Вадим Пугач
На дружеской ноге (сборник)

© Пугач В., текст, 2014

© Геликон Плюс, оформление, 2014

От автора

У всякого автора за многолетнее функционирование в литературе набирается множество текстов, которые неловко вставить в серьезные книги. Так случилось и со мной. Междусобойные игры «Пенсил-клуба»[1], в которых я принимал участие, породили эту книгу, полную непристойных намеков, исковерканных цитат, стилизованных упражнений и сомнительных каламбуров. Если сравнить творчество с квартирой (всякое сравнение хромает, но особенно хромает сравнение с квартирой, потому что, как мы знаем с булгаковских времен, это самая несравненная из вещей), то среди моих книг «На дружеской ноге» – в лучшем случае антресоли. И вот я поставил стремянку, выволок с антресолей бог знает что и выставил это на лестничную площадку. Чтобы вы, проходя мимо, споткнулись…

I. Одна нога там

Из пушкинской антологии

1. Архилох

Я Необулу полюбил – и в бешенстве.

Ведь это значит общим стать посмешищем,

А все ж теперь в несчастной этой глупости

Я признаюсь, припав к коленям девичьим.

Мне не к лицу влюбляться – в пору зрелости

Давно уже вступил – тому свидетель Зевс.

Но чувствую в спине стрелу Эротову:

Торчит она, как кол, между лопатками.

Нет Необулы – я зеваю – спать хочу;

Есть Необула – тоже спать, но рядом с ней.

Повсюду Необулу я преследую,

Преследуем повсюду Необулою.

Когда ступает дева легконогая

Из гинекея, и шуршит хитон на ней,

Иль вдруг заслышу этот голос девственный,

Внезапное я чую помутнение.

Мне улыбнется Необула – радуюсь,

А отвернется от меня – тоска берет;

Измаюсь за день – караулю вечером,

А вдруг смогу коснуться я ее руки?

Когда прилежно клонится над прялкою,

Глаза и кудри опустив, иль чешет лен,

Истомно-сладкой страстью обессиленный,

Слежу за нею с сердцем переполненным.

Легко мое несчастье обнаружится,

Когда пойдет к источнику стирать белье

Любовь моя, а я за нею вслед пойду,

Храня молчанье, как коза на привязи.

Увижу если – Необула слезы льет,

Сейчас же речь свою я обращаю к ней,

На Фасос вспоминаю путешествия,

Настраиваю лиру на фригийский лад.

О Необула! Сжалься надо мной скорей,

Когда любви не хочешь подарить ты мне.

Быть может, я и вправду столь уродлив, что

Девической не стою благосклонности?

Но притворись! Глаза твои прекрасные

Все говорят искусней, чем дельфийский жрец.

Любить не можешь – обмани, любимая!

Я обманусь – уже и этим буду рад!

2. Сафо

Нет, не пой, красавица, дивных песен

Берегов печальной твоей Колхиды,

Что иную жизнь и печаль иную

Напоминают.

Ты заставила вспомнить меня, подруга,

Молодым, жестоким своим напевом

Степь и ночь, луну и прелестный облик

Девы далекой.

На тебя смотрю – и любимый призрак

Забываю, глаза красотой насытив,

Начинаешь петь – и другая дева

Передо мною.

Нет, не пой, красавица, дивных песен

Берегов печальной твоей Колхиды,

Что иную жизнь и печаль иную

Напоминают.

Ио

– Орел, взвесь полкило печени.

(Из диалога в мясном отделе)

Восклицаю: «О, Ио!» – и о

Ее уединенном горе мышлю.

Гласные колотятся в горле,

Идут пузырями,

                       поют и воют.

Что с ними делать, с недоносками Аполлона

И, скажем, Эвтерпы?

Если я Аргус,

                       обозначить ли ими жалость

К бессчастной дуре?

Если Гермес,

                      пожалеть ли с их помощью Аргуса,

Коего убиваю?

Если я Прометей,

                       то, конечно,

Всех пожалею и о себе не забуду.

Впрочем, быть вертухаем – не дело четырехглазых

(Аргус глазастее был минимум раз в 25);

В киллеры тоже никак не гожусь

(К моим белорусским ботинкам

Крылья пока что никто не приделал);

Разве страдальцем?

Но печень мою

                      только желтуха слегка поклевала.

Милая Муза! Не миф утешает,

                                 но размышленье о мифе.

Перехожу на согласные:

PS. Нрзбр. Тчк.

Чревоугодники

Терцины

Итак, мы оказались в круге третьем,

Меня сопровождал Гаргантюа.

Он важно объяснял, кого мы встретим,

И поправлял сползавшее боа —

Гирлянду толстых мюнхенских сосисок.

Я подмигнул: пивка сюда бы, а?

Но он сказал: «Я оглашаю список.

Здесь собрались любители еды

И выпивки, но нет стаканов, мисок,

От жирных пятен высохли следы;

Сосиски – бутафория, мы дразним

Их образом попавших в край беды,

Кто есть любил, тот предается казням.

Вот званский записной фелицевед,

Теперь он слеп на ухо и на глаз нем,

А мог когда-то закатить обед:

Багряна ль ветчина, желток во щах ли,

Пирог ли, сыр ли – здесь такого нет,

Икра прогоркла, раки поисчахли,

А что до щук, мерцающих пестро,

Они в конце концов таким запахли,

Что хоть копти, хоть подавай в бистро.

Вот некто Г.; ему в вину вменяем

Без всякой меры борзое перо.

Не дядями Митяем и Миняем

Он осквернил своих созданий дух,

Не тем, что умер, тощ и невменяем,

А тем, как Собакевич и Петух

Уписывали на его страницах:

На третий круг хватило этих двух.

Таких осатанело свинолицых

Не так уж много в книгах, да и те

В провинции все больше, не в столицах

Проводят время в праздной маете.

Но и в столицах место есть герою,

В чьем не весьма обширном животе

Сыр лимбургский встречаются порою,

Французский трюфель – роскошь юных лет,

И ананас, и главное, не скрою,

Все это покрывает жир котлет».

«Какая мерзость, – я вскричал в испуге,—

Зачем мы брали в третий круг билет?»

И тут таким запахло в этом круге,

Что если б кто кинжал иль саблю дал,

Я сразу б закололся без натуги, —

И с той поры диету соблюдал.

В лесу родилась елочка

Еще терцины

В лесу родилась елочка. Однажды

Я тоже очутился в том лесу.

Хотелось пить. Я умирал. От жажды

Чесался даже прыщик на носу.

Но за спиною звякнули бутыли,

И тут я вспомнил, что с собой несу.

О странное мое пристрастье, ты ли

Меня уводишь в области хвои?

Севрюгин[2] ли, в ком чувства не остыли,

Маршруты демонстрирует свои?

Себе я задал множество вопросов —

И вот они, таи их, не таи.

В краю карелов и великороссов

Что сваливает Валю[3] на траву,

Когда поэт, художник и философ

Склоняет умудренную главу,

И нет, не спит Бобрец над бобрецами,

Но бредит анекдотом наяву?

Меж «Старкою» и честными сердцами

Не рвется чудодейственный союз,

Союз борьбы за право быть борцами

С зеленым змием, сладостным на вкус.

А что овладевает вдруг Володей[4],

Когда поэт, употребивший мусс,

Рванет от мамки прямо в тьму мелодий?

И в этой тьме, наткнувшись на палат-

Ку, рвет ее, а сам смеется вроде,

Совсем не ощущая неполад-

Ку в организме. Рвутся рифмы, ткани,

И ночь вокруг горька, как шоколад.

Люблю ли я веселое мельканье

Летучей мыши, полноту Луны,

Как бы лимонной долькою в стакане

Торчащей на соломинке сосны?

От «Старки» или хвойного настила

Мы видим удивительные сны?

И тут меня струею прохватило

Лирической. И оного числа

Объединил терцинами светила

И елочку. В лесу она росла.

Розенкранц и Гильденстерн

И в гибели воробья есть особый промысел.

В. Шекспир

Два еврея разговаривают друг с другом во дворике. Рядом – детская площадка и кладбище домашних животных. Несколько детей погребают птичку.

РОЗЕНКРАНЦ

Привет вам, Гильденстерн.

ГИЛЬДЕНСТЕРН

                      И, Розенкранц!

Какой привет? Чтоб нам так жить в раю,

Как вы меня встречаете с приветом,

Буквально по привету ежедневно.

Повеселите чем-нибудь другим.

Розенкранц

Вам хочется веселья? Посмотрите,

Там птичку погребает детвора.

Девочка

Два дня назад взяла я эту птичку

На улице. Она была больна,

Но у меня она поздоровела,

И хоть летать покамест не летала,

Но прыгала и какала везде.

И так однажды оказалась в ванной,

Где на полу стоял с водою таз.

В нем плавали цветы (сегодня свадьба

Моей сестры, гульба идет вовсю).

Так вот, она (нет, не сестра, а птичка)

На край уселась. Гладкая эмаль

Коварно ей позволила скользнуть

В пучину вод. Сперва она цеплялась

За стебли ирисов и орхидей,

Обрывки песен пела, но затем

Отяжелевшие от влаги перья

Несчастную от звуков увлекли

В трясину смерти.

МАЛЬЧИК

Значит, утонула!

ДЕВОЧКА

Я назвала Офелией ее.

РОЗЕНКРАНЦ

Девочка, а, девочка, хочешь конфетку? Между прочим, фабрики Крупской изделие.

ГИЛЬДЕНСТЕРН

Какой такой Трупской, старый греховодник?

МАЛЬЧИК В ОЧКАХ

Крупп производил оружие, поддерживал имперские устремления германской военщины и был женат на Большой Берте.

ГИЛЬДЕНСТЕРН

Знавал я одну Большую Берту. Муж у нее, кстати, был маленький, как ваша птичка. Не знаю, в каком тазу она утонула, но если бы вы видели таз Большой Берты…

РОЗЕНКРАНЦ

Кто тут греховодник? О чем ты говоришь, это же дети!

ДЕВОЧКА

Старик, давай конфету. Это «Старт»?

Сегодня лучше подошел бы «Финиш»,

Но помянуть сгодится и она.

Я увела шампанского бутылку.

Разливает. Пробует.

Холодное. От брачного стола

Недалеко до поминальной чаши.

МАЛЬЧИК В ОЧКАХ

Все это мне напомнило одну

Историю.

Все

Рассказывай скорей.

Мальчик в очках

Итак, я жил тогда в Одессе. Мама

Недавно вышла замуж, овдовев

При странных обстоятельствах, и отчим

Был дядя мне. Его я не любил,

Мать упрекал в предательстве отца,

Короче говоря, они решили

Меня отправить в Англию учиться,

Обставив мой отъезд почти по-царски.

Поехал я на яхте по морям

Вдоль побережья пол-Европы.

МАЛЬЧИК

           Что же

Теперь тебе напомнило об этом?

МАЛЬЧИК В ОЧКАХ

Большая Берта. Я с ней был знаком.

МАЛЬЧИК

Ты лжешь. Большая Берта ни при чем,

Ты просто хвастунишка. Может, скажешь,

Что ты любил покойную, как брат,

Точнее, нет – как сорок тысяч братьев?

Что ты готов рыдать, терзаться, биться

И выпить не шампанское, а уксус?

МАЛЬЧИК В ОЧКАХ

Всегда готов! Ты главного не знаешь:

Я принят в пионеры.

МАЛЬЧИК

Что ж ты сразу

Нам не сказал? Мы слушаем тебя.

МАЛЬЧИК В ОЧКАХ

Так вот, пока мы плыли, я узнал,

Что послан я с фальшивым документом

И попаду в полицию скорее,

Чем к английскому берегу пристану.

Когда в порту турецком мы стояли,

Сбежал я и, дойдя до Курдистана,

Был принят в пионеры, а теперь

Я здесь.

МАЛЬЧИК

Все стало ясным наконец.

Так это ты, должно быть, разорил

Гнездо, откуда этот милый трупик,

Еще не научившийся летать,

Однажды выпал? Ты убил отца,

Кормящего малюток червяками?

МАЛЬЧИК В ОЧКАХ

Кстати о червяках. Эти белковые макароны отлично плодятся на кладбищах. Если где-то и существует фабрика Трупской, то это макаронная фабрика. Помню, дело было в Италии…

ДЕВОЧКА

Не ссорьтесь, мальчики, пора копать.

МАЛЬЧИК

Чей это череп?

МАЛЬЧИК В ОЧКАХ

Выяснить недолго.

Я прихватил с собою ноутбук,

Там установлена одна программа:

Параметры введем – сию минуту

Программа нарастит лицо владельца.

Необыкновенно споро выполняет все операции.

Хозяин черепа – терьер йоркширский.

РОЗЕНКРАНЦ

Погодите-погодите. Это же Йорик! Я сам зарыл его лет пять тому. Такой мертвец собачий! Здесь были эти губы, которые я целовал…

ГИЛЬДЕНСТЕРН

Он меня еще обвинял, зоофил несчастный!

ДЕВОЧКА

Не ссорьтесь, мальчики. Уже готово

Утопленницы непорочной ложе.

Оставим на могиле орхидеи:

Красивые – красивой. Спи, дитя!

Спасибо всем, кто в ней участье принял —

И мальчику, и мальчику в очках,

И старикам, что в очереди ныне,

Спасибо, Розенкранц и Гильденстерн!

Сцена из «Фауста»

Кондитерская на Б. Конюшенной

ЛЕВИТАН[5]

Должно без проволочек питься

Вино, прозрачное вполне,

Его хлебнешь – а тут и пицца,

Налейте «Хлебникова» мне.

МАХОТИН[6]

Кто ближе к «Русскому размеру»,

Любовью к родине горя,

Пусть напивается за веру

В белоголового царя.

ПУГАЧ[7]

Сегодня нас немало злили

И ненароком чуть не слили,

Но это, впрочем, пустяки, —

По жилам водочка – теки!

АЛФЕРОВА[8]

А я сейчас еще поддам

И на Катерли[9] в суд подам.

ЛЕВИТАН

Суды – не новость для Катерли,

Но ты – и суд, Татьяна…

МАХОТИН

(подсказывает)

Фиг ли?

ПУГАЧ

А судьи кто? А правда где?

Пока подогревали брашно,

Представил Таню на суде,

И за обоих стало страшно.

ЛЕВИТАН

Молчи о тонкостях суда,

А также трусе, гладе, море,

Давайте выпьем за суда —

На них, не труся глади моря,

Шальные ходят моряки.

Махотин, слово изреки.

Махотин молча выходит.

АЛФЕРОВА

Мне очень нравится Махотин:

Он импозантен, в меру плотен,

Но все мужчины – дураки.

А что, он правда из реки?

ЛЕВИТАН

Не быть Олегу Левитаном,

Когда любезна клевета нам:

Не из реки, а просто речь

Хотел из друга я извлечь.

МАХОТИН

Ну вот, сходил – и ноша с плеч.

ПУГАЧ

Не прикупить ли нам съестного,

А то опять, боюсь я, снова

Договоримся до суда.

АЛФЕРОВА

А вот идет Яснов[10]. С Яснова,

Как с гуся, капает вода.

ВСЕ

Михал Давыдович, сюда!

ЯСНОВ

А вот и я, а вот, а вот и

Устав – последний вариант.

Он посильней, чем «Фауст» Гете,

Нетленней, чем Шекспир и Дант.

ФАУСТ

Кто звал меня?

МЕФИСТОФЕЛЬ

И правда, звали.

ФАУСТ

Что делать нам средь этой швали?

ЯСНОВ

В конце Давид[11] поставил «Vale» —

Ученый малый, но педант.

ФАУСТ

(Мефистофелю)

Людей ты покоряешь видом

Одним, – скажи, что я неправ.

Мефистофель молчит.

Но ты сейчас сражен Давидом,

Почти совсем как Голиаф.

МЕФИСТОФЕЛЬ

Да где Давид? Какой Давид?

ЛЕВИТАН

Не бойтесь, он не ядовит.

МЕФИСТОФЕЛЬ

О как могли вы так подумать!

Мы не боимся никого.

ПУГАЧ

Все, братцы, пьян я. Я пойду, мать

Моих детей меня того…

Уходит

АЛФЕРОВА

Признаться, Пугач мне по нраву,

Манеры лишь его дурны:

Завел себе детей ораву

И не отходит от жены.

МЕФИСТОФЕЛЬ

Мадам, а выпить не хотите ль?

АЛФЕРОВА

Какой приятный посетитель!

ЛЕВИТАН

Ну что ж, пожалуй, пейте с нами.

МЕФИСТОФЕЛЬ

Пошла потеха из потех.

Вина – мужам, ликера – даме,

Приличной закуси на всех!

ЛЕВИТАН

Вина? Ну нет, клянусь проводкой,

Питаюсь не вином, а водкой.

МАХОТИН

И я бы, как и прочий people,

Конечно, водочки бы выпил.

ЯСНОВ

Илья Олегыч Фоняков[12] —

Знаток французских коньяков.

Я, тоже будучи поэтом,

Хотел бы с ним сравниться в этом.

МЕФИСТОФЕЛЬ

А дама? Что нам скажет дама?

АЛФЕРОВА

Не откажусь я от «Агдама».

МЕФИСТОФЕЛЬ

Эй, кельнерша, откройте фортку

И принесите мне отвертку.

Ему приносят коктейль

Не удивлялся до сих пор так:

Таких не видывал отверток.

Несите, если есть, сверло.

Приносят. Сверлит

Пусть в заведении питейном

Теперь текут коньяк с портвейном

И водка, а для нас – «Мерло».

Проходит несколько часов

АЛФЕРОВА

Прекрасен мира окоем,

Давайте песенку споем.

ВСЕ

Яблоня качнула веткой,

Пьяной, как вишня,

Нас двенадцать за беседкой,

Каждый третий – лишний.

Под столом лежит хозяйка,

На столе – бутылка.

Ты сходи к плетню, узнай-ка,

Где твоя милка.

И летают, точно пули,

У гостей руки,

Жаль, солонку звезданули

Бабкину, суки.

ЯСНОВ

Не будем доводить общенье до интима,

До паузы немой.

Весь горизонт в огне, и ясен нестерпимо,

Я ухожу домой.

Уходит

АЛФЕРОВА

Яснов мне нравится ужасно,

На сердце руку положа,

Признаюсь вам… Протяжно «Ясно!» —

Кричат в Мадрите сторожа.

Такая лирика повсюду,

(Мефистофелю)

Плесни чего-нибудь в посуду.

ЛЕВИТАН

Я выпил все. Морской привет

Всем, кто копытны и двуроги:

Тому со мной не по дороге,

Кто любит тьму и гасит свет.

Уходит

АЛФЕРОВА

Мне дорог Левитан не с водкой,

Мне дорого его перо,

Когда он «Март» рисует сводкой

Советского Информбюро.

МАХОТИН

Фонтан с напитком – это чудо,

Но он, мне кажется, иссяк.

Я прямо ухожу отсюда

И спорю, что впишусь в косяк.

Вписывается

АЛФЕРОВА

Мне очень нравится Махотин.

Я это, впрочем, говорила.

Плесните мне скорей портвейна,

Эй, Фауст, птичка, ты не спи здесь.

Мои поклонники не знают[13]

И искажаются блаженством,

Перцовку пьют под колбасу.

Цветет чугунная ограда,

Когда она, вниманью рада,

Над пролитой бутылкой пива

Латает дырочку в боку,

Не брать бы вовсе ручку в руки

Любым из нас, кто знает толк.

Занавес

Романтический диалог о красоте

Фрагмент

Говорит подруге Перси:

«Мэри, будущая Шелли,

Отчего твои так перси

И уста похорошели?»

Отвечает Мэри: «Биши!

Не скреби меня по коже.

Посмотри немного выше,

Ведь глаза прекрасны тоже!»

…

Швецкая баллада

Ура! Мы ломим. Гнутся шведы.

И все на наш редут.

Все началось со шведской спички.

Разжег огонь я по привычке,

Поставил на плиту

Кастрюлю со вчерашним супом,

Чтоб, насладясь куриным трупом,

Подумать с видом самым глупым:

Балладу наплету.

Я не наплел и пары строчек:

Под потолком жужжавший летчик

Мутил мне мысли все.

Но, находясь в припадке духа,

Я осознал, что то не муха

Мне изнасиловала ухо,

А Карлсон на гусе.

Под лампой Акка Кебнекайсе

Кричала весело: «Покайся!» —

И надрывался Нильс.

И фрекен Бок, танцуя шало,

Меня о чем-то вопрошала,

Ей, кажется, гора мешала

Использованных гильз.

Ну да, конечно. Шла Полтава.

Звучали выстрелы картаво,

Одолевал синдром.

И у шатра больного Карла

Бесился бородатый карла,

И пушка, прочищая жерло,

Отхаркнула ядром.

Я думал: разделить бы бред с кем,

Но все в округе стало шведским,

Такие, брат, дела,

Что, шведской тройкой признан лохом,

Я, к шведской стенке пятясь с охом,

Вдруг захотел сходить горохом

От шведского стола.

Но, русского стола отведав,

Забуду разных прочих шведов

До самого конца.

И стану спрашивать сурово,

Что отличает кровь от крова

И кровью налитое слово

От красного словца,

Двенадцатого от Второго,

И карлика от Топорова[14],

И шведа от швеца.

Баллада о петухе

Петух сдавал однажды кросс,

Показывая прыть,

Взбежал он прямо на навоз

И начал оный рыть.

И гусь какой-то произнес:

– Его ведут казнить.

Глагол времен, металла звон —

Не все ли нам равно;

Он жив, а все ж пойдет под нож,

Иного не дано.

Но поднял стон малютка Джон

Жемчужное зерно.

Он голосил что было сил:

– Зачем его казнят?

Казните маленьких ягнят

И сереньких козлят,

Топите слепеньких котят,

Что гадят, где хотят.

Молчит петух, и взгляд потух,

Он позабыл про кросс,

А бедный Джон, что погружен

По темечко в навоз,

Пошел на дно и как зерно

Оттуда не пророс.

Мы все топили, как могли,

Своих подруг и жен,

Ведь может быть любой из нас

Любимой раздражен.

Но не пускайте петуха,

А прите на рожон.

Пусть мир в огне, но если мне

Любимая верна,

С ней заодно уйду на дно

И даже глубже дна,

Туда, где жареный петух

Прошел путем зерна.

II. Шаг в сторону

Мышка

Акрооктавы

Мы осторожно выползли из пред-

Ыдущего без видимых последствий;

Шутили, нанося случайный вред —

Кабину лифта поджигая в детстве.

А судьи кто? За давностию лет

Будь обвинен хотя бы в людоедстве —

Едва ль услышу, что твердят дядья,

Живу – и все, и сам себе судья.

Артист лопаты знает быт лопат,

Лопате ж быт артиста неизвестен.

Активно практикует аллопат

Хотя бы потому, что практик есть он.

Весной ослабевает снегопад —

О нем рассказ особенно уместен.

Свяжи ничем не связанные факты,

Терзай перо, и все равно дурак ты.

Источники, как следует, порой,

Копай всерьез, насколько силы хватит;

Открытия случаются порой:

Морочь людей, пока Кондрат не хватит.

Момент, когда проклюнется герой,

Аорту вдохновеньем перехватит, —

Хорош, да только вопреки ему

Не нужен ты нигде и никому.

Угомонись, отодвигая груз

Любви, надежды, славы (только тихо),

А то они, терзая слух и вкус,

Язвят, как новогодняя шутиха.

Историю наматывай на ус,

Что умирал от скромности и Тихо

(Который Браге) на банкете, в Праге.

Он, кстати, чушью не марал бумаги.

Угомонись, и так уже звенит

Поземка закоулками квартала.

Агония несчастных аонид,

Летящих наискось и как попало,

Отозвалась в бессмысленных на вид

Икринках снега, падающих шало.

Российских муз нерадостный пролет

Артачиться поэту не дает.

Заткнись и пой – врастай в оксюморон,

Будь патриотом – езди в Баден-Баден,

И ангелов ищи среди ворон,

Лады перебирай, но будь неладен,

Останься жить на случай похорон,

Смотри на век, рассчитывая на ден-

Ь (тут мягкий знак торчит на переносе…

           )

Глуптеты

Как глупы те, кто глуп, как те, кто глупы,

А также те, кто смотрит сквозь стекло

Какой-нибудь двояковпуклой лупы

И видит: мир туманом облекло,

И всюду трупы.

Как глупы те, кто полон оптимизма,

Вдыхая испарения с реки

И рассуждая: призма, мол, харизма,

И от чего мы больше далеки —

От православья или эллинизма.

Как глупы те, кто, не купаясь, тонет.

Попал в струю – не выбраться из струй.

И кто про что, барахтаясь, долдонит?

А крест и надпись украшают буй:

«Он не был понят».

Как глупы те, кто пьет без передышки

И напрягает почки, печень, пуп.

Но кто сыграет с рюмкой в кошки-мышки

И разольет, не донеся до губ, —

Тот больше глуп.

Как глупы те, кто делает зарядку,

Кто поутру пускается вприсядку,

Вокруг квартала чапает бегом, —

Уж лучше бы, как все, стрелял десятку

И шел опохмеляться с матюгом.

Как глупы те, кто косы с опохмелки,

И у кого белки почти как белки,

Точней, зрачки в белках, как в колесе.

Детали отвратительны и мелки.

Как глупы те… Короче, глупы все.

Как глупы те, кто курит анашу,

Глаза от удовольствия зажмурив.

Верлен любил такого юно-шу.

Но анаша – не лучшее из курев,

И наркоманов я не выношу.

Как глупы те, кто всем подряд дает

Понять, как озабочены моралью

Общественной. Серьезен идиот

И открывает вечно даль за далью,

И пыль над былью облаком встает.

Зачейки

* * *

Зачем-зачем? – так Ерофеев

Интуитивно вопрошал,

Когда, страдая от злодеев,

Ступени кровью орошал.

* * *

Зачем крутится ветр в овраге

Забора серого позадь,

Когда поэту на бумаге

Все то же можно показать?

* * *

Зачем старается философ,

Вопросы задает, дебил,

Когда на суть его вопросов

В «Туннеле» Кафка болт забил?

* * *

Зачем крутится ветр в анале?

К чему нам покупать фестал?

Когда бы ветры не воняли,

Никто б и спрашивать не стал.

* * *

Зачем крутится ветр в овраге,

О чем ты воешь, ветр ночной,

Когда убоги мы и наги

Пред этой жизнью сволочной?

Лимерики

* * *

Большевик из-под города Гродно

Вдруг повел себя антинародно:

Вопреки естеству,

Он примкнул к меньшинству

И по мальчикам ходит свободно.

* * *

Гастролер из-под города Вентспилса

Прямо в опере на диксиленд сбился;

Как-то, будучи в Ницце,

Оказался в больнице,

И диагноз такой, что клиент спился.

* * *

Черносотенец из-под Рязани

Как-то сделал себе обрезанье,

А дорога еврею,

Всем известно, на рею,

Так с тех пор и висит на бизани.

* * *

Лысоватый студент из Казани

Пил швейцарское пиво в Лозанне,

А коллега-грузин

Среди русских осин

Попивал «Хванчкару» с «Мукузани».

* * *

Один англичанин из Лидса

Любил хулиганить и злиться.

Не найдя туалет,

Он достал пистолет,

Но ему помешали излиться.

* * *

Губернатор из города Вятки

Презирал подношенья и взятки,

Ездил в Английский клоб,

А судьба его – хлоп,

Только точка осталась на ватке.

Губернатор другой – не из Кирова ли? —

Брал у всех – у убогого, сирого ли,

И считался приличным,

Да попался с поличным,

И с тех пор его не финансировали.

И т. д

* * *

У маленькой Тани пропал аппетит.

Таня надулась и молча сидит.

Губки надуты, щечки и нос…

Пробовал папа новый насос.

* * *

Маленький мальчик уроки учил.

Думал помыться, воду включил.

Маленький мальчик сделал напор:

Ищут по трубам его до сих пор.

* * *

Как погромщика увидишь,

Мой усталый бедный брат,

Обратись к нему на идиш,

То-то малый будет рад.

* * *

Один уполномоченный

Под дождиком намок,

Потом упал, намоченный,

А встать уже не мог.

* * *

Если облым чудищем облаян,

Если еле спасся от собак, —

Значит, ты проходишь как хозяин,

Потому что ты хозяин как.

Мужчина и дети

Увы, не нанду я, не эму,

В песок зарыться не могу.

И оттого такую тему

Отдал бы с радостью врагу.

Но пусть уж я свалюсь в отрубе,

Такая жизнь не дорога.

Все бесполезно: в «Пенсил-клубе»

Я не найду себе врага.

Уж так и быть, начну не глядя,

Пока не кончился завод.

Кто за меня напишет? Дядя?

Так он в Германии живет.

Ну да, так вот. Мужчина – это,

Что в темноте, что на свету,

Предмет. Полезнее предмета

Вы не отыщете в быту.

И в этом бытовом предмете

Такое держат вещество,

Что даже маленькие дети

Бывают только от него.

Оно содержится в приборе,

В какой-то сумке на ремне.

Оно при Саше[15], и при Боре[16],

И даже, кажется, при мне.

Но, думаю, неправы те, кто

Все сводит только к одному,

Ведь кроме этого эффекта,

Предмет еще имеет тьму.

Нет, он не то что тьму имеет, —

Достоинств, я имел в виду, —

Он много всякого умеет,

Об этом речь я и веду.

Ему действительно по силам —

Такой он редкостный предмет —

Быть педагогом, педофилом

И массой разных прочих «пед».

Он педель, педиатр, педолог,

Педант, нажавший на педаль,

Но если век его недолог,

Его нисколечки не жаль.

И если стал он невменяем

И не туда повел строфу,

Его легко мы заменяем,

Пускай другой стоит в шкафу.

Поговорка

В огороде бузина,

На путях – дрезина.

В темный лес увезена

Юная кузина.

А кузен ее мгновенно

Разводить пошел костер.

Очень скоро у кузена

Не останется сестер.

Ибо друг за другом следом

Уничтожены они.

Ничего, что людоедом

Быть опасно в наши дни,

И назло годам и бедам

Много есть еще родни.

Помнишь ли про тестя,

Что зажился в Бресте?

Хочешь в Минск за тещей,

Хоть и очень тощей?

Может, съездишь ты в Саратов

И побалуешь живот?

Там шурьев-дегенератов

Целый выводок живет.

…

Не останется нигде —

Вновь на поезд сядь-ка:

Тетка есть в Караганде,

А в Киеве – дядька.

Бессмертие

Таня плачет, Таня стонет

По причине неудач.

– Таня, видишь, мяч не тонет:

Он бессмертен, этот мяч.

Таня выслушала речь, но

Лишь усиливает вой.

– Таня, Таня, он живой, —

Говорю я ей сердечно.

Только как втолкуешь Таням,

Льющим слезы с утреца,

Что сейчас мы им достанем —

И отнюдь не мертвеца —

Долбофона, быдлоема,

Сон которого глубок,

А умытый колобок,

Свежий после водоема?

Мы вернем тебе смутьяна,

Будут всюду тишь да гладь,

С этим мячиком, Татьяна,

Не стесняйся залетать

В окна, двери ли, ворота,

В баскетбольное кольцо…

Тут улыбка на лицо

Села Тане отчего-то.

Таня мячик хлоп на вертел —

Мячик пукнул, и того…

Значит, кто-то обессмертил

Недостаточно его.

III. Другая здесь

Вован, соперник Эраста

(«Богатая Лиза»)

Друзей, слетающихся роем

На мой роман, как на бревно,

Теперь с еще одним героем

Я познакомлю все равно.

Приехав в Петербург когда-то,

Он всех любил любовью брата

От пяток и до головы

И слыл нежнейшим из братвы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Неформальное объединение петербургских литераторов.

Вернуться

2

Анатолий Севрюгин – друг автора.

Вернуться

3

Валентин Бобрецов – петербургский поэт.

Вернуться

4

Владимир Серебренников – петербургский поэт.

Вернуться

5

Петербургский поэт.

Вернуться

6

Петербургский детский писатель.

Вернуться

7

Автор книги «На дружеской ноге».

Вернуться

8

Петербургский поэт и писатель.

Вернуться

9

Ленинградская писательница.

Вернуться

10

Петербургский поэт и переводчик.

Вернуться

11

Давид Раскин – петербургский поэт.

Вернуться

12

Ленинградский поэт.

Вернуться

13

С этого момента и до конца монолога все строки заимствованы из разных стихотворений Т. Алферовой.

Вернуться

14

Виктор Топоров – петербургский критик и переводчик.

Вернуться

15

Александр Гуревич, петербургский поэт.

Вернуться

16

Борис Григорин, петербургский поэт.

Вернуться