные напряженно вслушивались во все набирающую мощь застольную речь фюрера. Одни – в поисках смысла жизни, другие – в надежде разглядеть постоянно ускользающий ее финал.

– Трудно себе представить, что случилось бы с Россией, если бы сброд, населяющий ее необъятные просторы, не возглавил гениальный Сталин! И трудно представить, что было бы с Европой, если бы я не нанес ему сокрушительный удар! Ведь Сталин отлично понимал, что при осуществлении его планов мировой революции ему очень на руку, что в конце девятнадцатого – начале двадцатого века так и не удалось сделать философской основой христианства материализм вместо метафизики. Только я с самого начала видел, что за спиной Сталина, как всегда, стоят евреи! И еврейский лозунг диктатуры пролетариата есть не что иное, как призыв к свержению руками пролетариата существующего строя и замене его господством кучки людей, состоящих из евреев и их пособников. Поскольку сам пролетариат не способен руководить государством. И если бы Сталин, – Гитлер в экстазе запрокинул голову, – одержал победу, то мы имели бы во всех странах Центральной и Западной Европы коммунизм самого худшего образца! И когда нынешняя война закончится, Европа сможет облегченно вздохнуть! Поскольку я вышибу из Европы всех без исключения евреев, с исходящей с Востока угрозой будет покончено раз и навсегда!

– И вот тогда, – при этих словах глаза Гитлера приобрели тот странный, неестественный цвет, который обычно исчезал только после закапывания специальных глазных капель на опиуме, прописанных в числе восьмидесяти других лекарств доктором Мореллем, и когда было не понять, шутит он или серьезен как никогда, – и вот тогда, я в этом убежден, правильнее всего было бы после победы над Россией доверить, разумеется под германским верховенством, управление Россией Сталину, так как он лучше кого бы то ни было знает, как надо обращаться с русскими варварами. Да-да, господа! Не бездарному спившему демагогу Черчиллю, не сифилитическому паралитику и, следовательно, невменяемому, к тому же еще полужиду, Рузвельту я бы доверил роль наместника в побежденной гигантской стране, а обладающему ледяной, поистине нордической способностью повелевать варварами – гениальному Сталину!

К полуночи ни на минуту не смолкавший и не присевший фюрер вдруг очутился за спинами своих сидевших плечом к плечу генералов. И, чеканя каждое слово так, что оно звоном отдавалось под сводами столовой, заговорил о главном:

– До сих пор неизвестно, действительно ли разногласия между Сталиным и Тухачевским зашли так далеко, что Сталину пришлось всерьез опасаться за свою власть и жизнь, угроза которым исходила от так называемого заговора красных маршалов. Или он нанес по ним превентивный удар, уничтожив большую часть своего генералитета. Как бы то ни было, я нахожу, что Сталин был абсолютно прав. Перед лицом страшных событий, будучи в ответе за судьбу всей страны, вождь не может позволить себе стать заложником истинных или мнимых врагов, особенно если эти враги в генеральских мундирах. Как говорится, нет человека – нет проблемы! А господь, по мнению наших великих предков, сам отделит праведников от грешников! Не правда ли, господа?!

Мгновенно расслабившись, Гитлер устало махнул рукой:

– Извините, господа, но мне пора. Важная встреча! Продолжайте веселиться!

Глава 14

18 июля 1942 года. «Вервольф». Ночь

Гитлер встретился с министром вооружений Альбертом Шпеером в гостиной своего блокгауза. Они уселись в кресла друг напротив друга у горящего камина. Камердинер Линге прикатил наскоро сервированный столик на колесах и подал Гитлеру шерстяной плед. Климат здешних мест сыграл со сверхчувствительным фюрером злую шутку: днем – испепеляющий зной, а ночью – полярная стужа.

После ужина Гитлер совсем расхворался. И если бы не встреча со Шпеером, скорее всего, залег бы до утра.

После смерти Дитриха Эккарта в 1923 году в жизни Гитлера осталось всего четыре человека, с которыми он по старой дружбе был на «ты»: Юлиус Штрайхер, Эрнст Рем, Кристиан Вебер и Герман Эссер.

С Эссером после тридцать третьего он исхитрился снова перейти на «вы». Вебера избегал. К Штрайберу обращался безлично. С Ремом покончил раз и навсегда самым радикальным способом.

Даже с Евой Браун не церемонился, пренебрежительно называя ее «Чапперль», как баварские крестьяне уменьшительно-пренебрежительно называли молоденьких особ женского пола.

С Геббельсом, которого он очень ценил – виделся редко, к Гиммлеру был исключительно привязан вплоть до его измены в самом конце войны, Геринга терпел…

Всем им, под различными предлогами он мог отказать во встрече в тот момент, когда у него, как сейчас, особенно неприятно ныл желудок и натурально отваливалась голова. Он мог пренебречь почти любым из своих подданных, но только не Шпеером – человеком самого ближнего круга, реальным воплощением его несбывшейся мечты.

Именно поэтому встреча, назначенная Гитлером еще днем, состоялась далеко за полночь. Фюрер никогда не позволил бы себе ее отменить, а Шпеер – от нее отказаться, как это порой довольно легко позволяли себе другие.

Вот поэтому они и сидели в креслах друг напротив друга, в гостиной более чем скромных апартаментов фюрера, в ставке «Вервольф». При Шпеере, с которым Гитлер никогда не переходил на «ты», он, однако, не стеснялся кутаться в плед и даже временами морщиться от все нарастающей боли в желудке.

Альберт Шпеер – сын преуспевающего архитектора из Манхейма, сам талантливый архитектор и аристократ духа, отлично сложенный, с волевым ухоженным лицом немецкого интеллектуала – всегда смотрел на фюрера с искренним уважением и сочувствием. Именно с этим человеком – одновременно непостижимым и гротескным, – чья речь перед студентами Берлинского университета и Высшего технического училища в убогой пивной под названием «Хазенхайде» навсегда покорила начинающего архитектора, у Шпеера были связаны и его феерический взлет, и самые амбивалентные воспоминания.

Он без доклада входил в кабинет фюрера в новой рейхсканцелярии, был вхож в его доме в Оберзальцберге и, в известном смысле, в его душу. На самом деле в свою душу Гитлер не впускал никого. Настоящих друзей у него никогда не было. Но, если бы они были, Шпеер имел все шансы стать одним из них.

В тридцать седьмом именно Шпеера Гитлер назначил главным инспектором Третьего рейха по архитектуре и именно ему доверил свою идею-фикс: превратить Берлин в столицу мировой цивилизации.

В отличие от своего царственного патрона, обожавшего отвлеченные истины и темы и не любившего входить в подробности, Шпеер был профессионалом экстра-класса. За что бы он ни брался – за новую рейхсканцелярию, олимпийский стадион или целые супергорода, – все выходило с размахом и было готово точно в срок.

Провалившийся на экзаменах в Венскую академию художеств, но отнюдь не бездарный Адольф был буквально заворожен творчеством своего придворного архитектора и порой, забросив наиважнейшие государственные дела, мог часами любоваться его набросками и макетами.

В тридцать восьмом он лично пришпилил к его груди золотой партийный значок и дал карт-бланш на увековечение национал-социалистской идеи в металле, бронзе, граните и мраморе на всей территории Германии, Европы и дальше – до самого края Земли, куда непременно дойдут железные легионы вермахта.

Альберт Шпеер удобно расположился в кресле, закинув ногу на ногу, Гитлер кутался в плед.

Блонди, как к старому знакомому, подошла к гостю, доверительно ткнулась носом в колено и милостиво позволила потрепать свою густую шевелюру. После этого, вероятно, выполнив долг гостеприимства, вновь отошла к хозяину и улеглась у его ног.

– Вы в курсе, Шпеер, какой кунштюк выкинул Гальдер на последнем совещании? В то время, когда русские бегут по всему фронту, он требует, как в Талмуд, упереться носом в какой-то дурацкий план «Блау», состряпанный им полгода назад, и не отступать от него ни на йоту! И что самое мерзкое, его поддержали Бок, Модель и даже Йодль! Какая первобытная узость мышления! Разве Александр Македонский, начав поход против Дария во главе крошечной армии, предполагал, что дойдет аж до Индии?! Полководец, который на каждом шагу взвешивает свои возможности, никогда не станет великим! Его место в торговых рядах среди евреев! Воевать нужно одержимо, безоглядно, с верой в успех в самых безнадежных ситуациях! Только тогда провидение дарует победу! Что вы думаете по этому поводу, Альберт?

– Но, мой фюрер, – Шпеер, прищурившись, разглядывал огонь в камине, – я министр вооружений, а не начальник Генерального штаба. Удобно ли мне…

– Бросьте кокетничать! – недовольно поморщился Гитлер. – Удобно – не удобно! В моем окружении вы единственный интеллектуал и технократ! И по-настоящему близкий мне человек! Гиммлер общается исключительно с чинами СС, Геринг – с когортой своих некритичных почитателей, Геббельс… Вы знаете, как я респектирую Гиммлера, но временами его так заносит! Представляете, он на полном серьезе хочет обоготворить СС! Какая чушь! Мы наконец-то вошли в век, оставивший позади всякий мистицизм, а он предлагает начать все сначала! Зачем же мы тогда отринули церковь?! Она хотя бы имела традиции. Подумать только, я когда-нибудь превращусь в эсэсовского святого! Вы можете себе это вообразить?! Да я бы в гробу перевернулся! А недавно мне сообщили, что он начал разводить в концлагерях каких-то гигантских кроликов! Как вы думаете, для чего? Чтобы обеспечить шерстью солдат вермахта! Шпеер, он что, сошел с ума?! Германия не прокормит этих монстров! И потом… у всех наших какой-то «московский синдром». Какой-то фатальный ужас перед русскими морозами. Но лучший способ успешно пережить зиму – это не готовиться к ней, а вообще закончить все дела до ее прихода! Поэтому я хочу завершить операцию «Блау» задолго до наступления первых холодов. Так что, Шпеер, давайте без глупых экивоков, излагайте свою точку зрения! Вам я поверю!

Гитлер поймал взгляд Шпеера и долго, словно гипнотизируя, смотрел ему прямо в глаза. Шпеер внутренне напрягся, но взгляд не отвел и в целом выглядел спокойным и уверенным в себе.

– Хорошо, – улыбнувшись, сказал он, – я готов. Но позвольте тогда оценить обстановку на фронте прежде всего с позиции министра вооружений.

Гитлер согласно кивнул в ответ.

– Мой фюрер, вы абсолютно правы: войну мы должны закончить к концу октября, в любом случае до начала русской зимы. Иначе Германия рискует ее проиграть. Я предчувствую, что этот год станет переломным в нашей истории. Следовательно, мы можем победить лишь тем оружием, которым располагаем сейчас, а не тем, что собираемся произвести в будущем. К сожалению, наша промышленность сегодня способна дать фронту лишь четверть того, что давала в Первую мировую войну. Блицкриг не удался, а на затяжную войну с Россией наша оборонная промышленность, увы, не рассчитана.

Гитлер защелкал пальцами – верный признак того, что он начинал перевозбуждаться. Но Шпеер, прекрасно знавший своего шефа, как вольно называли Гитлера за глаза его приближенные, был уверен, что грубым фюрер позволял себе быть только с постоянными обитателями ставки, а с гостями умел подавлять свои необузданные инстинкты.

– Но наступление развивается успешно, – капризно возразил Гитлер. – Шпеер, вы явно преувеличиваете наши проблемы!

– Мой фюрер! К сожалению, наше наступление теряет темп. Мы еще способны значительно продвинуться вперед и даже нанести ряд поражений противнику, но… левый фланг восточнее Киева все больше растягивается. По мере приближения к Кавказу и Сталинграду коммуникации увеличились настолько, что мы уже не в состоянии обеспечить ни нормальную связь с войсками, ни нормальное управление, ни нормальное снабжение всем необходимым. Лишь огромными усилиями удалось восстановить железнодорожное движение на захваченных территориях. В рейхе попросту отсутствует достаточное количество подвижного состава. Интендантские службы не поспевают за наступающими частями, стремительно иссякают запасы запчастей для танков и боеприпасы, горючее на исходе. Как я уже сказал, ежемесячный выпуск вооружений не соответствует столь широкомасштабному наступлению. По моим расчетам, при благоприятных обстоятельствах только к сорок четвертому году промышленность сможет в несколько раз увеличить выпуск артиллерийских орудий и танков. Но уже сегодня износ боевой техники на таких огромных расстояниях превышает все мыслимые пределы. По нормам испытательного полигона в Кумерсдорфе гусеницы и двигатели тяжелых танков нуждаются в капремонте через каждые 650–800 километров. Но русское бездорожье несравнимо ни с каким полигоном!

– Эти трудности можно преодолеть, как и любые другие! – Гитлер попытался вскочить с кресла, но запутался в пледе. – Как только откроется путь на равнины южнее Кавказа, мы легко развернем наши армии и создадим базы снабжения. А через год или два начнем наступление в подбрюшье Британской империи. Минимальными усилиями мы сможем освободить Персию и Ирак! Население Индии восторженно встретит наши дивизии!

Шпеер с любопытством наблюдал за метаморфозами обожаемого им фюрера. Но при всем к нему респекте, как технократ и прагматик до мозга костей, он не мог не заметить, что часто Гитлера заносит ничуть не меньше Гиммлера.

Ему вспомнилось, как в начале лета фюрер лично приказал бросить в бой первые еще не прошедшие обкатку шесть «тигров». Гитлер пребывал в упоении от фантастических возможностей новых танков, способных, по его мнению, в одночасье изменить ход войны. Горя от нетерпения поскорее увидеть их в деле, он рисовал захватывающую картину боя, в котором советские противотанковые пушки, легко пробивающие лобовую броню танка Рz. IV, будут тщетно стрелять по «тиграм», пока те не сомнут их своими гусеницами.

Штабисты робко возражали: выбранная Гитлером местность не позволит осуществить тактическое развертывание танков, так как по обеим сторонам дороги болота. Гитлер смотрел на них как на канцелярских крыс, лишенных полета фантазии и рыцарского самопожертвования.

По приказу фюрера «тигры» пошли в атаку. Русские хладнокровно пропустили их через позиции противотанковых батарей и прямой наводкой выбили первую и последнюю машины. Оставшиеся «тигры», зажатые между горящими танками и болотами, были обречены.

Сообщение о бесславной гибели «тигров» и их экипажей не вызвало у Гитлера никакой реакции. Он попросту проигнорировал этот факт.

К действительности Шпеера вернули последние слова Гитлера. Тот наконец освободился от пледа и теперь гордо с простертой вдаль рукой возвышался над сидящим в кресле министром вооружений.

– Эта война не закончится уничтожением арийских народов Европы, как полагают евреи, Шпеер! Результатом этой войны будет истребление евреев! Повсеместно, до последнего человека! Кстати, Альберт, когда уже вы позволите мне очистить Берлин от последних евреев? Гиммлер и Геббельс пугают меня перспективой бунта миллионов военнопленных во главе с этими исчадьями ада. И это не шутка!

Еврейский вопрос для Шпеера был не нов. С тех пор как он заменил на посту министра вооружений разбившегося в авиакатастрофе Тодта, ему не раз приходилось убеждать Гитлера чисто из прагматических соображений не трогать евреев, работающих на берлинских оборонных предприятиях. «Еврейский потенциал» был незаменим. Никакие миллионы рабов с Востока не могли и близко компенсировать даже несколько тысяч первоклассных и трудолюбивых еврейских специалистов.

– Мой фюрер! Я не скажу ничего нового. Пусть Гиммлер и Геббельс занимаются своими делами. В конце концов, каждому свое. А рабочую силу, кем бы она ни была, предоставят мне. Буду с вами откровенен: мне не по душе… радикализм нашей партии в отношении евреев. Он неконструктивен и опасен. Но поверьте, защищая берлинских евреев от депортации, я руководствуюсь исключительно интересами дела.

Глаза Гитлера потухли. Последний взрыв эмоций окончательно истощил его.

– Ну ладно, – он безнадежно махнул рукой. – Гиммлер и Геббельс подождут. Мне очень жаль, Шпеер, что именно вы не хотите видеть источник истинной угрозы арийской цивилизации. Все эти дегенеративные восточные племена со временем исчезли бы и без нашего участия, как полчища гуннов. Но евреи как пыль под ногами! Они пережили всех: древних римлян, египтян и вандалов! И я очень боюсь, что из-за таких альтруистов и прагматиков, как вы, переживут и нас с вами! Не спорьте! Евреи, как гранитная плита под «Вервольфом», излучают какую-то дьявольскую энергию! Победа или поражение в этой войне – ничто по сравнению с исторической битвой, которую я веду с самым страшным и коварным врагом рода человеческого – христопродавцами-евреями! Прощайте, Шпеер! Рад был вас видеть! Вы действительно один из немногих, к кому я испытываю дружеские чувства и кому доверяю. Мне что-то нездоровится… Эта сумасшедшая жара! Она добьет меня раньше русской бомбы! Жара… и эти мои бездарные генералы! Я вас о чем-то хотел спросить, Шпеер! Что-то насчет гранита и моего бункера… Что-то такое… Но не сейчас. Нет, не сейчас! Позовите ко мне Линге! Что-то мне совсем не по себе, шайсе!

Глава 15

Ночью температура у Гитлера поднялась до сорока градусов. Жутко болела голова, скакало кровяное давление, начались судороги. Его тошнило, он жаловался, что кровать раскачивается под ним, как палуба парохода, и норовит сбросить его за борт.

Срочно вызванный личный врач Морелль применил все известные ему в подобных случаях средства, но температуру сбить не удалось. Был созван консилиум. Врачи диагностировали, правда, не очень уверенно, грипп и нетипичную пневмонию. У Гитлера все и всегда было нетипично и не поддавалось простому объяснению. В конце концов, после долгих споров его состояние было признано критическим.

Тем не менее утром Гитлер попытался встать с постели. С помощью горячо протестующего Линге он сделал несколько шагов к двери и…

– Линге, – с ужасом сообщил он камердинеру, – я не чувствую собственного тела! У меня такое ощущение, будто я все время заваливаюсь на правую сторону!

До смерти перепуганный фюрер позволил снова уложить себя в постель. Велел экстренно вызвать Геринга.

Геринг явился через час. Бравый пилот Первой мировой был не на шутку встревожен, а увидев лежащего в постели беспомощного, словно постаревшего на пятнадцать лет Гитлера, вообще пришел в крайнее смятение духа, похожее на смятение в кресле стоматолога.

Разговор был короткий. Заерзав в постели, фюрер потрескавшимися губами произнес нечто вроде политического завещания. Геринг слушал, стоя, хотя обычно на совещаниях ему единственному из военных, то ли из уважения к положению наследника фюрера, то ли из сострадания к его тучности, приносили складной стул.

Он мысленно благодарил судьбу, что с утра уже успел принять известную дозу кокаина, потому что слушать такое на трезвую голову не позволяли его комплекция и темперамент.

Собственно говоря, мнительный и самовлюбленный Гитлер уже не раз наставлял второго человека в рейхе по части его миссии на случай своей скоропостижной смерти. Но тогда Геринг воспринимал это как легкое кокетство великого человека и желание проверить реакцию окружающих на вероятность столь пикантной ситуации. Что греха таить, и сам Геринг не прочь был полюбоваться зрелищем собственных похорон и поведением на них некоторых своих заядлых друзей по партии.

Но сейчас перед ним лежал практически полутруп, которому явно было не до розыгрышей и желания посмотреть на себя со стороны.

– Герман, – давясь от боли в горле, жалобно прошептал Гитлер, – в случае моей смерти я предоставляю вам неограниченную свободу действий. Я сделал все, что мог: до окончательной победы над русскими всего один шаг! Уже завтра Кавказ и Сталинград упадут к вашим ногам. Но… я категорически запрещаю вам любые переговоры со Сталиным о мире! Вы слышите, Геринг, любые! Русские уже подсылали ко мне Молотова! Я не поверил ни одному его слову! Поэтому нет, нет и нет! Сталин – хитрый кавказец! Для него большевизм – только средство, личина, предназначенная обмануть германские и романские народы! А вы, Геринг, доверчивы, как все немцы! Этот дьявольский парень после моей смерти обведет вас вокруг пальца и украдет мою победу!

От напряжения Гитлер задохнулся и какое-то время лежал, как в беспамятстве.

– Единственно, о чем я жалею, что провидение не дало мне дожить до пятидесятого года! Шпеер обещал мне к этому времени закончить реконструкцию Берлина! До сих пор Шпеер никогда не подводил меня. Вы даже не представляете, Геринг, какой это будет Берлин! Дайте мне слово, что вы никогда не замените Шпеера никем другим, не будете вмешиваться в его планы и все оставите на его усмотрение! Не жалейте для него ни сил, ни средств! Он того стоит!

При последних словах Гитлер высунул из-под одеяла горячую и влажную руку и протянул ее Герингу.

В полном замешательстве Геринг наскоро пообещал фюреру выполнить его последнюю волю, осторожно пожал дрожащую руку основателя Третьего рейха и поспешно удалился.

В спальню без разрешения неслышно вошел Линге. Гитлер лежал неподвижно с закрытыми глазами и тяжело дышал. Лин-ге прикоснулся ко лбу. Никаких перемен… Не открывая глаз, фюрер лихорадочно зашептал:

– Геринг, у вас нет собственного лица! Если бы я решил увить свои стены розами, вы тут же бы сделали то же самое!

Линге машинально оглянулся. Рейхсмаршала в спальне не наблюдалось.

– Мой фюрер, – не будучи уверен, слышит ли его Гитлер, сказал он, – господин Геринг полчаса назад отбыл из ставки. Прикажете вернуть?

Гитлер не ответил. Линге уже собирался покинуть спальню. Но вдруг фюрер широко открыл глаза и недрогнувшим голосом приказал:

– Линге! Пошлите за Евой! Я буду ее ждать.

Теперь уже Линге смотрел на шефа с нескрываемым ужасом: Ева Браун была представлена лишь самому узкому кругу партийных товарищей. Даже во время визита четы Герингов Еве предписывалось оставаться в своей комнате. А тут Гитлер требует вызвать ее… в ставку! Но это же…

– Господи, – с трудом проглотив комок горькой слюны, воскликнул Линге, – неужели все действительно так плохо?!

Глава 16

18 июля 1942 года. «Вервольф». Утро

А в это время на стол начальника личной охраны фюрера СС-группенфюрера Раттенхубера легло донесение шефа гестапо Мюллера.

«Совершенно секретно. Стало известно, что большевики и их союзники планируют покушение на фюрера. В этом они видят единственную возможность переломить ход войны в свою пользу, так как, по их мнению, без фюрера Германия придет в упадок. До сих пор покушение не удалось благодаря хорошей организации охраны фюрера и его штаб-квартиры. Покушение должен осуществить немецкий офицер в чине майора, который находится на службе советской разведки».

Новость Раттенхубера не сразила, скорее, позабавила. Да и было ли это новостью?! До июля сорок второго попыток лишить фюрера жизни было больше, чем побед на Восточном фронте. Кто только ни дерзал его убить!

А в донесении Мюллера ничего конкретного. Извольте ловить какого-то немецкого майора на службе советской разведки! А если этот майор в момент, когда Мюллер добросовестно кропал это донесение, уже произведен в подполковники? За особые заслуги перед рейхом, разумеется! Не перед русской же разведкой! Хотя… не исключено, что и там тоже!

Ну что ж, придется прошерстить поголовно всех майоров, как работающих в ставке, так и прибывающих сюда в командировку. А это не одна чертова дюжина! Вчера, например, по долгу службы пришлось познакомиться с майором организационного отдела Штауффенбергом. Граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, потомственный аристократ, голубая кровь и белая кость! Вылитый агент советской разведки!

Раттенхубер повертел в руках донесение Мюллера и даже перечитал его вслух. Но ничего более существенного, чем мнение русских и их союзников о фатальной роли фюрера в судьбе Германии, не обнаружил.

Впрочем, с этим мнением он был целиком согласен. Германия действительно придет в упадок без Гитлера, Италия – без Муссолини, а служба безопасности рейха – без него, Раттенхубера!

А интересно, придет ли в упадок гестапо, если, упаси бог, что-то случится с Мюллером?! Сегодня, например, у него на этот счет возникли большие сомнения!

И уж тем более трудно не согласиться, что все предыдущие покушения не удались исключительно благодаря хорошей организации охраны фюрера и его штаб-квартиры! Это уж просто себя не любить! А любопытно: не приписывает ли себе Мюллер и этой заслуги? Гиммлер-то – точно!

Рожденный в семье крестьянина и содержателя сельского гаштета, с восьмиклассным образованием, Раттенхубер всегда мыслил строго определенно и предметно. И был, насколько это возможно, откровенен с самим собой. Так, наедине с собой он все же не мог не признать, что, несмотря на все его усилия и созданную им супердорогую и суперсложную систему охраны, вплоть до переезда в «Вервольф», Гитлер оставался цел и невредим лишь благодаря провидению.

Охранять фюрера было невыносимо сложно! Он всегда норовил идти в первом ряду демонстраций и шествий, часами выступал перед разноплеменной и разношерстной массой, на всех парадах в полный рост стоял в открытом кабриолете и правительственной ложе олимпийского стадиона, обожал пожимать сотни рук, тянущихся к нему из толпы, совершал незапланированные поездки на фронт и при этом не терпел навязчивого сопровождения.

Делал ли он все это от избытка безумной храбрости, как после его прихода к власти поговаривали те, кто во Фландрии ходили с ним в атаку, от врожденной беспечности или самозабвенной веры в свою божественную неприкосновенность? Раттенхубер никогда не истязал себя такими сложными вопросами.

Впрочем, в жизни фюрер был крайне осторожен. Часто внезапно, без всяких предварительных уведомлений менял маршруты, переносил часы выступлений, упорно избегал всяких стереотипов, чтобы, как он сам говорил, спутывать карты врага.

Но в том, что, вопреки всем изощреннейшим мерам предосторожности и врожденного, звериного предощущения опасности, особенно до тридцать четвертого года, когда были ликвидированы все конкуренты за власть типа Рема, подстрелить, отравить, разбомбить и придушить его было порой намного проще, чем снискать его расположение, – сомнений у Раттенхубера не было.